Часть 6
8 марта 2022 г., 08:54
Примечания:
Автор не умер и работа пишется, пусть и крайне медленно. Но жизнь налаживается, может и частота обновлений тоже наладится? Всем чмок.
Питер, воодушевлённый новыми данными, рассказывает ему об одном очень важном деле, а дело это касается исчезновения Стива Роджерса ака Капитана Америка из мира живых в мир переместившихся в бездну забытья героев. Стефан столь сильно был занят собой, что столь громкие новости попросту обошли его стороной.
Посему сейчас он выглядит действительно ошарашенным. Ему даже не приходится строить на своём всё ещё бледном лице удивление, потому что оно рисуется на нем само собой.
Он… удивлен. Нет, он ошарашен. Обескуражен. Он не знает, что можно добавить и что можно подумать. Волна несоизмеримого гнева поднимается по пищеводу ядовитой желчью, дрожащие пальцы обретают силу и сжимаются в кулаки. Он в бешенстве.
— Ты сейчас прямым текстом говоришь, что Стив на самом деле… смылся в прошлое?
— Да, сэр… Док. — Питер моргает и потирает покрасневшую на нервной почве щеку. — Я говорю вам, что Профессор Халк, то есть Брюс… создал ещё одну машину времени, и эта машина времени позволила им исправить все те возможные разрывы, которые могли быть вызваны отсутствием Камней Бесконечности. Это, конечно, логично, но вы ведь понимаете, что это… нечестно? Что у них была возможность…
Питер замолкает, смотрит своим этим фирменным взглядом оленёнка Бэмби, при этом невинно кусая нижнюю губу. В его карих глазах отражается весь мыслительный процесс самого Стефана. Стефану становится не по себе. Правильно ли он поступает, что заставляет мальца чувствовать всё это? Знать, что чёртов герой, спасший мир от сумасшедших нацистов, в самом деле является тем ещё засранцем? Может быть, он посчитал нужным на пепелище чужой жизни, жизни двух самых близких людей Тони построить свою, чтобы она ярко пылала? Но где же тот самый гуманизм? Где же то самое выверенное временем и чёткостью размышлений «мы не размениваемся жизнями»?
Если можно было вытащить Камни из прошлого, значит, из прошлого можно было вытащить и… умерших, но в прошлом ещё живых.
Встаёт вопрос: почему все эти так называемые супер-блять-герои, сердобольные владельцы мира под ногами, решающие, кому конкретно умереть, а кому жить, не подумали о том, чтобы вытащить Тони из прошлого? Вытащить перед щелчком? Вытащить буквально за минуту? Это ведь всё ещё прошлое, и их настоящее прошлое не изменилось бы, как не изменился мир после ухода Стива. Для всех остальных это было.
Более того, почему сам Стефан не подумал об этом. Почему первым делом не пошёл выяснять, где эта чёртова машина времени, где чёртов Брюс, где все эти чёртовы вероятности счастливого исхода. Почему.
Настоящее же с каждой секундой бега вперёд становится прошлым, но оно ведь не стирается из воспоминаний, не стирается из уже случившейся истории всех её участников.
Для них Тони мог бы жить.
Да, он потерял бы какое-то время из их прошлого и своего будущего после смерти, но это же так легко наверстать. Так легко показать и рассказать, тем более временной разрыв, судя по всему, был минимальным, и можно было обойтись малой кровью.
Горло сдавливает будто бы железным обручем. Стефан протирает глаза двумя руками, надавливая на закрытые веки, чувствуя пульсацию давления в белках, и тяжело вздыхает. Питер всё это время молчит, видимо, так же, как и он, пытаясь осознать, к чему это всё ведёт и к чему это вело ещё тогда. Да, малыш Питер, жизнь несправедлива.
Кто-то находит в себе силы вернуться в прошлое, сломав несколько жизней, а кто-то, исходя из гуманных побуждений, не предлагает самый логичный исход из всех.
