simple phrases

«Открыть ящик Пандоры» — крылатое выражение, появившееся благодаря мифу из Древней Греции и означающее совершить действия, приведшие к непоправимым последствиям; сам же «ящик Пандоры» — это источник всех бед и несчастий на Земле. Некоторые исследователи называют современный прогресс и технологии новым «ящиком Пандоры». \\ — Мы нашли подходящего, — говорит безликий, будто специально обесцвеченный голос в трубке. Соломонова едва не роняет телефон на пол. Вдруг становится невыносимо жарко. — Никита Лукашев, 26 лет, женат, двое детей и кошка. Умер буквально два часа назад. — Наркотики? — сухо интересуется Илона и улыбается, чуть приподнимая уголки губ, услышав ответ: «несчастный случай». Идеально. — Убедитесь, что его зачислят в списки пропавших без вести. Никто не должен знать. — Не думаю, что твой отец оценил бы все это, — хрипит голос. Илона чувствует, как в уголках глаз скапливается влага, и вытирает слезы быстрым движением руки, радуясь, что по телефону не видно ее слабости. — Мой отец мертв. А Соломонова жива, ей 24, и она собирается создать новую модель робота, который должен стать умным и понимающим собеседником, способным защищать и оберегать своего создателя, возможно, даже любить, демонстрируя все чудеса искусственного интеллекта. Для этого ей нужна была душа, для этого ей нужен был человек. Фактически, Илона просто пытается создать то, чего ей всегда так не хватало. \\ С виду, робот практически ничем не отличается от обычного человека. Его скелет повторяет все несовершенное скелетно-мышечное строение, но благодаря более эластичным мышцам позволяет двигаться быстрее и точнее. Илона не может позволить себе называть его старым именем — Никита Лукашев умер, а в роботе вряд ли осталось хоть что-то от него, поэтому дает новое кодовое имя — Джей Мар. День, когда Джей открывает глаза и делает спокойный, уверенный, первый вдох, отмечен у Соломоны красным в календаре. Как день его рождения. Илона повторяет про себя: робот не может причинить боль\убить\психологически навредить человеку, робот должен повиноваться всем приказам Создателя, робот ставит свою безопасность и безопасность Создателя выше всего остального. — Привет, Джей, — говорит она, заходя в лабораторию. Мужчина принимает сидячее положение и долгим, прожигающим взглядом смотрит на Илону, пытаясь то ли определить потенциальную угрозу, то ли просто-напросто привыкнуть. — Дэни сказал, что ты что-то написал. Покажешь? Джей ничего не говорит, лишь едва заметно кивает и указывает на белоснежный стол в углу комнаты, и пока она не видит — смотрит на нее, записывает, пытается запомнить каждую деталь. Стук каблуков в такт ритму сердца, синий пиджак поверх тонких плечиков, голубые глаза, светлые накрученные локоны. Соломонова читает на аккуратно сложенном листке: «Все сфабриковано, Твоя кожа из белого шелка, Мое сердце из меди и олова, Это все, что последнее помню я». — Перестань лезть по ночам в мою голову. Его голос подобен электронному, низкому, будто из хорошо обработанных треков. Илону будто кувалдой по затылку приласкали, она вздрагивает и резко разворачивается, все ее инстинкты вопят об опасности, но Джей все также сидит на своем месте и с холодным интересом записывает ее реакцию. — Хорошо, больше не буду, — быстро говорит Илона, мысленно отвешивая себе подзатыльник: ты не должна оправдываться перед ним, ты не должна испытывать вину, ты не должна подчиняться. Задумывается и неожиданно даже для себя самой выдает: — Я могу увезти тебя к себе домой. В лаборатории всегда чувствуешь себя подопытной крысой. Джей кивает. Подобие улыбки на его лице смотрится до безумия естественно. — Спасибо… — он резко обрывается и вопросительно смотрит на девушку, потому что не знает, как ее называть. — Соломона, — подсказывает таким тоном, будто разговаривает с ребенком или сумасшедшим, — Или Мона. Никаких других имен. На следующей записке Джей пишет: «Я проклятый, mon ami», и Ило зачем-то оставляет себе каждую бумажку. \\ Титан Прометей, чтобы облегчить жизнь людей, похитил для них божественный огонь, обучил ремеслам и искусствам, поделился