simple phrases

Танталовы муки — еще одно выражение, пришедшее из мифов Древней Греции. Оно означает нестерпимые и вечные страдания от невозможности достичь близкой и желанной цели. Это не черная зависть, а осознание собственного бессилия перед уготованной человеку судьбой. Иногда люди не могут покориться, считая, что сами властители своих жизней, сами себе точка отсчета в собственной системе координат, по которой они высчитывают правильный путь домой — к своим людям, к своему счастью. И несмотря на все ошибки, промахи и муки… Иногда у них даже получается доказать это. Об этом вся история. \\ Молливуд — это город, где тебя не ждут. PLC видит его во снах. Сначала расплывчатые и почти кукольные домики — лет этак в шесть, потом уже ближе, ярче, реальнее. По кирпичику прорисовывающиеся улицы, пустые глазницы окон, здания, вырастающие почти вплотную друг к другу. А наутро Сережа и не помнит ничего. Сознание вполне свыкается с осознанными сновидениями, наполняет этот самый Молливуд моментами из прошедшего дня — красивыми восходами, морскими приливами, звездами, мерцающими на небе, которое ощущается настолько рядом, что, кажется, его можно потрогать руками. Когда Сережа просыпается в реальности, он плохо помнит, что происходило во сне. И когда просыпается в Молливуде, то старается не вспоминать о реальной жизни в Москве. Правда, с утра PLC чувствует некую душевную боль, но не может понять, почему, пока не возвращается в иллюзию города, построенного из осколков чужой империи на семи холмах. Там он чувствует себя в безопасности, на своем месте. Молливуд — личное убежище, в котором PLC совсем-совсем один. Пока не приходит он. Но обо всем по порядку. \\ Для начала, PLC совсем не понимает, где находится. Сереже кажется, что он на секунду отвлекся, а вокруг него уже исчезли все знакомые лица. Будто не успел сохраниться в реальной жизни, и теперь вынужден отыскивать себя заново в прошлом — нереальном — уровне. В принципе, очнуться в неизвестном месте — не самое странное в его жизни, но Сереже все равно становится не по себе. То ли от звенящей тишины, то ли от бьющего в глаза света совсем не от холодного утреннего солнца. Кажется, он оглох, ослеп или сошел с ума, потому что совершенно не понимает, что здесь делает. Это не Молливуд, не знакомые как свои пять пальцев улицы, созданные собственным мозгом в полуосознанном состоянии. Место больше похоже на сцену, где снимают огромные концерты с сотней зрителей внутри и миллионами по ту сторону экранов, а софиты слепят, не давая разглядеть, есть ли кто в зияющей пустоте напротив. Вывеска позади него показывает искривленную музыкальную дорожку в синих тонах, но буквы на фоне скачут, превращаясь то в слово «вспомни», то в «беги!», то в «ПРОСНИСЬПРОСНИСЬПРОСНИСЬ». Трущев замечает стойку с микрофоном, а тишину, будто по команде, разрывает мелодия, с каждой секундой становясь все громче и громче. И когда PLC открывает рот, то не может выговорить ни слова. Звуки вязнут у него на губах, глохнут где-то в легких, умирают на выдохе, даже не родившись на вдохе, похожие скорее на хрипение тяжелобольного, чем на песню. Это не может быть реальностью, но и на обычные сны совсем не похоже. Потому что совсем рядом с PLC звучит чужой голос, ломкий, нервный, натянутый, мужской, до боли знакомый и незнакомый одновременно. — Батареи разряжены, — поет темнота, и сколько Сережа не всматривается, он не может разглядеть никого рядом, однако присутствие чужака ощущает практически кожей. — В этой стране мы одни. Сережа падает на колени, зажимает руками уши, пытается остановить, но это никак не влияет на ситуацию, потому что голос звучит только в его голове. От этого нельзя убежать. Кажется, из темноты на него смотрят миллионы глаз, он чувствует их взгляды на себе. По ощущениям — как цепи, не иначе, хочется скинуть с себя и скрыться от их вездесущего ока. — Нам нужно ускориться, — кричит голос, разрывая перепонки, — Лучше ускориться. Сережа сам срывается, беззвучно повторяет эти же строчки, только бы все это закончилось. Старается успокоиться, взять под контроль бьющийся в истерике разум. И, кажется, это помогает, потому что мелодия обрывается. Голос умоляюще просит: — Не мешай, не перебивай. Засыпай, засыпай… Последнее, что Сережа помнит, это расплывчатое лицо, словно в расфокусировке. У мужчины, сотканного из темноты и тишины, светлые волосы и глаза морского оттенка, и смотрит он заинтересованно. PLC распахивает глаза. Где-то в комнате противным треском разрывается будильник. 