Can you hear me?

В Санктуме всё замирает. Замирает и сам Санктум, и находящиеся в нем. Пыль поднимается вверх, клубится, завиваясь в маленькие вихри, и из прихожей вновь раздается гудение и кваканье, а потом всё затихает, только скрежет металла оповещает о случившемся. Стефан подрывается с места, бросает на Питера, поднявшего на руки Морган, короткий взгляд и преображается буквально в секунду, включая свою сильную сторону, включая Верховного Мага. Леви укладывается на его плечи уже в длинном коридоре. Стефан прочищает горло, не давая пыли пробиться в лёгкие, и жмурится, прислушиваясь в ожидании каких-либо звуков, способных объяснить ему, чего ждать дальше. На пальцах уже искрится сила, его неусмиримая, безумная и жестокая магия. Он готов раздвоиться, чтобы напугать противника появлением с нескольких сторон, но, выйдя в полуразрушенную прихожую, понимает, что ему это не нужно. Возле покореженного космического челнока стоит Небула, в её живой руке — часть механизированной, а в глазах — налёт негодования и чуточку злости. — Я должна была приземлиться рядом, но с одной рукой, — она встряхивает конечностью и хмурится, спускаясь по обломкам вниз, — это оказалось проблематичным. Да и там снаружи слишком много людей. Может, оно и к лучшему? Стефан, ещё не совсем понимающий, какого чёрта происходит, моргает несколько раз и отключает боевой режим, расслабляя плечи и напряжённые кисти. — Небула, — говорит он, словно понимает, что нужно делать дальше. — Давно не виделись. Из-за его плеча выглядывает Питер с Морган на руках, за ним выходит нервно улыбающаяся Пеппер, а позади неё, скрестив руки на груди, замирает властелин Санктума — Вонг, и всё происходящее теперь очень символично походит на фрик-шоу. Нет, скорее, даже на театрализованную сценку из вечернего шоу Джимми Киммела. Он любит столь нелепые, но очень смешные ситуации. Возможно, тот, кто наблюдает за ними сверху или находится в нижних мирах, сейчас очень веселится. Ситком: "Доктор Стрэндж и его жалкие попытки держать всё под контролем". Стефан усмехается себе под нос и спускает с плеч Леви, давая ему вдоволь нагуляться среди обломков крыши и лестницы, пока он не вернул всё к обратному. — Мне нужно пересидеть здесь недолго, недели полторы, может быть, две, — Небула смотрит на Морган, потом на Питера и после на Пеппер, коротко кивая им и вновь возвращая взгляд Стефану. — Я… не буду проблемной. Стефан думает, что проблемной быть необязательно, чтобы доставить кучу неудобств, особенно учитывая, что Санктум большую часть времени пустует, а они с Питером тусуются в старом доме Старка, занимаясь не совсем нормальными, хоть и логичными вещами. Получается, что сейчас противиться провидению нет смысла. Вдруг Небула сможет им помочь? Это было бы… здорово, не будь так печальна причина. — Располагайся со всеми удобствами, а повреждённый челнок я всё-таки уберу. Пит, займешься им завтра? — Стефан расставляет пальцы и в несколько мгновений уменьшает челнок до игрушечных размеров, а потом с трудом, но всё же восстанавливает разрушенное, возвращая убранству Санктума свой первозданный вид. — Не думаю, что для тебя это будет проблемой, — ухмылка вызывающе приятна. — Конечно, сэр! — Пит сглатывает и лучезарно улыбается, свободной рукой щёлкая Морган по носу. — Док Стрэндж может и не такое, только не позволяй ему показывать тебе фокусы, потому что фокусы он делает так себе. "Престиж" — явно не самый любимый его фильм. Когда дети в сопровождении Небулы и Вонга исчезают в кухне, Стефан прихватывает Пеппер под локоть, прося её замереть на месте и прислушаться. Это шанс решить всё сейчас, чтобы совесть каждого была чиста и сердце