знаниями. Это не понравилось Зевсу, и он решил послать людям на землю зло. По приказу Зевса, Гефест, смешав землю и воду, вылепил стройную девушку. Афина нарядила ее в красивые одежды и надела на ее голову золотой венец. Гермес вложил в нее хитрую душу и научил ее лгать. Афродита наделила ее невероятной красотой. Девушку назвали Пандорой, что значило «одаренная всеми богами». Боги пришли в восторг от своего творения, предвкушая, сколько бед принесет Пандора людям. \\ Джей ходит по дому бесшумной тенью, иногда Илоне даже кажется, будто его и нет в здании. Будто она сошла с ума и все это выдумала. Это самый большой страх — он исчез, он выпал из окна второго этажа, перепутав его с дверью, он сбежал — и Соломона вздрагивает, когда Джей внезапно выскальзывает откуда-то из кухни, держа в руках стакан с водой. Он может стоять по полдня у окна, наблюдая за проходящими мимо людьми, собаками, детьми, кошками, но не может нарушить запрет Создателя и выйти наружу, как бы сильно не хотелось. — Город полон пустых людей, — говорит он однажды. Разных людей, да, по внешности, месту жительства, работе, характеру, семейному положению или статусу в обществе, но все они одинаково пусты. В них нет больше доверия к другим и к себе, только пассивно-агрессивная ненависть ко всему. Они не умеют любить, и, к сожалению, их больше никто и не научит. А вот Джей хочет — любить, учить, жить. Он любит читать новости, практически сразу же научившись пользоваться смартфоном, поглощая информацию с огромной скоростью и жадностью. Илона закачивает ему разные энциклопедии, учебник по истории России и, непонятно зачем, справочник по греческой мифологии. Джей открывает в себе тягу к кинематографу, но почему-то смотрит все фильмы с конца — говорит, легче, когда знаешь финал. Финал их истории предугадать, к сожалению, невозможно. Соломонова записывает чуть ли не каждый его маленький шажочек в журнал, который постепенно перерастает во влог «я создала робота и мне норм»: «Развитие речевого аппарата и мелкой моторики рук проходит успешно. Разговаривал со мной о ситуации на Ближнем Востоке почти два часа. Научился оригами и обложил весь мой стол сложенными белыми голубями. Вечером предложил вымыть посуду. Разбил тарелку и попытался ее склеить, долго извинялся. Текст на бумажках складывается в песни и/или стихи, возможно, даже его авторства. Напоминание: давать читать больше классической литературы вместо новостей. Напоминание: узнать, с чем была связана профессия Никиты Лукашева (см. личное дело). Напоминание: не привязываться к Джею». \\ Записи в журнале о Джее становятся все длиннее, текст на бумажках — все осмысленнее и страшнее, а напоминание «не привязываться» занимают две трети страницы, иногда выходя за поля. Илону это волнует. Может быть, Моне стоило сделать его хоть немного непохожим на человека. Неспособным передвигаться, неспособным говорить, неспособным делать что-то, исходя из собственных желаний, неспособным привязываться. Соломонова пыталась уверить себя, что он просто симулирует, когда он впервые сказал, что, наверно, к ней что-то чувствует. Просто повторяет те маленькие детали из фильмов, которые смотрит, говорит заученными фразами из книг, которые читает, копирует поведение самой Илоны, подстраивается, но ничего внутри не чувствует. Берет ее за руку, позволяет класть голову на его плечо, едва ощутимо касается ее спины или поясницы, когда идет за ней на кухню. Будто пытается украсть частичку ее тепла, ее жизни, ее реальности, тем самым доказывая, что может чувствовать, любить, жить. Самым главным недостатком Джея, пожалуй, самым значимым, красной тряпкой закрывающим все его достоинства, становится тот простой факт, что он не живой. Его искусственное сердце бьется ровно и четко, и если долго прислушиваться, то можно даже поверить, что оно настоящее, если бы не этот идеальный ритм. Мышцы лица подвижны, а взгляд всегда полон эмоций, которые он копирует, исходя из настроения собеседника, но на деле он ничего не может чувствовать. Он аккуратно заправляет выбившийся локон из прически Илоны, проводит пальцами