12:51. \\ На работу PLC нещадно опаздывает. — Ты чего будто пришибленный? — спрашивает Бабич. Ему приходится повторить вопрос еще трижды, чтобы привлечь внимание Сережи, который тупо прожигает взглядом одну точку в стене напротив. Трущев выглядит ужасно. Он отвратительно помят, небрит и выглядит ничуть не лучше своей рубашки, испещренной сотней складок — Сережа явно надел первое, что выпало из шкафа. — Мне иногда снятся такие сны… — наконец, говорит PLC, смотря куда-то поверх головы Олега, — Ну, типа, сны из разряда «охуеть не встать», после которых я весь день отхожу. И это не рядовые кошмары, такие я бы с кайфом пересмотрел пару раз, совсем другое. Каждый раз разные обстоятельства, но суть одна. — Ой, давай, еще со включенным светом спать будем ложиться, — смеется подслушивающая их разговор Софочка. — Да брось, просто сны. Это же не по-настоящему. Молливуда же не существует, даже если ты слишком сильно хочешь в него вернуться, и хриплый голос с мяукающими нотками тоже нигде не звучит, кроме разве что твоей чертовски больной головы. — Окей, кажется, тебе нужно развеяться. Не знаю, сменить обстановку, — говорит Эрик, протягивая Сереже стаканчик с дешевым кофе из автомата, — Может, нахуй эту Москву, в Краснодар вернемся? PLC искренне, всей душой ненавидит Москву. Ненавидит улицы, так и не ставшие ему родными, ненавидит вечную суету, толчки, беготню, переполненное метро, ненавидит каждого бездомного, потому что именно таким, подобным им, чувствовал себя в этом городе. Будто не на своем месте, будто зря. Он ненавидит строгие костюмы, ледяные улыбки, высокомерные усмешки начальства. Работу в фирме, в которой не видит ни то что счастье, даже смысла в ней не было и не могло быть. Ненавидит съемные квартиры, клубы по выходным, пустую трату времени и сил. Ненавидит слабость, непонимание, кто он и что несет в этот мир, ощущение неправильно выбранной дороги. С каждым днем PLC все больше и больше думает о том, как хорошо было бы уехать именно сейчас, бросив все, но почему-то остается. Иронично, но, похоже, что Сергей Трущев ненавидит самого себя. \\ — На станции Рязанский проспект метрополитена Имени Ленина сегодня в 19:00 было прекращено движение поездов в сторону центра города. Как сообщили в пресс-службе столичного метро, на рельсы под колеса идущего подвижного состава попали двое молодых людей… — Да бля, заебали с этими вашими новостями, лучше мультики поставьте, — кричит Эрик из кухни. Сережа выключает телевизор. \\ Тантал, сын Зевса, царь Лидии и один из любимцев богов-олимпийев, однажды возгордился и сотворил ужасное на Земле. За это он все-таки был низвергнут к Аиду на самый страшный круг Ада. Тантал попал в озеро, вода которого доходила ему до подбородка. Над его головой свисали прекрасные яблоки, финики и виноград. Тантал мучился жаждой, но каждый раз, когда он опускал голову, чтобы напиться, вода тотчас исчезала, и он оказывался стоящим на сухой земле. Когда он вытягивал руку кверху, чтобы сорвать плоды, налетевший ветер поднимал ветви, и он не мог до них дотянуться. Он испытывал мучения от кажущейся близости того, что, по сути, близко и не было. \\ В парке холодно. Светает незаметно, светлая полоса расползается от линии горизонта все дальше, дальше, дальше, накрывает Молливуд колпаком солнечного света. Сережа зачаровано смотрит на золотистые листья деревьев, освещенные восходящим солнцем так, что создается ощущение, будто все горит. А может, они действительно горят, осыпаясь пеплом ему под ноги. PLC разворачивается и сталкивается со своим прошлым кошмаром лицом к лицу, но, удивительно, незнакомец вовсе его не пугает. В конце концов, в Молливуде нет своих и чужих. Теперь Сережа может разглядеть его поближе. У сна взгляд холоднее Северного ледовитого со всеми этими ледниками и айсбергами (утопиться бы в нем, как котенок в проруби), всклоченные светлые волосы и совершенно нелепый наряд. Сережа, конечно, не первый модник на планете, но эти жуткие шорты… Трущев едва успевает подавить рвущийся из груди смех. — Кто ты? — А это важно? — мужчина искусно, словно из воздуха достает пачку сигарет. Сережа с удивлением чувствует тяжесть зажигалки в своей руке и послушно дает прикурить. С каждой секундой