Может, всем на самом деле было плевать? Стефан не знает правду и, честно говоря, не стремится её узнавать. Слишком это всё… слишком.
— Я знаю, как это может прозвучать, Питер, но ты ведь понимаешь, почему мы всё это делаем? — Стефан открывает глаза и вглядывается в мальца очень внимательно, будто пытаясь пролезть под кожу и ощупать слой жира, мяса, кровеносной системы и спрятавшихся в глубине костей, чтобы точно понять, что мысль отпечатывается очень глубоко, как время отпечатывается на внутренней части истекающих соком пней.
Как код крови. Как генетическая предрасположенность. Как неизбежное.
Иногда под его взглядом сжимались, уменьшались в размерах, стараясь быть как можно неприметнее, но Питер делает невозможное. Он расправляет плечи и так широко улыбается, что у Стефана ломит челюсть.
— Мы собираемся вытащить мистера Старка из прошлого.
Слова эти провисают в воздухе, как тарзанка на покосившемся дереве. Дерево покосилось, корни наружу, ветка пошла трещиной, но тарзанка всё ещё крепко держится. Стефану нравится подход мальчика — открытый, чистый и удивительно тёплый. Словно бы всю свою жизнь они оба шли именно к этому моменту. Осознать все риски и принять правду — их реальность продолжится лишь тогда, когда они сделают всё возможное и также невозможное для того, чтобы вернуть жизнь человеку, который делал их счастливыми одним своим присутствием в этом мире.
***
— Я расшифровал послание мистера Старка. — Взмокший от длительной работы Питер отрывается от клавиатуры и голограмного экрана. Он сжимает в руках уже третью кружку крепкого чая, давно остывшего, и перекатывается на стуле, отчего у Стефана в желудке становится странно холодно, будто он сейчас вывернет всё его содержимое наизнанку. — Ты бы так не крутился, у меня последнее время с вестибулярным аппаратом не всё в порядке, — устало бормочет, поглядывая на летающего под потолком Леви. Вот уж кому не чужды радости, даже когда атмосфера ужасающе гнетущая. Признаться себе, что настал момент икс, Стефан может, хоть и с трудом, однако ему всё равно страшно. Чертовски страшно. Будто сейчас он сделает прыжок в никуда, а из этого никуда обратного пути никогда не было и уж точно не будет. Давай, думает он, возвращая пытливый и не менее уставший взгляд Питеру. Хоть ты-то будь мужиком. Питер сглатывает. На его мальчишеском лице возникает эмоция, которая Стефану очень хорошо знакома. Эйфория с ноткой совершенно непредсказуемого безумия. Пальцы его замирают над кнопкой. Он колеблется. Колеблется и Стефан. Что будет, если они вернут Тони? Сможет ли он стать хоть на йоту ближе к нему? Ближе того, что у них было в столь короткий срок до встречи в парке? Ему это кажется невозможным. Но он готов. Он действительно готов просто знать, что Пеппер и Морган счастливы. Что Тони счастлив. Из-за этого будет счастлив и он. Питер вдавливает пальцы в кнопку. Свет на мгновение потухает, генератор издает чавканье и хриплое кашлянье, а потом мастерская вновь оживает. Голограмма меняет свой вид, трансформируется буквально на глазах, и Стефан видит. Стефан тоже включается. — Я знал, что оставить подсказку не будет лишним. — Голограмма Тони становится больше в размерах, пока не усаживается на край стола и не опирается ладонью о столешницу. Эта запись… какая-то необычная. Интуитивное распознавание обстановки? Или они с Питером бредят? Взгляд на мальчишку дает ему понять, что такое бывает, что с Тони Старком бывает и не такое. Стефан натянуто усмехается. — Если вы это смотрите… — Взгляд голограммы проходится по Стефану и Питеру будто живой. — Значит, я мёртв, и вы, по своему обыкновению, как всякий настоящий супергерой, желаете всё исправить. Знаю… знаю. Я говорил про конец пути и всё