по ее щекам и, улыбнувшись, говорит, что любит ее, но никогда не сможет полюбить ее по-настоящему. Он никогда не сможет. И с каждым днем Соломона все сильнее привязывается, влюбляется в робота, которого сама создала в надежде побороть собственное одиночество. «Напоминание: не привязываться к Джею (провалено) Напоминание: не любить Джея (провалено) Напоминание: не давать Джею хотя бы намека на то, что она его любит (провалено)» Провалено, провалено, провалено, провалено, провалено. \\ Гермес отнес Пандору на землю и подарил ее Эпиметею, брату Прометея. Мужчина, пораженный красотой Пандоры, забыл совет брата не принимать никаких подарков от богов, и сделал самое худшее, что только мог. Он ей доверился. Он ее полюбил. \\ Софа была, пожалуй, единственным оставшимся человеком во всем сранном мире, который не отвернулся от Илоны. Она была рядом, когда умер ее отец, подставляла плечо в трудную минуту и служила живой подушкой для слез (или для битья, если у Соломоновой было такое настроение). Хотя, если быть честными, Авазашвили вообще ко всем относилась с любовью. Если Илона видела в людях потенциальную угрозу ее чахлому мирку, то для Соф люди были целой вселенной. Изучала их, словно они все были ее экспериментом, но при этом искренне восхищалась каждой частичкой души. Мона в шутку говорила, что София влюблена в каждого существующего человека, в любую человеческую слабость, в самый ужасный порок, и именно поэтому хоть как-то могла терпеть саму Илону. У каждой разные понятия о жизни, о смерти и о дружбе, однако они сидят вдвоем за столиком в самой отвратительной кафешке города и пьют безвкусную жижу, гордо названную «латте». Илоне почему-то нравится здесь, Софа почему-то каждый раз соглашается приходить в ненавистное место. — Ой, смотри, кто здесь. Это жена пропавшего Никиты Лукашева, — тихо шепчет Авазашвили, кивком указывая на миниатюрную девушку с беленькими косичками — почти как у Джея. У Илоны спирает дыхание, она одним глотком допивает горячий кофе и даже не морщится. — О боже, она идет сюда. К нам. Она действительно подходит к столику твердым, решительным шагом, оставив у входа двух мальчуганов. Илона не может смотреть на них, потому что боится разреветься и выдать себя, потому что у них стопроцентно папины глаза и улыбка, и они ждут его домой. — Привет, — говорит девушка, в ответ получая широкую улыбку от Софьи и лишь сухой кивок от Соломоновой. — Извините, что мешаю, просто… — Нет-нет, вы нисколько не мешаете, — сразу же щебечет Софа, указывая ей на пустующий стул рядом с Илоной. — Мы знаем о вашем горе и хотим помочь, если вам это потребуется. — Почему все разговаривают со мной, как с тяжелобольным? — пытается отшутиться та, и острым взглядом скользит по внезапно побледневшей Соломоновой. Илона может расслабиться и сделать рваный вдох только тогда, когда жена Никиты переводит взгляд обратно на Софу. — Но вы лучший психолог в нашем городе, и я хотела бы… договориться о сеансе. Я-то справляюсь кое-как, но мне страшно, что мальчики… они ведь к нему привязаны были, знаете, я подумала… — Конечно, — кивает Авазашвили, — напишите свой телефон и адрес хоть вот здесь, я вам перезвоню и приду, когда будет удобно. Девушка натянуто улыбается и спешит к выходу, ссутулившись так, словно на ее плечах вся неподъемная тяжесть боли и страха за свою семью. Если бы она знала, что сидела только что с тем, кто не только знает, где находится ее муж, но и является виновницей всего этого кошмара, то вряд ли хотя бы приблизилась к ним. Соломонова чувствует железный привкус во рту и понимает, что прикусила губу. — Мне кажется, я что-то забыла, — говорит Софа, нахмурившись и пытаясь все-таки вспомнить, в то время как Илона отворачивается от нее, пытаясь как можно незаметнее стянуть номер и адрес жены Никиты со стола и засунуть себе в сумочку, и тихо шепчет себе под нос: — Мне кажется, человечество что-то забыло. Мне кажется, я начинаю забывать тоже. \\ — Я люблю тебя, — говорит Джей, и Илона, лежащая на его коленях, так резко пытается встать, что едва не падает с дивана. — Нет, не любишь. И я тебя не люблю. Говоря