веселость и уверенность в собственных мыслях исчезают вместе с пониманием, что происходит. Незнакомец это прекрасно замечает, и примирительно заключает: — Главное, что я тебе не враг. У него голос негромкий и недовольный, похожий на ворчание недовольного кота, отдых которого потревожили. Сережа не знает, куда деть зажигалку, и только потом понимает, как сильно привязан к вещам. Даже к их проекциям. Он кидает зажигалку на землю, и она проваливается сквозь слои. Трущев еще контролирует сознание. Молливуд все еще его город. — Я тебя и не боюсь. Потому что я сам тебя и выдумал. Потому что это ненастоящее, потому что мы в моем сне, который я умею контролировать, потому что еще сотни причин, вследствие которых я могу быть уверенным в том, что ты баг моего мозга и мне не навредишь. — Считай меня гидом. Закрой глаза пошире, я все покажу, — незнакомец делает последнюю затяжку и бросает окурок на землю, — Зови меня Свободой, здесь лучше без настоящих имен. А тебя как называть, усатый? — PLC, — ответил Сережа, чувствуя, что сейчас происходит что-то невероятно важное и правильное. — И уж лучше пулю в лоб, чем называть тебя Свободой, конченый. — Если умрешь во сне, то уже не проснешься, — парирует Свобода, разворачиваясь в сторону высотных зданий, блестящих и перекатывающихся разными оттенками оранжевого под лучами палящего солнца. Свобода идет не спеша, явно ожидая, что Сережа пойдет за ним, но при этом держит дистанцию, не дает сделать один лишний шаг навстречу. — Это все нереально, — усмехается PLC, бросаясь за ним следом — как пес за машиной. — Я сотню раз умирал во сне, но утром все равно просыпался и шел на работу. Потому что сон — это не реальность. Свобода вдруг останавливается, и Сережа едва не сталкивается с ним, но вовремя успевает отскочить в сторону. — Откуда тебе знать, что реально, а что нет? — голос вдруг становится хриплым, и, словно ему в настроение, солнце скрывается за налетевшими из ниоткуда тучами, в воздухе чудится насыщенный запах мокрого асфальта, а деревья начинают шуметь как-то враждебно и угрожающе. — Может, та жизнь, в которую ты так свято веришь, и есть сон, иллюзия, обман больного мозга, а вот это все — реально? Ты ведь не можешь на стопятьсот процентов быть уверенным в своей настоящности. PLC поневоле сжимается, будто перед ударом, но тут же напоминает себе, что это его город, его сон, его своенравная и странная выдумка, поэтому практически сразу берет себя в руки и выпрямляется. — Отъебись, — шипит Сережа, и лицо Свободы вдруг вытягивается, словно он не ожидал, что ему будут перечить, — Ты говоришь слишком замудренно, мне не нравится. Солнечные лучи резко бьют в глаза. На небе ни облачка. PLC на секунду пугается, что сейчас его спутник исчезнет, но он лишь насупливается и идет дальше. Какое-то время идут в оглушающей тишине, напряжение в тысячу гауссов между ними осязается так отчетливо, что Сереже кажется, будто между ними метаются маленькие молнии. Дорога все не кончается, а здания не приближаются ни на йоту. — Ба рассказывала, — осторожно начинает Трущев, внимательно вглядываясь в собеседника. Тот примирительно улыбается и кивает, чтобы продолжал, — что иногда люди могут помнить жизни, которые у них были раньше. И людей, которые были им очень важны. Каким-то образом, они остаются записанными у нас в подсознании. И если это работает с прошлыми жизнями, почему это не может работать и с будущим? Типа судьбы, не знаю. — Я верю в судьбу, в предначертанность эту всю, — отвечает Свобода, — Но я также верю, что мы можем ее менять. Свобода срывает с дерева тонкий листик, единственный зеленый во всей пестроте красно-желтых. Зеленый сигнал светофора разрешает движение, и Сережа делает еще один шаг вперед в прямом и в переносном смысле. — Легко сказать — менять. Я уже лет этак пять хочу уволиться и, например, в рэперы податься, но нихуя, — говорит Трущев. — И что тебя останавливает? — Свобода щурится, будто смотрит на солнце, а не на Сережу. — На данный момент — я сам. Чувствую себя расстроенным музыкальным инструментом, не попадающим в ноты. Типа, вроде снаружи все исправно, красиво, залакировано даже, а внутри — настройки сбиты напрочь. А теперь стою и жалуюсь об этом вымышленному другу во сне. Свобода, услышав последнее, вдруг резко вскидывает голову и держит с Сережей зрительный контакт каких-то десять-двадцать секунд, будто