Can you hear me?

Следующие три дня Стефан почти не выходит из библиотеки Санктума. Вонг, который взял на себя роль строгого надзирателя, приносит ему еду и чай, молча ставит подносы на край стола и так же молча уходит, оставляя Стефана наедине с древними фолиантами, пыльными свитками и собственным измочаленным состоянием. Стефан продолжает думать, думать так много, что в висках пульсирует боль, а лёгкие сводит неприятным ощущением нехватки воздуха. Может ли он жаждать свободы, когда финишная прямая уже под его ногами? Стоит только переступить черту, стоит только отвязаться от собственных слабостей, сделать этот последний рывок и перестать тянуть время. Если бы только он был менее живым… менее уставшим. Ненависть к самому себе скручивается под шеей удавкой. Как же много ты хочешь получить, не имея на то должного количества сил. Он перебирает крупицы информации из каждого трактата и всё больше запутывается, совершенно не понимая, каким именно образом в прошлый раз у него получилось достучаться до Тони. Провидение? Момент полного исступления, где собственная смерть казалась освобождением? О, он не перестаёт надеяться. Ни на то, что всё получится, ни на то, что ему хватит сил.и смерть от истощения повременит. В конце концов, он продолжает злиться и на Стива Роджерса, и на Брюса Беннера, и даже на Джеймса Роудса, а это сродни тому, чтобы подкинуть в пылающее пламя дров. Да-да, настоящий двигатель — это ярость. Стефану не стыдно. — Тебе не надо читать всю эту ерунду, — говорит Вонг на второй день, когда застает Стефана за изучением очередного трактата о природе межпространственных переходов. Стефан вздрагивает всем телом, забыв, что он, вообще-то, в Санктуме уже давно не один. Это так странно — не быть одиноким. — Надо прочувствовать своё желание и попытаться сделать его проводником. Вся эта писанина только запутает. Стефан откладывает фолиант, трёт переносицу, чувствуя, как глаза начинает жечь от напряжения. Он опять выматывает себя и никак не может перестать. Не после того, что Пятница показала ему на днях. Он никогда не будет таким же трусливым, как эти чертовы супер-блять-герои. — Я не знаю, как это сделать, — с горечью произносит он, признавая очередное поражение от истины — он безобразно слаб. — Да… я знаю, что есть путь, я ведь был там и говорил с ним, но я не знаю, как повторить это осознанно, как открыть портал, который будет держаться дольше секунды. Вонг садится напротив него, складывает руки на груди, и его лицо приобретает выражение, которое Стефан видел только в самые серьезные моменты их совместной работы — когда речь шла о судьбе измерений, а не об одном человеке. Не о Тони Старке. Никогда не о нём. Стефан гордится, что его друг не лишён человечности и вместе с ним готов нагреть и время, и пространство, лишь бы всё получилось. Это… мотивирует. А ещё он дает полезные советы. — В Ликах Смерти нет случайностей, — медленно говорит он, словно взвешивая каждое слово. Стефан хмурится, всматриваясь в него со всей возможной сейчас внимательностью. Тело, как и разум, отказываются слушаться и быть подконтрольными, потому что он вымотан. — Ты призвал его не из-за того, что был пьян или в раздрае, а из-за того, что в тот момент твоя воля была сильнее всех запретов. Естественно, ты не думал ни о правилах, ни о последствиях, ты просто хотел получить то, что потерял. — И что теперь? — спрашивает Стефан, и голос его звучит так сипло, словно он не разговаривал столетиями. — Мне снова напиться? — Ты можешь, — Вонг подаётся вперёд, усмехаясь, а в его глазах не жалость, а искреннее сострадание. Стефан готов взбрыкнуть, но… он терпелив, он понимает — они ведь друзья, несмотря на неприятную правду, которой его каждый раз прикладывают. — Всю жизнь ты пытаешься всё просчитать, всё предвидеть. Даже сейчас, сидя здесь, ты уже продумываешь, что скажешь, когда увидишь его, как встанешь, куда посмотришь. Но магия… магия не терпит контроля, Стефан, ей нужно доверие. Стефан хочет возразить, сказать, что доверие в нынешнем положении — это роскошь, которую он не может себе позволить, потому что цена ошибки слишком высока. Но слова застревают в горле, потому что Вонг, как и всегда, оказывается прав. Всегда прав, даже если Стефан не хочет это признавать. А он никогда не хочет этого признавать. Не только из собственного упрямства, но и потому что он не любит