каждый раз не выбивало дробь похоронного марша. Да, жизнь порой та ещё злодейка, но это вовсе не повод, но это вовсе не повод откладывать важный разговор в долгий ящик. Стефан чувствует, как тишина в коридоре сгущается, наползает на него тенями прошлых ошибок и больно давит на грудь. Она сейчас почти осязаема, потому что ему очень страшно. Пыль, поднятая падением челнока, ещё не до конца осела, и в воздухе висит запах озона и перегретого металла. Он смотрит на Пеппер, стоящую напротив, и понимает, что если не сейчас, то он уже никогда не сможет решиться и быть откровенным. — Вы знаете, что было между Тони и мной? — спрашивает он, и голос не дрожит — только потому, что он заставил себя звучать так, словно всё в этом мире ему подвластно, даже признание себя любовником. Пеппер не отводит взгляд. В её глазах — усталость, которая намного глубже, чем простой недосып, и что-то ещё, похожее на давно выстраданное принятие. — Знаю, — отвечает она ровно, никак не меняясь в лице. — Не сразу. Потом сложила два и два, ведь Тони… Тони не умел хранить секреты, когда дело касалось… когда он действительно чувствовал. Стефан прикрывает глаза. В груди ни облегчения, ни новой боли. Лишь странное и непривычное спокойствие человека, который перестал прятаться и избегать постыдной правды, которую давно нужно было отпустить. — Я не претендую, — говорит он, открывая глаза и встречаясь с ней взглядом. — Ни на что. Только хочу, чтобы вы понимали: всё, что я делаю сейчас… это не попытка вернуть его ради того, чтобы… — он замолкает, потому что слова застревают в глотке, дерут её, они слишком личные, до отвращения уязвимые, а Стефан ненавидит это. — Ради того, чтобы занять место? — Пеппер со своей женской проницательностью отбирает его реплику и заканчивает за него; в её голосе нет насмешки, даже горечи от обмана уже нет. — Мне давно ясно, что вы не такой человек, Стефан. Вы бы не оказали мне помощь в прошлый раз, не играли бы с Морган в шахматы и не покупали бы ей дурацкие головоломки. Она делает шаг вперёд, и теперь они стоят так близко, что Стефан видит мелкую сетку морщин у её глаз — следствие пережитых улыбок и слез, перемешанных в коктейле последних лет. — Тони любил меня, — продолжает она, и каждое слово падает в тишину коридора грузом, оседая на стенах памятью, которая никогда больше не выветрится, точно так же, как и из головы Стефана. — Любил Морган. Любил Питера. Любил Роуди и Хэппи. И вас, Стефан, он тоже любил. По-своему, может, не так, как меня, но достаточно, чтобы оставить вам подсказку, которую не оставил никому другому. Стефан чувствует, как к горлу подкатывает тугой ком. Он не плакал при людях с тех пор, как очнулся после аварии и понял, что руки больше не будут слушаться. Сейчас он близок к тому, чтобы изменить историю и подарить себе ещё один позорный эпизод. — Я не знаю, получится ли у нас, — выдыхает он, и голос всё-таки срывается, становясь хриплым, почти неузнаваемым. — Я… я даже не знаю, как быть с тем, что будет после, но… я не могу смотреть на Морган и думать, что она вырастет без него. Не могу слушать, как вы говорите о делах "Старк Индастриз" таким голосом, будто это единственное, что осталось. Пеппер молчит. По её лицу невозможно понять, что именно она чувствует в этот момент. Точнее, есть ли что-то ещё, что не остаётся той болью, не имеющей конца? А потом она осторожно перехватывает его руку своей, и это так легко, так тепло, так… по-настоящему. — Тони был неправ насчет одного, — она улыбается, и улыбка эта не ощущается вымученной. — Он говорил, что вы не умеете жертвовать, что всегда ищете выгоду. Но я видела, как вы смотрели на него на похоронах, и