пытаясь во взгляде что-то прочитать, а потом начинает смеяться. До слез в глазах, до хриплого кашля смеяться, и, кажется, земля тоже начинает дрожать в такт. — Ошибочка вышла. Ты бы ни за что не придумал меня. Ответ вылетает у Сережи совершенно неосознанно. — Докажи. — Окей, — вдруг кивает Свобода, — Подойди ближе, не хочу, чтобы весь город меня слышал. PLC поджимает губы и не говорит, что в Молливуде они одни, что подслушивать может только Сережа. Что они — и есть весь Молливуд, в принципе. Он просто позволяет Свободе нависнуть над ним и скрыть обзор своими светлыми волосами. Свобода негромко говорит одно и то же, словно поставленный на репит, и улыбается по-кошачьи. От него пахнет морской солью, и Сереже чудится даже шум накрывающей их волны. Свет гаснет. \\ PLC просыпается в темноте с хриплым криком, цепляясь пальцами за вторую половину кровати, такую же пустую, как и большая часть комнаты. В голове вертятся цифры, и пока еще не скинув с себя остатки сна, Сережа повторяет их полушепотом, шаря рукой в поисках смартфона. Номер. Он сказал ему свой номер. Сережа сжимает чертов смартфон до боли в руке, пока дрожащими пальцами вводит все цифры, а потом прижимает телефон к уху в надежде услышать голос. Его чертов голос. Но вместо этого: Неправильно набран номер. Набранный вами номер не существует. \\ А потом — Свобода исчезает. В первую ночь Сережа просто думает, что не запомнил ничего из сна, все нормально, но когда это случается во вторую и в третью, когда он в одиночку прогуливается по пустым улицам, ищет его в парке и даже кричит имя (будто на одиночном пикете у здания правительства), то становится по-настоящему страшно. Не то чтобы PLC по нему скучал. Совсем нет, его просто немножечко ломает, ему просто необходима маленькая доза Свободы, срочно и внутривенно. Он просто немного теряет свою непостоянную постоянную точку, в которую можно вернуться каждый раз, совершая виток вокруг, и не сойти с ума. Свобода входит в его сознание, как кошка, которая врывается в чужой дом и поселяется там, несмотря на желание хозяина. В Москве и в Молливуде становится одинаково паршиво, но у последнего места есть одно огромное достоинство, то, чего нет в Москве. Тот, кого нет нигде больше. Без него Молливуд — одно сплошное разочарование. И Сережа впервые чувствует себя настолько одиноким в своем городе-мечте. Молливуд из города, где звезды улыбаются ему прямо с неба, превращается в Молливуд, в котором королем вдруг становится самый забавный (конченый) шут, а потом в Молливуд, где ему лгут прямо с неба. Лгут, что не отпустят, и размыкают пальцы. PLC решается на крайние меры. \\ Время тикает бомбой. Небо неестественно белоснежного цвета, разноцветные небоскребы протыкают его в некоторых местах, как воздушный шарик. Ветер сносит стоящие рядом с небоскребом скамейки, но не срывает висящие на столбах по всему периметру черные флаги. Они развеваются в противоположную сторону движения ветра, и Сереже достаточно одного взгляда на окружающую действительность, чтобы понять, что он достиг желаемого. В этот момент все пути ведут друг к другу. Но куда приведет их эта дорога? Дурманящее чувство невесомости и независимости в условиях взаимодействия в гравитационном поле. PLC не идет — летит к небоскребу ярко-оранжевого цвета. Свобода выглядит как картонная, вырезанная из журнала фигурка, нелепо приклеенная сверху на общую фотографию. Он делает вид, будто не замечает Трущева, невидящим взглядом пялясь на собственное — меняющееся — отражение в стекле. — Тот номер не существует, а ты исчез, — выплевывает Сережа, оказываясь рядом с ним, — Что происходит? — Ты еще не понял? — Свобода выглядит уставшим и измученным, его слова — пули навылет, и Сереже так хочется попросить не ставить на всем этом крест, — Мы в разных реальностях, Пи-эл-це. В моей вселенной ты… тебя нет, в общем. И, видимо, в твоей нам тоже никогда не встретиться. Солнце перекрывает черная звезда, позолота небоскреба тускнеет до безвольного коричневого, а осколки стекла от разбитой вдребезги бутылки коньяка неприятно хрустят под ногами. И… До невозможности хочется коснуться, утешить, обнять. Они ведь впервые так до невозможности близко — только протяни руку, ухватись и держись крепко. Но Свобода будто читает его мысли и предостерегающе вытягивает руку вперед, готовясь оттолкнуть: — Не надо. Выкинет обратно, — несмотря