давать даже близким те самые рычаги давления. — Что мне нужно сделать? —в этом вопросе — вся его усталость от самого себя, вредного, измученного, доставшего весь мир. И мир со дна. — Ничего, — отвечает Вонг и поднимается. — Будь не магом и не Верховным чародеем, будь Стефаном, который… хочет вернуть того, кого потерял. Он уходит, а Стефан остаётся один в полумраке библиотеки. Стефан смотрит на свои руки — дрожащие, исчерченные шрамами, с бледными пятнами старых ожогов — и впервые не пытается их успокоить, не пытается заглушить боль. Не пытается заставить слушаться. Просто смотрит и дышит. Вдох. Выдох. Ритм, который он знает лучше любых заклинаний. Нужно всего лишь отыскать в самом себе силы быть тем, кем он является последние месяцы. Нуждающимся. Ждущим. Честным. Если не перед всеми, то хотя бы перед собой. На третий день к нему приходит Питер. Не с расчётами и не с новой порцией обнадёживающих данных, а с термосом горячего чая и коробкой печенья, которые Мэй испекла к выходным. Сердце Стефана привычно сбивается с ритма, когда мальчишка пытается позаботиться о нем. Светлый и чистый в помыслах, потерявший в этой войне ничуть не меньше. Стефану очень хочется сгладить все эти тревоги, убрать из его глаз боль, но он пока что не способен разобраться даже с собой. — Я подумал, — издалека начинает Питер, усаживаясь на пол рядом с креслом и прислоняясь спиной к его краю, — что вам нужно отвлечься. Ну, типа, не от того, что важно, а от… — он мнется, подбирая слова, — от зацикленности. Стефан смотрит на него сверху вниз, на эту взлохмаченную тёмную макушку, на плечи, которые стали шире за последние месяцы, на руки, которые теперь увереннее держат не только собственную жизнь, но и его, старого дурака, жизнь. Стефан вздыхает. Лёгкие ноют, руки подрагивают сильнее. — Ты уже говорил с Небулой? — спрашивает он, откручивая крышку термоса, грозясь расплескать весь ароматный чай не только на себя, но и на пол. — Ага, — Питер кивает, откусывая печенье. — Она сказала, что в её мире, когда они готовились к битве, никто не строил сложных планов, потому что Танос всё равно их ломал. Они… шаг за шагом делали, и когда всё пошло не так, они продолжали делать следующий шаг, потому что другого выхода не было. Стефан усмехается, вспоминая свою первую встречу с Небулой. Жёсткая, недоверчивая, готовая убить его при первой же угрозе. Воспоминания одновременно ранят и успокаивают. Он изменился, и она тоже. — Она мудрее, чем кажется. — Она классная, — соглашается Питер. — Немного пугающая, но классная. Они пьют чай в тишине, и Стефан чувствует, как напряжение, которое копилось в нем три дня, начинает отпускать. К сожалению, не из-за того, что он нашёл ответ или решил наконец задачу, а из-за того, что рядом есть кто-то, кто не требует от него быть идеальным. Если бы его другом был кто-то, кто так же сильно похож на него самого, он бы давно одурел. — Питер, — зовет он после долгой паузы, — ты не боишься? Того… что у нас может не получиться? Питер смотрит на него, и в его глазах — та самая смесь детской наивности и взрослой решимости, которая делает его одновременно уязвимым и невероятно сильным. Стефан не может перестать восхищаться им. Как прискорбно, что мальчишка слишком рано познал боль потери. — Боюсь, — честно говорит Питер, и у Стефана сердце сжимается от тяжести прозвучавшего согласия. — Каждый день боюсь, но потом я вспоминаю, что мистер Старк никогда не боялся ошибиться. Он боялся не попробовать, и я… хочу так же. Лучше попробовать и провалиться, чем всю жизнь жалеть, что не сделал шаг. Стефан молчит, переваривая услышанное. Такое детское, простое и наивное, но в этом та правда, которую он сам забыл где-то между аварией и посвящением в маги. Нет ничего более сложного, чем преодолеть страх проигрыша. Он может как убить его, так и дать силы на ещё одну попытку. Стефан жалеет, что не может заглянуть в будущее, чтобы обезопасить себя той правдой, которая ему необходима. — Ты стал старше, — и в его голосе слышится что-то похожее на отцовскую гордость, которую он никогда и ни к кому не испытывал. — Вы тоже, — добродушно усмехается Питер, и эта усмешка… точь-в-точь как у Тони, когда он собирался сказать что-нибудь едкое, но передумывал в последнюю секунду. Сердце Стефана несколько раз болезненно бьётся в ребра, а потом он заставляет себя перестать. Перестать думать.