это, Мона понимает, что они оба лжецы. Соломонова в силу своих человеческих изъянов, Джей в силу того, что перенял у нее. — Ты не хочешь меня понять, — качает головой Джей, — Мона, посмотри на меня, посмотри мне в глаза. Илона хочет отвернуться, зажмуриться, ослепнуть, но все равно подчиняется и смотрит. Лучше бы она этого не делала. — Я создала тебя, собрала каждую клеточку тела, мозга, сама программировала твои настройки, и что-то не припомню, чтобы ставила галочку на «способность любить», — выплевывает девушка, а у Джея в глазах тоска размером с галактику. — Ты не живой, Джей, ты не человек. Со всем подтекстом это звучит как: ты бесчувственная машина. — И это делает меня хуже, чем остальные? То, что я не из плоти и крови, что мне не нужен кислород и еда, это же не значит, что я не могу чувствовать, если я уже чувствую, жить как человек, если уже живу, любить тебя, если уже люблю. Разве я не был создан для этого? Что я делаю не так? Джей говорит быстро, сбивчиво, будто на грани истерики, в его голосе больше не слышно механических отзвуков, работающих микросхем и процессоров. Илоне интересно, сколько еще она сможет продержаться, не начав рыдать. — Все так, — говорит Мона наконец-то, — ты все делаешь так, милый. Глупо обращаться к бесчувственной машине, как ты только что его назвала, «милый». Глупо перед сном представлять себе историю, что Джей — не Джей, а Никита, которого встретила на каком-то песенном конкурсе (ты же любила петь, Илона, помнишь?) и влюбилась в него. Глупо хотя бы на мгновение позволять такую дерзкую мысль, что он настоящий, она настоящая, и они имеют хотя бы один шанс к десяти тысячам на общее счастье. Илона все чаще пропадает в лаборатории или сидит с Софой, пока Джей сидит дома и исписывает текстами все стены в его комнате. Он готов любить за двоих, он готов научить этому Мону, он готов потерпеть и подождать — хоть целую вечность. И, вроде бы, все медленно, но верно идет к счастливому финалу, когда… В дверь стучат. \\ Илона приходит домой чуть позже обычного. Дверь не заперта, в прихожей горит свет, а из гостиной — звук голосов вперемешку с криком. У Соломоновой все внутри рушится, подобно карточному домику, когда она безошибочно различает голос Жени Майер. Чертовой скандальной журналистки Майер с лучшими статьями, вызывающими фурор во всех новостных сводках. Они пересеклись однажды, на похоронах отца, Женя в полном траурном костюме и черных очках, хотя было и так темно, вызывала у пришедших суеверный ужас, но у Илоны — лишь подобие отвращения. Мона помнила их уговор, что один хищник не лезет к другому хищнику, если они живут в разных местах, питаются разной добычей и не вмешиваются в дела друг друга. Однако в этот раз хищник пришел на ее территорию и, по-видимому, пытается сломать то, что ей дорого. И, когда Женя с перекошенным лицом вылетает в коридор и едва не врезается в Соломону, последняя готова защищаться. — Вот ты-то мне и нужна! — кричит Женя противным высоким голосом, переходящим на ультразвук, и тычет пальцем в сторону гостиной, откуда появляется Джей с абсолютно нечитаемым лицом. — Это же ебаный пропавший Никита Лукашев! Сначала я подумала, что это тянет просто на первую полосу любовного скандала, но потом он начал нести ахинею про то, что его зовут Джей и он робот. И у него реально провода, он даже показал мне, как подзаряжается и… Что происходит, Илона? Если бы Илона знала, что происходит, то давно решила бы все свои проблемы и жила счастливо, но, увы, это один из тех риторических вопросов, на которые она не может дать ответа. Вместо этого девушка пытается остановить рвущуюся к двери Майер — хватает ее за руку и улыбается. Это простая человеческая необходимость — потребность в защищенности, и чтобы удовлетворить ее, достаточно улыбнуться. Будто сигнал: смотри, я показываю зубы, но не укушу, смотри, я безопасна и добра. Однако когда Илона начинает говорить, ее голосом можно резать стекло. — Какова цена твоего молчания? — На секунду успокоившаяся Майер хмурит идеальные брови, ее подкрашенные самой кроваво-красной помадой губы начинают дрожать. — Я