на ветер, слышно каждое тихо сказанное слово, — Я пока не хочу возвращаться в реальность. Они — как привязанный к ракетке мячик. Удар, отскок, возврат. В кривом отражении Свобода — старик, с седой длинной бородой и глупой улыбкой человека, прожившего хорошую и долгую жизнь. Сережа моргает, и старик исчезает в оранжевом отблеске, будто уходит куда-то вглубь здания. — О чем ты думаешь перед сном? — спрашивает вдруг Трущев, смотря куда угодно, но только не на Свободу и не на отражение. — О смерти, — честно отвечает он, а потом указывает куда-то наверх, — И о космосе. А ты? — О тебе. И, кажется, их прорывает обоих. Сережа рассказывает про работу, которая грузом топит его в волне обыкновенных дней, про Бабича, про Эрика, про то, что ненаписанные и невысказанные слова медленно гниют в нем. Максим рассказывает про девушку, которой так и не может сказать главные «янлт», про то, что скучает по Владивостоку и морю, что пишет песни в стол и до ужаса боится не успеть в собой же выдуманный дедлайн. Сказали все, что можно, и что было нельзя. PLC не понимает, как можно в одном человеке уместить всю Вселенную. Свобода — это живое «нельзя подходить близко». Это чистое «я буду искать тебя в каждой вселенной». Это все сонеты пьесы Бетховена, все краски с холстов Ван Гога. Свобода — это все. Сережа все-таки тянется к Свободе, его пальцы почти касаются чужого плеча, а спертое дыхание призрачно ощущается на собственной щеке. Расстояние между ними — единица совсем уж условная. Они находятся в разных вселенных, которые каким-то чудом соприкасаются в вымышленном Молливуде. Но даже так слышат голоса друг друга в своих головах, как наяву, ощущают тепло прикосновений, которых не было, которых просто не могло быть. Ощущают присутствие перманентно — в собственных поступках, в словах, в мыслях. Расстояния, в принципе, никакого и не существует. Между ними всего шаг в несколько сантиметров, но на деле — настоящая километровая пропасть, что косвенно увеличивает все это до конечного результата в бесконечность. Во сне ты не можешь обнять давно умерших родственников, как бы ни хотелось. Не можешь отбиться от чудовищ, что окружают тебя черной стеной кошмара, как бы ни было страшно. Сережа близок к Максиму, в каком-то из смыслов, и в то же время ужасно далек. Вся картинка идет уродливыми трещинами, стоит их пальцам хоть немного соприкоснуться. PLC помнит, что сочетание красного и желтого света запрещает движение. Стекла небоскреба отсвечивают оранжевым отблеском отчаяния. Он притворяется закатом. \\ Все, что видел, ощущал, слышал Тантал, было для него иллюзией окружающей действительности, созданной его мозгом на основе сигналов, полученных от органов чувств. На самом деле, вокруг него не было шума воды и листвы — были лишь колебания среды. Не было красных яблок и голубого отблеска неба — были лишь радиоволны разной длины. Не было совершенно ничего: времени, людей, богов, смысла. Он сам создал себе собственную Вселенную, наполнил ее и мучился, не понимая, где же кроется ошибка. \\ Сереже кажется, что он на секунду отключается и никак не может вернуться в реальный мир. Кое-как фокусирует взгляд на потолке. Сережа помнит каждую трещинку, потому что мог часами разглядывать его перед тем, как уснуть, но теперь смотрит на него, будто впервые. Диссонансом с тишиной становится непонятно откуда резанувший слух вскрик, и PLC непонимающе смотрит на красное и будто даже заплаканное лицо Шутова, влетевшего в комнату маленьким кудрявым вихрем. — Зачем ты меня разбудил? — недовольно спрашивает Трущев, принимая сидячее положение. — Ты совсем охуел? — ревет Эрик, с силой толкая Сережу в грудь. — Ты сдохнуть мог, если бы не я, понял? Зачем ты принял столько снотворного? Сережа ведь терпеть не мог все эти таблетки. Успокаивающие, снотворные, антидепрессанты, от них соображать плохо получается, да толку совсем никакого. Однако — рядом действительно валяется пустая бутыль, еще вчера полная цветных пилюль, а в голове Сережи все еще звучит эхо прошедшего сна. Он пытается поймать ощущение реальности и не может. — Не делай так больше, — просит Эрик, утыкаясь лбом ему в плечо. PLC боится даже коснуться вздрагивающих кудрей, боится, что сейчас парень тоже исчезнет у него на глазах, что его реальность — чья-то иллюзия, и их вот-вот должно выкинуть обратно. Это сводит с ума, но Сережа продолжает