такое прочее, но также я знаю, что пять лет — это не предел. Что рефлексия, боль и утрата — это не предел для моих близких. Питер хватается за край стола. Леви подлетает ближе, опасливо взмахивая полами. Стефан, кажется, перестаёт дышать. В его светлых глазах отражается голубоватое свечение голограммы. Этот свет напоминает ему о реакторе. О глазницах забрала. Он жмурится, слушает дальше. Тони говорит, что им нужно сконструировать свою машину времени, говорит, что им будет полезно его финансирование, и говорит, что все необходимые данные окажутся на компьютере, как только он растворится в небытие. Как только запись закончится. Стефан выдыхает. Сорвано и потерянно, будто эта маленькая компьютерная штука подарила ему надежду, но своим исчезновением вновь вернёт всё к обратному. К душевным мукам, отсутствию энтузиазма и терпкой, нескончаемой боли, которую он каждый день выпивает из толстостенного бокала, смешивая с Джеком. — Это сложно, — тем временем продолжает Тони, едва заметно ухмыляясь. Кажется, в этих ненастоящих глазах есть настоящее — чувство победного завершения. Стефан чувствует его, Стефан мысленно пропускает его через сетку из рёбер, ближе к сердцу. Ему это нужно, как нужен допинг спортсмену или как героин — наркоману. Стефану нужен Тони и его искристый, безумный и неудержимый взгляд. Буйство стихии. Очарование момента. Питер прочищает горло и отъезжает на стуле подальше от стола. Он шмыгает носом, но Стефан не заостряет на этом внимание, ведь каждый справляется со своей болью так, как он умеет с ней справляться. В конце концов, Питер ещё ребёнок. Питеру ещё многому предстоит научиться, и эта ситуация как нельзя кстати показывает, что он способный. — Но вы справитесь, если будете работать мозгом. В физике нет ничего невозможного, а то, что когда-то таким казалось… было открыто мной. Или Пимом. Голограмма замирает. Губы Тони улыбаются так же, как и глаза, которые вместо карих сейчас темно-синие. Голограмма делает вздох, говорит «спасибо» и исчезает, оставляя после себя неприятный привкус горькой конфеты, которую по случайности решили сбагрить на Хэллоуин, потому что никто не желает травиться.***
Пока Питер занимается закупкой необходимого оборудования, Стефан забивает холодильник, чтобы мальчишке было чем питаться во время работы. Он чувствует острую нужду в заботе о нём, пока Тони нет рядом и пока Мэй думает, что он путешествует по Тибету, постигая дзен и пробуя себя в йоге. Пока Питер делает всё, для того чтобы сохранить их планы в тайне, Стефан пространственно размышляет о правильности их решений и действий. Может быть, Брюс не отказался бы им помочь, узнай он, что они затеяли? Но, с другой стороны, если мысль о спасении Тони не была озвучена тогда, когда возможность была на виду, почему это должно случиться сейчас? Учитывая то, насколько принципиально и жёстко отреагировал на его затею Роуди, идея сказать об этом кому-то ещё кажется ему поистине провальной. Получать в морду вновь… он не боится физической боли. Страшнее знать, что это нужно только им двоим и что даже Пеппер считает его сумасшедшим при всех обстоятельствах, что их связывали. К слову… а мог ли Тони за эти пять лет рассказать об их интрижке? Мог ли он, чувствуя груз вины за случившееся на Титане, подумать, что их встреча больше никогда не случится и можно сдаться с повинной, чтобы наконец обладать кем-то одним и принадлежать кому-то одному? Ностальгия и всё вот это, что касается сантиментов, рефлексии и широкого раззявленного рта под ногами, всегда ходили за Тони по пятам, как наблюдают за всем сущим глаза звёзд, висящих высоко-высоко в небе. Их не стереть даже тучами и пушистыми белыми облаками — они всё равно прячутся там, под ними. Это