видела, как вы смотрите на Морган, — он переводит дыхание. — Вы в своей работе… жертвуете собой каждый день. Стефан хочет возразить, сказать, что это не жертва, а долг, вина, неспособность смотреть в глаза собственной трусости. Это что угодно, только не жертва. Но не успевает — из кухни доносится звонкий смех Морган, и этот счастливый звук разбивает затаившееся между ним и Пеппер напряжение. Они возвращаются в реальность, где девочка ждёт, где Вонг ворчит на Небулу, а Питер пытается объяснить, почему Лего-пончик не может одновременно и пончиком, и космическим кораблем. — Идите, — говорит Пеппер, мягко сжимая его пальцы и отпуская. — Я догоню. Стефан коротко кивает. Делает шаг, потом второй. В проеме двери оборачивается — Пеппер стоит в коридоре, прижимая ладонь к стене, и смотрит на неё, как на что-то, что и держит её сейчас на ногах. Он не спрашивает, о чем она думает, он и так это знает. На кухне оживлённый хаос. Небула сидит на табурете, прикручивая кибернетическим пальцем крышку кастрюли, из которой упрямо вырывается пар. Вонг, закатав рукава мешает что-то в глубокой сковороде, и запах имбиря и соевого соуса разносится по всему первому этажу. Питер держит Морган на руках, показывая ей, как ловко можно подбросить Лего-пончик и поймать его обратно, и девочка, очевидно, делая ему одолжение, визжит от восторга, когда у него получается задуманное. Стефан останавливается в дверях, наблюдая эту картину, и чувствует, как внутри, там, где ещё недавно была одна пустота, начинает постепенно теплеть, сменяя зиму на весну. Пока не жарко и не ярко, но так, как теплеет земля под первыми лучами весеннего солнца, когда до основательного тепла ещё далеко, но лед уже отступил, испаряясь водой. — Дядя Стефан! — Морган замечает его первой и тянет руки, требуя, чтобы её перехватили. — Питер говорит, что пончик умеет летать, но я ему не верю, потому что пончики не летают, а папа говорил, что летают только те, у кого есть реактор. Стефан забирает её у Питера, чувствуя, как девочка тут же цепляется за его шею и устраивается поудобнее, словно это самое надежное место в мире. Стефану от этого становится ещё теплее, пусть неловкость и сидит обломанной занозой глубоко в сердце. — А если, хм-м, реактор сделать в форме пончика? — спрашивает он, и Морган задумывается, хмуря брови точь-в-точь как Тони, когда тот решал свои обыденные (для него), но невероятно сложные (для них) задачи. — Тогда это будет не пончик, а пончико-реактор, — выносит она вердикт и добавляет с нежностью шестилетнего эксперта: — Папа бы сказал, что это гениально. — Папа во всём разбирается, — усмехается Питер, и в его голосе слышится неподдельная тоска, которую он пытается спрятать за бравадой. Стефан смотрит на мальчишку, на его плечи, которые стали шире за эти месяцы, на тени под глазами, которые не проходят даже после полноценного сна, и чувствует, как внутри разрастается что-то похожее на гордость. Питер вырос. Не в годах, но в том, как держит удар, или как не сдаётся, как продолжает верить, даже когда верить, кажется, уже не во что. — Скоро, — говорит Стефан тихо, так, чтобы только Питер мог слышать. — Скоро он скажет это сам. Питер поднимает на него глаза. Они тёмные, влажные и полны надежды, но помимо этого в них мерцает одновременно и страх. За ужином Небула рассказывает о Титане. Не о битве, а о том, что было после. Как она собирала обломки, чтобы построить маяк. Как каждый день включала сигнал, зная, что его некому принимать. Как не верила, что Тони выжил, и как продолжала верить, что он вернётся, даже когда все вокруг потеряли надежду. — Он научил меня, — говорит она, глядя в тарелку и двигая