приходить во сне в Молливуд, продолжает разговаривать со Свободой, продолжает постепенно в нем тонуть по уши. Прописывает это себе в качестве терапии, лекарства, прекрасно понимая, что это яд и приманка на слабых. Дорога, раскрашенная красками всех цветов радуги, приводит их к обрыву. И не остается ничего, кроме как прыгнуть. Они падают вверх. \\ Эрик хрипло смеется, передавая ему бутылку виски, а Бабич продолжает заливать что-то про ебанутость и распиздяйство (кажется, он снова жаловался на Эрика, или на Сережу, или на них обоих). Единственным источником света в квартире является телевизор, откуда бодрая блондиночка снова стояла напротив закрытой станции метро с улыбкой до ушей. — … на прибывшей карете скорой помощи они были доставлены в реанимацию, где медики также обнаружили у потерпевших воду в легких. Обстоятельства произошедшего сейчас уточняет полиция Москвы, инициировавшая расследование… Сережа переводит взгляд на экран и… Он резко бледнеет, выводит бегунок звука на максимум, бутылка едва не выпадает из ослабевших вмиг пальцев. Из телевизора на него смотрит Свобода. \\ — Повтори. Олег смотрит испуганно, почти так же, как Трущев. На экране Максим Анисимов улыбается в камеру своей девушки, с которой бросился под поезд в метро каких-то две недели назад. Сережу все еще трясет нехило так, но он улыбается все равно широко, почти искренне, и твердо повторяет уже не дрожащим голосом. — Я вижу его во снах. Эрик молчит, кажется, даже почти не дышит. Бабич хмурится, забирает со стола бутылку, делает пару хороших глотков прямо из горлышка и вздыхает устало. — Ты, блять, под чем? PLC поджимает губы — «не скажу». Бабич явно сбит с толку. — Это стопроцентное дежавю. Просто видел его лицо в телике, вот, а сознание выводит всякие хуйни-муйни. Тебе кажется. — Нет, ты не понимаешь, — Трущев качает головой, и улыбка становится болезненной гримасой отчаяния, — Я вижу его живым. Олег не слушает, резко хватает его за руку и тащит в сторону ванной. Эрик кричит что-то им в спины, но его никто не слышит. Сережа напрасно пытается вырваться, морщится, когда его голову суют под кран и включают ледяную воду, пока Олег держит за волосы и заставляет насильно прийти в себя. — Лучше стало? — говорит Бабич, отпуская наконец-то, пропускает Эрика с полотенцем в руках к Трущеву, который кое-как садится на пол, опираясь дрожащей спиной об холодную стену. — Посмотри, до чего себя довел, блять. Скажи спасибо, что в дурку не позвонил. PLC понимает, что Олег просто так волнуется. Неловко, неуверенно, испуганно, не зная, что делать и что говорить. Изображает злость, хотя на деле просто-напросто боится, и Сережа это прекрасно понимает. — Это не исправить ни тебе и ни врачам. Мысли похожи на свору диких собак, и они выгрызают все изнутри. \\ В математике миф о Тантале был бы показан в виде двух параллельных прямых. Прямая x — Тантал, Сережа, первая параллельная. Прямая y — недостижимое (искомое) желание, Максим, вторая параллельная. Иногда они настолько близко, что, если бы не достоверные математические расчеты, аксиомы и теоремы, то для простого невооруженного взгляда они соприкасаются. Различие между прикосновением и его отсутствием определить довольно сложно, но эти прямые всегда параллельны друг другу. И никогда не смогут слиться в одну общую линию. \\ — Я боюсь уснуть, — признается Сережа. Он обрывает трубки всем знакомым в полтретьего ночи, опасаясь, что уснет прямо за столом с хуй знает какой по счету кружкой кофе в руках. Эрик входит в положение и разговаривает с ним до хрипоты, медленно, почти лениво перебирая слова и темы. Они разговаривают о параллельных вселенных, о вреде и пользе кофе, о том, что все, кого ты видел, запоминаются мозгом и всплывают впоследствии во снах, потому что мозг сам не может придумать лицо, так что все, кто тебе снились, встречались тебе когда-то. — Не хочу признавать этого, — говорит однажды Шутов, зевая, — но вся эта хуйня меня пугает. — Не хочу признавать этого, — повторяет PLC, — но вся эта хуйня пугает меня до усрачки, если честно, это такой пиздец. Сережа не спал третьи сутки. В Википедии говорится, что столь долгий период бодрствования ведет к сбою циркадного цикла, который определяется настройкой биологических часов человека. Помимо усталости и проблемы с концентрацией мыслей, начнутся нарушения координации в движении, может начаться