заплачу столько, сколько ты посчитаешь нужным. Женя истерически смеется. — Значит, это правда. Ты рехнулась. Джей делает шаг вперед, но Соломона жестом просит его стоять на месте. — Пожалуйста, Женя, он не причинит никакого вреда. — Я знаю, я смотрела все серии «Черного зеркала»! — визжит Майер. Соломонова чувствует, что начинает терять контроль: над ситуацией, над собой, над Джеем, над всем. — И вы все сначала так говорите, а потом все, блять, рушится! Это машина, чертова машина, Илона, у него нет души, ты не можешь ручаться даже за то, что однажды его гребанная система не даст сбой и он не станет идеальной моделью для убийств. Мона лучше других понимает, что отступать уже некуда. Впереди — бассейн с огромной акулой, готовой съест тебя со всеми потрохами. Уничтожить. А позади — сотни людей, которые хотят и, что самое страшное, готовы сделать это. Майер определенно из тех типов людей, которые выведут из себя любого, и когда она говорит последнюю фразу, Илона понимает, что это конечная станция с названием «разрушение». — Твой отец был прекрасным человеком, но то, что творишь ты… Женя не успевает даже договорить, когда ее сильно ударяют виском об косяк двери, она падает, раскинув руки, как подбитая птица. Из-под копны ее густых, темных волос видна быстро разрастающаяся лужа крови. \\ На свадьбу молодоженам был подарен тяжелый ящик, Гермес запретил открывать его, зная, что любой запрет хочет быть нарушен. Любопытная Пандора, не удержавшись, открыла крышку и выпустила на волю по всей земле болезни, нужду, страх, голод, войну и другие несчастья. На дне ящика осталась одна только обманчивая надежда. \\ Соломона не обращает внимания на слова Джея, что пульс Жени все еще чувствуется, что она еще жива. Бесчувственное по логическим причинам существо пыталось спасти, в то время как вполне человечная по всем меркам Илона уже придумывала план, куда спрятать тело. Приходя в этот дом, Майер вряд ли подозревала, что стены холодного подвала станут ей могилой. Илона будто отключается от реальности, отрубает бьющееся в агонии сознание, как игрушку с севшей батарейкой, и делает все просто потому, что нужно это сделать. Джей безмолвно помогает ей спрятать труп, накрыв его чехлом для машины, не говорит ни слова упрека, но Мона чувствует осуждение буквально кожей. Если Джей может ее любить, почему он не может ее ненавидеть? Почему он не может чувствовать боли и страха? Илона не знает ответа, Илона запуталась. А на ее руках кровь. Кровь повсюду. Практически невидимыми пятнами по черному анораку Джея; на джинсах Соломоны — уже яркими кляксами, будто краска; в совершенно бесстрастных, мертвых, стеклянных глазах. Голова Жени завалена набок под неестественным углом, и Илоне кажется, что куда бы она ни пошла, где бы ни попыталась спрятаться, этот взгляд найдет ее повсюду. Черные накрученные локоны змеями обхватывают шею, губы приоткрыты в попытке позвать на помощь, в попытке рассказать чужой секрет… Соломона с остервенением трет пол, руки, вещи, но кровь Жени такая же въедливая и приставучая, как и она сама. — Я не хотела этого, — шепчет Илона, утыкаясь лбом в чужое плечо, — я защищала тебя. Джей молчит, не шевелится, даже не дышит, смотрит в окно на проезжающие мимо машины и тихо считает удары человеческого сердца. Будто сомневается в его реальности. В робота не вложена программа действий, он не знает, как справляться с подобной ситуацией. Первый принцип (не причинять боль, не убивать, не калечить людей) противоречит второму и третьему (подчиняться Создателю практически беспрекословно; ставить их безопасность выше всех остальных). Он просто не знает, что делать. — Я не хотела этого, — Мона смеется, ее ноги подкашиваются, и Джей едва успевает поймать стремительно падающее тело. Соломона не чувствует, как из ее глаз льются слезы, позволяя вытереть их тыльной стороной ладони, — Она бы рассказала, добилась бы сенсации. Женя всегда такая… была такой. Обожала вламываться в чужие дома и уничтожать то, что ей не принадлежало. И она получила по заслугам, правда? — Кто такой Никита Лукашев? — спрашивает вдруг