***

В ночь перед решающим днём Стефан не спит. Он сидит на балконе, закутавшись в Леви, который сегодня ведёт себя необычно тихо, словно чувствует, что хозяину нужна не защита, а обычное присутствие. Стефана слегка колотит от пробирающего до костей ветра. Город внизу гудит, переливается яркими огнями, и, в целом, живёт своей привычной жизнью, в которой нет места ни для магии, ни для путешествий между мирами. Стефан смотрит на этот полюбившийся ему хаос и думает о том, что через несколько часов всё может измениться. Или не измениться. И от этого «или» внутри всё переворачивается. Стыдливо ноет. Скулит. Возится. Кусается. Стефан — словно расплавленный кусок себя прежнего, полный полярных ощущений. И скомканных противоречий. — Вы не спите, — тихий голос Пеппер раздаётся за его спиной, и Стефан не оборачивается, только кивает, давая понять, что слышит. Он не мог и представить, что после того разговора они снова останутся наедине. Внезапно перспектива поговорить о личном пугает его. Он… никогда не будет готов к тому, чтобы общаться с ней нормально, именно так, как она того заслуживает. Удивительная женщина. — Не могу. Слишком много мыслей, — отвечает ей Стефан, пока сердце боем поднимается к самой глотке, надавливая на неё. Она подходит ближе, останавливается рядом, и они оба смотрят на огни Манхэттена. Два человека, которых связывает не только общая потеря, но и общая надежда. Какая весёлая всё-таки штука — жизнь. — Я… думала о том, что будет, — начинает Пеппер, и в её голосе, на удивление, нет той деловой сухости, которая была в их первые встречи. Такая же звучная усталость и, пожалуй, страх, который Стефан чувствует против своей воли. Он ведь тоже боится. — Если он вернется… изменится ли что-то? Сможем ли мы быть теми же? Стефан поворачивается к ней, смотрит на её профиль, на руки, сцепленные на перилах, и видит ту же дрожь, что и у себя, только спрятанную глубже. Оказывается, она намного более стойкая, чем он сам. — Никто не будет тем же, — отвечает он так честно, как только может. — Это… невозможно, но я думаю, это не значит, что будет хуже. Пеппер молчит, переваривая его слова, а потом поворачивается к нему, и в её светлых глазах стоят слезы, которые она… не позволяет себе пролить. Стефан сжимает пальцы в кулаки, а Леви осторожно треплет уголками воротника. Он догадывается, что она хочет сказать. Он догадывается, и от этой догадки ему становится настолько не по себе, что он бы скинулся с балкона, если бы только знал, что этот полет будет смертельным. Увы. Никто ещё не разбивался, падая с третьего этажа. — Вы любите его, — говорит Пеппер, и у Стефана против воли на загривке волосы встают дыбом. Он ненавидит себя за это, но ничего не может поделать — заставить себя разлюбить того, кого даже нет рядом? Он, конечно, всемогущий, но не в данном случае. Стефан набирается храбрости, чтобы звучать тяжеловесно. — Да, — говорит он просто. — Люблю. — И что вы будете делать, когда он вернется? Стефан криво усмехается. В этой усмешке и горечь и облегчение, а ещё жгучий стыд человека, принимающего правила игры. — Я уже научился быть тем, кем он мог бы гордиться, — очередная острая честность, пронзающая сознание ледяной болью. — Теперь, наверное, придется учиться быть тем, кто может быть рядом и не требовать ничего взамен. Пеппер смотрит на него долгим, изучающим взглядом, и в её светлых глазах что-то меняется. Стефан не сразу понимает, что именно, но, когда осознание открывается ему откровением, он тяжело выдыхает. Это не прощение, которого и так не требовалось, а принятие. — Тони всегда говорил, что самые сложные вещи в жизни — это не те, которые требуют гениальности, а те, которые требуют терпения, — ее голос звучит ещё тише, а касание, которое она ему дарит, прежде чем снова оставить в одиночестве, делает его жалким. Стефан остаётся один. Он смотрит на звёзды, на город, на собственные руки, которые почти не дрожат. И впервые за долго время позволяет себе надеяться. Без привычных расчётов, без выстроенных от и до планов, без удушающего страха. Всего лишь надеяться. Этого ведь уже достаточно, правда?