нервный тик. Хотя, кого это вообще волнует? PLC просто твитит «сон — это кто такая?», закрепляя уверенность в выбранном решении кучей смеющихся смайликов, и просит Эрика заехать к нему, чтобы тот будил его, если Сережа вырубится сидя. — Я недавно читал про соулмейтов, — Эрик почему-то понижает голос до шепота, будто боится, что его подслушают, хотя единственный, кто мог его услышать, находится совсем рядом, — Ну, про то, что у людей души связаны, и все такое дерьмо. Что есть только одна истинная пара, которую должен найти. И… может, во сне ты и нашел его? Это настолько правдивый бред, что Трущеву легче радостно воскликнуть «о, голосовые галлюцинации, здорово» и сделать вид, что не слышал совсем ничего, но у Эрика слишком много накопившихся за это время вопросов и странная способность вытряхивать из PLC всю правду. — Ты ебанулся, — коротко резюмирует Сережа. — Это не я боюсь уснуть, потому что вижу умершего человека в своих снах, — огрызается Шутов. Добро пожаловать обратно в Москву. «Идиотский город», — думает Трущев. Идиотская работа, идиотский Максим Свобода, идиотская жизнь, идиотские сны, идиотские чувства и идиотское желание вернуться в объятья к мертвецу. \\ Однажды PLC приходит к Эрику в гости в очередную из таких ночей и вдруг засыпает прямо на диване, трогательно сложив ладони и поджав ноги. Шутов хочет его разбудить, пока сон не стал таким крепким, пока Сережа еще не до конца погрузился в Молливуд, но почему-то просто накрывает PLC одеялом и выключает свет. Когда тебе страшно, то засыпай. \\ В этот раз Сережа оказывается на берегу моря. Чайки, избороздившие небосвод во всех возможных направлениях, взволнованно кричат, предупреждая о приближении бури, нервничают, истерически взмахивают крыльями и ищут убежища. Соленое море разбивается о причал, и ледяные капли острыми иглами вонзаются в открытую кожу. Разрушая и созидая, вода преобразует этот город. Свобода на побережье выглядит бесконечно маленьким и хрупким, почти незаметным на фоне бушующей стихии. Кажется, еще немного, и волны утащат его с собой. Они и есть те самые путешественники между вселенными: разбитые, упустившие из виду свои планеты, выпавшие из нужной реальности, курсирующие между метеоритами, обрывками (не)знакомых песен и звездной пылью. Молливуд тоже оказывается клеткой, может, чуть побольше, в ней можно встать в полный рост и сделать два шага вперед. Этакая хижина, плывущая в огромном космосе. Сережа не хочет признаваться, что готов провести целую вечность здесь. Вместо этого он говорит, прекрасно зная, что Макс его слышит: — Прочь из моей головы. Свобода грустно улыбается. — В этот раз мы в моем кошмаре, Сережа. И он показывает наверх, где вместо привычного серого небосвода виднеются звезды в тысячу раз приближеннее, чем даже с самого сильного телескопа. Их сияние отражается в водной глади моря, в голубых глазах Макса, когда звезды начинают взрываться. — Они должны умереть, чтобы дать родиться чему-то новому, — говорит Максим. — Иногда люди похожи на звезды, правда? Иногда звезды похожи на нас. Планеты рождаются только после взрывов, звезды становятся сверхновыми, только растерзав себя на части. Люди умирают, чтобы дать возможность жить другим людям в мире и гармонии. Метро закрывается, вместо него строят взлетные полосы. — Ты знал? Поэтому ты тогда исчез, правда? — Сереже приходится сделать еще один вдох соленого воздуха, чтобы продолжить срывающимся голосом. — Почему ты не сказал мне? — Ой, прости, — Максим закатывает глаза, — Я все никак не знал, как тебе сказать, что ты погиб в автокатастрофе после развода с женой. У Трущева все внутри куда-то вниз ухает. И вместе с его сердцем вниз пикировать начинают мертвые чайки в порту, каким-то чудом не приземляясь им на головы. Они словно коты Шредингера. Живы. Но одновременно с этим мертвы. — У нас не получится вместе, — выдавливает из себя Свобода. И Сереже бы согласиться, кивнуть и закрыть дверь на замок, но вместо этого… — Раздельно тоже не выходит. Их взгляды пересекаются, и Максим невольно улыбается, его нижняя губа дрожит. PLC улыбается в ответ. Эти счастливые улыбки им сегодня так идут. — Я всегда хотел быть тем, кто создает сны, оставляя их призрачный след в реальности, — признается Свобода, — Смешно, что в итоге главный наш отпечаток мы оставим во сне. Время замедляется, целая жизнь — в паре минут, но все