Джей. Илона поджимает губы. — Почему она называла меня так? — Майер обозналась. Врала. Не верь ей, не верь никому, кроме меня. Не верь, что у тебя были жена и дети. Не верь, что когда-то ты писал текста и жил битами. Не верь, что в тебе еще осталось что-то от того человека. Джей подает сигналы о помощи каждый раз, когда сталкивался с реальностью и пороками тех самых «настоящих» людей, которые лучше, чем он, просто потому что они живые. Но он все еще верил в людей, будто в богов, даже когда читал сводки об убийствах, которые, несмотря на весь гуманизм нового общества и всю ценность человеческой жизни, никогда не прекращались. Верил, когда видел наркоманов у них под окнами, когда слышал о пропавших без вести детях, когда Мона, его милая Мона, врала, глядя ему в глаза. Надежда Джея спрятана так глубоко, что кинь камень — не услышишь звука дна. Она закрыта за семью печатями, несколькими слоями искусственной кожи и металлического корпуса. Он верит в Илону, когда мягко прижимает ее к стене и касается своими губами ее губ. Илона почему-то чувствует себя проигравшей, сдавшейся, сломленной, когда отвечает на поцелуй. И только тогда Илона действительно верит одной его фразе: Он любит ее. Мона — для него — идеальна от ног и до кончиков пальцев. Он готов защитить ее ото всех бед, несчастий, целого мира, сделать все что угодно, потому что, кажется, искал ее тысячу лет во снах. Он любит ее, пусть фальшиво. Его маленькую, безумную Соломону. \\ В кафе совершенно пусто, за окном — дождь, а Илона впервые за несколько дней решилась выйти из дома. Тусклый свет от ламп больно бьет по глазам, заставляя их слезиться, нет, что вы, не подумайте, что сильная и гордая Мона плачет. Софа поджимает губы и чувствует себя некомфортно, возможно, впервые в ее компании. Вертит в руках давно остывший стакан с кофе и ждет, когда Илона, наконец, расскажет, в чем дело. И когда Авазашвили задает вопрос в лоб, устав играть в прятки, Соломона может только выдавить: «я, кажется, открыла ящик Пандоры». И засмеяться с истерическими нотками. — Мне больше нравится миф об Аиде и Персефоне, — улыбается Софа, считая, что это еще одна несмешная шутка. — Да и не похоже, чтобы ты ее открывала. Пандора, пожалуй, это просто обычная хьюман дизастер, по-сексистки облаченная в женское тело для укрепления веры древних греков в патриархат и злобное женское начало. — Она была первой женщиной в греческой мифологии, которую создали боги, — не соглашается Соломона, — Как Ева в христианстве. — Скорее, как Лилит. Илона поджимает губы и пытается не думать, что она и есть та самая Пандора, а Джей для нее — ящик, наполненный белесым гноем, ящик с сумасшествием, ящик, который она сама создала и сама же открыла. Или наоборот?.. Соломона вздрагивает, когда у окна, взмахнув крыльями, взлетает стая голубей. Белые птицы, символ жизни. Оригами голубя до сих пор лежит в сумке Илоны, сложенная рукой единственного неживого существа. — У тебя появился кто-то? — задает давно мучавший ее вопрос Авазашвили после затянувшейся паузы. Естественно, задумчивость и напряженность подруги она списывает на личные проблемы с кем-то. — Переживаешь, что кто-то разобьет мне сердце, и это будешь не ты? — пытается отшутиться Илона, но, видя, как помрачнела Софа, быстро сменяет тему. — У нас тут в городе люди пропадают, а тебя интересует, встречаюсь ли я с кем-то. Серьезно? Молодец, — думает Соломона, — перевела разговор с одной больной темы на другую. Подозрений не вызову совсем никаких, конечно. Софа демонстративно молчит, Илона же не настаивает на разговоре. — Ты же знаешь, — говорит перед прощанием Софи и тянется, чтобы обнять Илону. — Я буду только рада, если ты сейчас счастлива. Если будет тот, кто тебя любит. Даже если этот «кто-то» — не я. Даже если у нас ничего не получилось. Даже если моя жизнь без тебя тусклой расцветки. Илона выбирает между сердцем и бездной. В пользу второго. \\ Выражение «Открыть ящик Пандоры» — это предостережение. Его употребляют, когда хотят оградить человека от совершения неправильных с точки морали, несущих нечто ужасное поступков. Нельзя безнаказанно