как пытаться убрать из истории войну, зная, что был такой человек Адольф Гитлер. За этими размышлениями и движением вперёд проходит пара дней. Стефан всё-таки не выдерживает и начинает гуглить доступный номер телефона Профессора Халка. Сеть очень сильно отличается от магии. Тот его безумный порыв с Ликами Смерти всё ещё даёт о себе знать, и потому он действует методами Тони, не стремясь растрачивать магию. Магия — полезная штука, когда она используется по назначению. Номер через несколько минут сёрфинга виртуальной реальности оказывается вбит в телефонную книгу. С этой идеей Стефан кружит по холостяцкому дому Тони Старка ещё несколько дней, пока не сдаётся окончательно на поруки своей совести. Утаивать от близких друзей Тони правду никогда не входило в список его первоочерёдных задач. Он должен быть честен как с ними, так и с самим собой, а вот то, что идёт от них, — это уже личный выбор каждого, чем конкретно пятнать свою совесть. Гудки. Тяжёлые, разбивающие мрачные мысли, но загоняющие в очередную пучину сомнений. Они как пена у морского берега, едва касаются обнажённых пяток, ждут, когда ты наконец свалишься в воду спиной и поплывёшь далеко, к самому горизонту, где солнце облизывает край света. Волнительно. Он не должен бояться за свои действия, пусть Роуди и озвучил ему один из наиболее точных вариантов, почему он это делает и почему хочет это делать. — На линии, — раздаётся глуховатый голос Брюса. Стефан подбирается, как дикая кошка, готовая к броску. Когда последний раз он занимался своей работой? Работой Верховного Чародея, обещавшегося сохранять мир и покой в их плоской реальности? — Брюс, привет, — всё-таки говорит Стефан и прочищает горло, впервые за эти несколько дней жалея, что отказался от выпивки — на пьяную голову говорить о подобном было бы куда проще. — Это Доктор Стрэндж, и я звоню тебе по важному вопросу. На другой стороне провисает тишина. Стефан буквально всем своим нутром ощущает, как линия связи между ними натягивается в толстый и тугой жгут. Неподъёмный груз укладывается сверху. Стефану кажется, что Роуди предупредил Брюса. Если Роуди предупредил Брюса, значит, частицы Пима, как и возможная помощь Брюса, ему с Питером могут стать недоступны. Это ощущение походит на перекрытие потока воды дамбой. Вроде как она создана для того, чтобы оберегать, а на деле же… — Привет, Док, — отвечает Брюс и тоже прочищает горло. Стефан третьим глазом видит, как Брюс прикрывает веки и как оглаживает свободной от телефона рукой разложенные на столе папки с документами. Сейчас он вздохнёт. Брюс вздыхает. — Я рад тебя слышать, Док! — говорит искренне, но веет напряжением, глубоко запрятанным. — Ты, наверное, уже догадался, по какой причине я тебе звоню? — Стефан сразу переходит к делу, не желая тратить время на бесполезные расшаркивания. — Да, Роуди мне звонил, сказал, что ты меня ищешь, а раз ты ищешь, то ты всегда находишь. — Всё верно, Брюс. Всё верно. И раз уж мы с тобой предельно честны, ты прекрасно знаешь мой следующий вопрос. Не так ли? Стефан не замечает, как в проходе на кухню замирает Питер, не замечает и его потемневшие глаза и заострившиеся черты лица. — Я… Понимаешь, Стефан, я… — На том конце молчат, как молчат и здесь. Стефан внимательно слушает тишину, выжидает прыжка. — Я разобрал машину, чтобы подобная мысль… твои желания… твоя обсессия… не посещала чужие головы. Я думаю, что всё то, что случилось с Тони… так и должно оставаться случившимся. Стефан прикрывает глаза. Стефан вновь чувствует, как у него из рук вываливается всё только что собранное в них. И лучше бы эти метафорические руки дрожали так же, как реальные, чем всё происходило вот так. Под отказом от согласия, от которого зависело