это — обман, иллюзия, пиздеж. Оба прекрасно знают, что времени осталось мало, и им пора ускориться. — Когда-нибудь мы встретимся, — обещает Сережа. — По-настоящему, и тебе достаточно будет сказать свое имя, чтобы я узнал тебя. В любом городе, в любой вселенной. Я найду тебя. Молливуд горит грязным огнем, а потом тонет под толщей воды Японского моря, как вторая Атлантида. На руины никто не будет приходить еще три вечности и полторы бесконечности. Город, в принципе, никого больше и не ждет. У Сережи весь его кажущийся устойчивым мир снова рушится с грохотом. \\ Когда Эрик выходит на кухню утром, то видит бодрого, выспавшегося Трущева, готовящего им завтрак. Он напевает «мы встретились где-то на грани сна», и в его голосе слышится облегчение. Этим же вечером он исписывает два листа текстом плохо рифмованным, мечется между двумя названиями для трека на М, но выбирает все-таки «Молливуд», показывает сначала Шутову, потом — Бабичу. Неловко, криво, косо, но кое-как втроем делают демку, перерастающую в полноценный трек, а на общей волне пишут вполне приличный альбом. Потому что, оказывается, легче выплюнуть свою боль в трек, чем таскать ее рюкзаком за спиной, который тянет на дно их корабль под черными флагами. Иногда, стоя на маленькой сцене в каком-то баре, ему чудится, что кто-то с хриплым, мяукающим голосом подпевает ему на «Феноменален». PLC оборачивается, готовый схватить его за руку и притянуть к себе — на этот раз он готов, он тренировался, все получится, — но за его спиной только Эрик с гитарой. Сережа увольняется с нелюбимой работы, возвращается в Краснодар, сносит все стены внутри себя, разгребает пепелище Молливуда и начинает новый путь. На Восход. \\ Макс просыпается и рывком садится на кровати, пугая тем самым спящую рядом с ним девушку. Она сонно потягивается и лепечет что-то вроде банального «ты в порядке», и Свободу от этого тошнить тянет, но он утвердительно кивает и в подтверждение слов тянется ее в лоб поцеловать. И тут же ловит себя на мысли: а вдруг он увидит, обидится еще? Ревнивый же. Забывая, что его здесь нет и быть не должно. Анисимов все равно продолжает Сережу выискивать взглядом. В толпе прохожих, в метро — вдруг случайный пассажир какой-нибудь, в картинах своей девушки даже. Знает, что, скорее всего, в этой вселенной у них все проебано заранее, но продолжает надеяться. Потому что тот, кто ищет, всегда найдет. Иногда, когда сил не хватает, хочется все бросить (или броситься под тот же самый движущийся состав поезда в метро), когда Макс лежит в полной темноте, закрывая лицо руками, ему кажется, будто кто-то садится на корточки напротив него и успокаивающе гладит по волосам. Кто-то, кто называет его «Масечкой», просит успокоиться и доказать всем, что он здесь не зря. Кто-то, ради которого стоит держаться. Когда Максим включает свет, призрак человека в кожаной куртке пропадает вместе с тьмой. Его девушка удивленно хлопает глазами, совсем не понимая, что происходит и зачем он ее разбудил. Свобода просит почитать ему немного перед сном и надеется, что проснется с кем-то, но точно не с ней. Где-то, но точно не здесь. \\ Самое ироничное, что Тантал пересек Лету после смерти, позволяющей забыть и про радости, и про тяготы земного существования. Он был окружен водой за секунду до того, как его захватила безумная жажда. Желаемое было так близко. Так близко. И так далеко. \\ В комнате отдыха после очередных испытаний, уготовленных участникам шоу «Песни» на ТНТ, народу — целая толпа, но они идут друг другу навстречу, будто притягиваемые внутренними магнитами. Рэпер из Краснодара, которого на проект записал друг, и солист группы, несущей особую магию владивостокского рока, встречаются взглядами и сразу все понимают. Движения механически отточены, будто это уже происходило тысячи и тысячи раз, но для них происходит впервые. — PLC. — Свобода. Их руки, наконец, соприкасаются, и ничего больше не существует ни в одной из бесконечных параллельных вселенных. \\ Когда-нибудь Тантал покорится воле Богов, перестанет биться за свою жизнь, перестанет пытаться, осознав тщетность своих целей, идей и убеждений, но впереди — вечность, и столько же вечностей позади. Допустим, когда-нибудь параллельные пересекутся, несмотря на все математические аксиомы и правила. Не в первой, не во второй, не в третьей, но в четвертой вселенной. Все будет хорошо.