открыть ящик Пандоры. \\ Джей впервые оказывается на улице в одиночку. Он оглядывается по сторонам, немного сбитый с толку потоком машин, толпой людей, сверкающими высотками и низенькими по сравнению с ними хрущевками. Но в руках — адрес, написанный чужой рукой, записку Мона случайно выронила, когда уходила. Джей точно знает, кого найдет в том месте. В дневнике Илоны, если бы она узнала, это было бы записано: «Непредвиденная ситуация, робот стремится узнать прошлое, которого у него нет. Крах». Он подходит к многоэтажке, когда уже темнеет, и быстро высчитывает нужный этаж и окно, горящее светом, кажется ему маяком. Мнется у детской площадки, не зная, имеет ли право позвонить в дверь и вернуться к семье. Наверно, нет. Потому что теперь он не человек. Теперь Джей — никто. В окне он видит силуэт девушки, которая, будто чувствуя его присутствие, долго вглядывается в темноту. Словно ищет, словно ждет, словно надеется. Рядом с ней Джей безошибочно определяет ребенка, мальчика лет десяти, который тянет девушку подальше от окна, подальше от Джея. Наверно, он говорит: «мам, пошли ужинать». Наверно, он говорит: «мам, там никого нет, мам, он не вернется, он нас бросил». Джей не умеет плакать, но если бы умел — он бы даже с радостью. Однако слезы закупорили солью его глаза, но не катились по искусственным щекам. Джей просто стоит, нахмурившись, пока силуэт его жены и детей не скрывается из виду, а потом разворачивается и бредет обратно. Не полегчало, конечно, потому что и не болит ничего, потому что не может даже болеть, но он должен был попрощаться. Мгновение, когда он поймал взгляд жены и детей, эта маленькая секунда может уместиться в одну человеческую жизнь, которую он потерял. Теперь же он — Джей, экспериментальная модель робота, и он идет домой к своей Моне. Ему нет никакого дела до застывшей у стены их дома девушки, смотрящей с открытым ртом, как Никита Лукашев открывает дверь чужого дома и входит внутрь. Она вызывает полицию, а сама делает глубокий вдох и стучится в недавно захлопнувшуюся дверь. Софа просто хотела кое-что для себя понять. \\ Дома непривычно тихо. Соломона зовет Джея, но в ответ ей лишь гнетущее, мертвое молчание, и в груди назревает беспокойство. Это чувство выходит за рамки, когда она замечает любимую серебристую куртку Софы на вешалке. — Нет, — выдыхает она, не зная, за кого из двоих близких ей людей боится больше, — Нет, нет, нет. Джей сидит на диване в расслабленной позе, будто решил поспать немного, пока дожидался Моны, если бы не его раскрытые, пустые, глядящие в вечность глаза. Рядом с ним сидит Софа, держа в дрожащих руках листок. — Он попросил меня, — шепчет Авазашвили, — Сказал, что убил Женю Майер, а потом просто… «Умоляю, отключите питание». Ведь если робот умеет любить, то, значит, ему не чуждо и чувство боли. Чувства милосердия и сострадания. Это, возможно, единственный раз, когда робот преподал человечеству урок человечности. Соломона поднимает взгляд и смотрит на Софи вроде даже осознанно, вроде даже понимая, что ей предстоит. Что за этим последует. Наряды полиции, заседание суда, в котором она пройдет то ли свидетелем, то ли подозреваемой, огромный скандал, о котором будут трубить во всех газетах — кроме, конечно, статей Жени Майер. Хотя ее имя тоже появится рядом с ними — в некрологе. Звонок семье Лукашевых, слезы то ли горя, то ли облегчения, похороны. Она мягко касается губами чужого, еще теплого лба, в последний раз проводит ладонью по лицу Джея. Закрывает его глаза с таким трепетом, будто закрывает пресловутый ящик Пандоры. Илона точно знает, что ее ждет. И она даже готова. \\ Есть и второй вариант концовки мифа. По ней, надежда все-таки была выпущена из шкатулки немногим позже бед, слабая, но яркая. Таким образом, это давало хоть какую-то надежду и на хороший финал. Ведь какие бы страдания ни выпадали на человеческую долю, рядом с ними всегда будет надежда, и только люди сами решают, к какому из голосов прислушаться. Иначе придется признать, что «ящик Пандоры» — источник всех бед, проблем, несчастий на Земле — это и есть все человечество в целом.