всё предприятие. Всё их с Питером дело. Ведь этой проклятой машине времени нужны частицы Пима, которые просто так не добыть. — Хорошо, Брюс, но знай, когда у меня всё получится, в глаза смотреть ему буду не только я. Стефан без зазрения совести обрывает вызов, устало бросает телефон на столешницу и упирается в неё ладонью. Только теперь он замечает чужое присутствие. — Давно ты здесь? — Моё паучье чутье никогда не подводит, сэр. — Питер усмехается сам себе и складывает руки на груди, мгновенно закрываясь. — Получается, что мы в заднице. Этот факт звучит так забавно в суете жизни, продолжающей бежать с неотвратимой скоростью мимо них, что Стефан не может сдержать ответной усмешки. Но разве эта задница больше всех прочих? Он так не считает. Стадии отрицания гибели Тони наконец пройдены, пусть и совершенно непоследовательно, что теперь сочетание всего пережитого с тем, что только впереди, в смеси с энтузиазмом и воодушевлением кажется ему новым началом. — Кто, если не мы, будет пытаться, Питер? — Стефан поднимает на него тёплый взгляд. В его серых глазах могли бы рождаться вселенные, но сейчас там маленькое поле, на котором только-только прорастают ростки надежды, которую он вскармливал несколько месяцев, сам того не замечая. Тони очень умный, Тони знает, как сделать с ним это, и знает, куда нужно жать, чтобы подтолкнуть в правильном направлении. Если частицы Пима недоступны ему для путешествия во времени, он найдёт способ, как обойтись без них. Этой идее несомненно нужно полежать. В конце концов, он Верховный Чародей, один из самых сильнейших магов Вселенной, и он выбирался из неурядиц пострашнее, чем отсутствие необходимого для выполнения задачи материала. Всё получится. Если не сегодня, то получится завтра. — Предлагаю тебе… — Стефан вздрагивает и смотрит на телефон, издавший короткий звук оповещения — смс-ка. Он заглядывает в экран, не касаясь средства связи, и видит имя написавшего сообщение и короткий текст с извинениями. Кажется, в этом мире титанические плиты всё ещё сдвигаются. — Сэр? Это мисс Поттс? — Питер подходит ближе, стараясь заглянуть Стефану через плечо, но Стефан оказывается быстрее — он прячет телефон в карман толстовки и улыбается уголками губ. — Как ты смотришь на то, чтобы сделать перерыв? Питер непонимающе моргает на него, но Стефану, в принципе, и ответа не нужно. Тёмные мешки под его такими же тёмными глазами говорят куда громче додумок.***
Санктум этим днём выглядит чище и светлее, чем обычно. Стефан не забывает обращаться к своему внутреннему голосу, как не забывает он обращаться во взгляд третьим глазом, приглядывая за обстановкой вокруг. Стефан вдруг чувствует вкус давно ушедшей жизни, потому что постройка машины времени движется полным ходом. Для Мэй Питер возвращается из Тибета с багажом невероятных знаний от Верховного Чародея. Верховному Чародею, впрочем, приходится жертвовать своим желудком для успокоения Мэй, с видимым и напускным удовольствием съедая приготовленный её заботливыми руками пирог с яблоками. Песочное тесто хоть и кажется ему приятным на вкус, всё же оказывается слишком сладким. Допрос Верховного Чародея тоже проходит безболезненно, хотя и Питер и Стефан изрядно нервничали. Зато теперь Питеру можно отлучаться на более длительный срок, ведь учёбу по факту он не пропускает, так как Верховный Чародей умеет открывать порталы из любой точки мира. Мэй в свою очередь довольна патронажем Верховного Чародея над своим племянником, потому что тот с лёгкостью искусного фокусника отменяет сделанное не так давно признание Мистерио, стирая это открытие тайны личности до лучших времён. До тех времён, пока сам Питер не будет готов открыться миру как дружелюбный сосед. В