рис овощами, словно это требует всей её способности к концентрации. — Научил, что даже если ты сломан, ты можешь чинить других. И себя — потом. Стефан смотрит на её единственную руку, на металлические шрамы, на то, как она сидит, чуть сгорбившись, будто всё ещё ждет удара, и понимает, что они с ней — одного поля ягоды. Оба учились выживать, когда внутри всё разбито, разломано, и никак не желает склеиваться. Оба нашли причину двигаться дальше. У неё — Тони. У него — тоже. — Тогда… мы починим. Всех, — голос его звучит намного твёрже, чем он сам чувствует себя. — Ты изменился, Стрэндж, — Небула поднимает взгляд. В глазах он читает что-то, похожее на уважение. — Раньше ты был просто магом, который думает, что умнее всех, но теперь ты… другой. — Плохо или хорошо? — Стефан усмехается уголком рта. — Не знаю, — честно отвечает Небула. — Но это работает. После ужина, когда Морган уже спит на руках у Пеппер, а Вонг и Небула разбирают оставшиеся последствия падения челнока, Стефан выходит на балкон Санктума. Ночь стоит холодная, но безветренная, и звёзды над Нью-Йорком кажутся слишком яркими для города, который никогда не спит. Он смотрит на них и думает, что где-то там, между этими точками света, есть то место, где он был. Где он коснулся Тони. Где они говорили. — Пятница? — спрашивает он, доставая телефон. — Слушаю, доктор Стрэндж, — отзывается Пятница и в ее голосе, кажется, проскальзывает что-то тёплое. — Ты сохранила те данные, которые я просил? — Все до единого байта, сэр. И… я нашла кое-что ещё. Мистер Старк зашифровал этот файл за дня до… до битвы. Я не имела права открывать его без разрешения мистера Старка, но учитывая обстоятельства… — Показывай, — просит Стефан, и его сердце колотится чаще. На экране появляется голограмма. Тони — в своей мастерской, за столом, с кружкой наверняка остывшего кофе и тёмными кругами под глазами. Он выглядит уставшим, но спокойным, будто уже принял все истины. «Если ты смотришь, значит, я не ошибся, — говорит Тони, и в его голосе слышится привычная самоирония, но без обычной бравады. — Я не знаю, кто именно откроет файл. Может, Пеппер. Может, Питер. Может, вообще Роуди? Но я почему-то думаю, что это будешь ты, чародей. Я знаю, что ты винишь себя. И знаю, что ты полезешь исправлять то, что, по-твоему, сломал. Но ты… ты ничего не ломал, Стефан. Это же был единственно возможный выбор, так? И я сделал свой. Не из-за того, что так было нужно, а потому что я хотел этот выбор сделать. Понимаешь? Я хотел. Не смей говорить, что это не имеет значения, — Тони нетерпеливо выдыхает, коротко взмахивая рукой в сторону груды механизмов. Я оставил тебе ключи к решению. Когда всё закончится, когда я вернусь… или не вернусь, найди меня. Не в прошлом, а в настоящем». Голограмма гаснет, и Стефан понимает, что стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу, но не чувствует ни холода, ни тяжести в руках. Только тепло, разливающееся из центра груди — такое сильное, что оно, кажется, может растопить всё вокруг. В особенности все сомнения, которые продолжают его преследовать. Стефан убирает телефон, сжимает пальцы в кулаки и смотрит на звёзды. Теперь они кажутся не холодными точками света, а внезапно ослепительными маяками. Теми, которые он безучастно пытался разжечь самостоятельно, чтобы жить и бороться дальше. Внизу, в Санктуме, кто-то смеётся. Питер, наверное, опять строит из себя клоуна. Стефан улыбается и идет внутрь. Сегодня ночью им предстоит много работы, потому что завтра они сделают первый шаг к тому, что казалось невозможным. Потому что теперь у него есть не только цель, но и те, кто ступает за ним шаг в шаг ради одной цели.