общем-то, пока они очень даже попадают в ритм жизни, несмотря на удручающее чувство потери, что каждый день скрежещет распахнутыми ставнями и давит взмокшими простынями на шею, когда приходится вырываться из кошмарных сновидений. Но сегодня Санктум выглядит приветливым и ждущим. Он, как и Стефан, как и Питер, и даже Вонг, расцветают в ожидании гостей, прохаживаясь вдоль и поперёк кухонного стола, изредка отходя к плите и делая необходимые действия по рецепту из поваренной книги давно почившей матушки Стефана. От этой чистоты и света всё кажется непонятным и размытым, совершенно новым. Стены затихают и больше не стонут разными голосами, переговариваясь друг с другом и не тревожа Стефана своей болью. Полы почему-то отказываются скрипеть, даже ступеньки сегодня молчат. Стефану кажется, что весь Санктум — это ожившее из легенд существо, которому нужно вдохнуть света от искреннего и чистого, вечного. Звонок раскрывает клоаку волнения, но Стефан не даёт себе провалиться в неё. Он распахивает дверь перед Пеппер и Морган, глупо улыбаясь девочке. Из-за его спины выглядывает Питер и машет обеими руками, готовый сию секунду сжать малышку Морган в объятиях и, как думает сам Стефан, никогда больше не отпускать. Он же в этот момент ощущает всепоглощающее тепло. Сам того не сознавая, он существует и тянет с поиском замены частиц Пима по этой причине. Когда вернётся Тони, всё, что у него есть сейчас, поменяет полюса. И то, что могло бы быть с ним, никогда не случится. Стефан приглашает гостей внутрь своего дома. Теперь это общее на всех место. Теперь он учится справляться не в одиночку, не грызть себя за горе один на один, а быть на виду и делиться. — Питер! — громко говорит Морган, устраивая вираж за ним. — Сегодня ты расскажешь мне сказку? — Конечно, — смеется Питер, влетая в кухню и давая ей на себя запрыгнуть. — Сколько захочешь. Я недавно выучил одну. Или две… а может, все три? Пока дети увлечены не взрослыми, Стефан ухаживает за Пеппер. Он усаживается рядом с ней и смиренно смотрит за разрушенным Пончиком из Лего, прежде чем уткнуться взглядом в её глаза и кивнуть, откладывая все глупые оправдания на потом. — Я рад, что вы понимаете, как нам всем это важно, — говорит он тихо, вкрадчиво, будто боится хоть одним своим словом навести на воспоминания о той двусмысленности, что звучала в домике у озера. Но между тем он прекрасно знает, что она думает об этом всё время и задаётся вопросом: почему? Точно так же, как и он. В этом они на одной стороне. Здесь нет смотрящего из всех углов Тони, растянутого на цветной плёнке фотографий и запертого в металлических стильных рамках, здесь не пахнет счастливой семейной жизнью, здесь практически не ощущается его присутствие, и поэтому Стефану легко думать. Он на своей территории, всё остальное зависит лишь от него, и у них есть время поговорить, пока дети заняты друг другом, а Вонг занят готовкой. — Вы ведь знаете, что было между Тони и мной? Стефан идет ва-банк, и по тому, как меняется выражение лица Пеппер и какая боль отзывается в её голубых глазах, он понимает, что она действительно знает, а не играет с ним, бросая удочку наугад. Пеппер мудрая и сильная женщина, она прекрасно понимает, что вся правда на её стороне и что ему со своей слабостью и тягой бороться нет смысла, как и пытаться встать между ними. Между воспоминанием о Тони и живой Пеппер. Между Тони, которого он хочет вернуть, и Морган. Именно об этом он и хочет сказать. Что вся эта борьба — это лишь шанс зажить самому, при этом не отбирая. Пеппер открывает рот, и Стефан слышит, как снаружи раздается гудение, какой-то квакающий звук, и крыша Санктума проминается внутрь, как когда-то, по ощущениям очень давно, пробитая Брюсом.
