simple phrases

Крокодиловы слезы — фразеологизм, употребляемый для обозначения наигранного поведения человека, проявлением которого является имитация состояния сострадания, горя, а также искусственные слёзы. Выражение берет свое начало из заблуждения, связанного с тем, что когда крокодил поедает свою добычу, у него выделяются слезы от давления мышц на слезные протоки. Он живодерствует и плачет. \\ Это определенно безумие. В контексте психиатрической клиники и специфической работы Тернового, это каламбур в каламбуре, однако смеяться не хочется. И чего это он, самый лучший практикующий психиатр и по совместительству заведующий клиникой, возится с интерном из института? Скинуть его на документацию, как остальных, и дело с концом. Никакой головной боли, тревоги то ли за пациентов, то ли за самого мальчишку, ни-че-го. Интерны ведь всегда его бесили до зубного скрежета. Как бешеные тараканы, мешающиеся под ногами. Переглаженные по сто раз белые халаты, ручки и блокноты в дрожащих руках, испуганные глаза на половину лица, когда они впервые переступают порог диспансера. От проходной до корпуса передвигаются чуть ли не перебежками, стараясь держаться как можно ближе друг к другу. Все они — тараканы, мелочь, не заслуживающая внимания. Кроме одного. Олег помнит их первую встречу так, словно это было вчера. Нет, он не отмечает сразу высокого паренька. Более того, Терновой и не хочет никого выделять. Дэни сидит на третьем или четвертом ряду, задумчиво закусив кончик ручки и следя за тем, как Олег выходит на маленькую возвышенность, называемую гордым словом «сцена», и произносит перед молодняком хорошо отрепетированную приветственную речь, в которой явно прослеживаются властные нотки. Все замечают, что Олег Терновой — завораживающий человек, обладающий невероятной элегантностью и силой, слушать его оказывается очень интересно, даже если бы он при этом нес полный бред. А потом Терновой говорит, что сейчас им приведут одного из пациентов, и это воспринимается с явной неохотой. Дэни один из тех, кто остается непроницаем, и, возможно, именно тогда Олег впервые обращает на него внимание. — На все происходящее вы должны реагировать максимально спокойно. Никаких комментариев, слушаем, записываем, запоминаем. Интерны ждут кого-то стереотипно «ненормального», как в клишированных фильмах ужасов. Такого, кто будет бросаться на них с выпученными глазами и пеной изо рта, валяться по полу или призывать Сатану. Но когда к ним вводят пациента в сопровождении патопсихолога, студенты оказываются в какой-то степени сбиты с толку. В зал входит абсолютно обыкновенный на вид мужчина со светлыми, немного сальными волосами, с ясным взглядом, в халате, накинутом поверх больничной пижамы. Если бы Дэни встретил его при других обстоятельствах, то наверняка бы решил, что он какой-нибудь музыкант или художник. В общем, человек не от мира сего, да, но в хорошем смысле. — Максим, ответь мне, пожалуйста, на пару вопросов. Тон Олега мягкий, но властный, и это производит впечатление на всех присутствующих. И — Максим отвечает. Подробно, честно, приятным мяукающим голосом. Он рассказывает, что совсем недавно отдыхал в Краснодаре со своим кентом, хрипло смеется, говоря, что люди часто называют его, Макса, «конченым», и вызывает этим нервные смешки у студентов. Впрочем, они тут же прекращают улыбаться, стоит Терновому бросить на них грозный взгляд. Дэни поджимает губы, видя, как врачи относятся к Максу, перебив с полуслова и не дав окончить рассказ про человека, который обещал не отпускать. Максим спокойно дает взять его под руки и вывести, ничуть не расстроившись и напоследок помахав рукой всем собравшимся. Он, похоже, здесь в роли любимого домашнего питомца, полезный псих. — Это — яркий пример бреда после травмирующей ситуации, — говорит Олег, стоит двери закрыться, а студенты тут же начинают строчить что-то в своих блокнотах, — Макс попал в аварию полгода назад, вследствие чего потерял память. Все то, что он так искренне и подробно описывал, на самом деле — стопроцентный вымысел. У него есть невеста, которая подтверждает, что ни в каком Краснодаре они никогда не были, а уж слово — извините, повторю за ним, — «конченый» никак не входит в ее нормальную речь… На сегодня все. Вопросы? — Чего ты такой суровый, хоть и лапочка? — шепчет одна из студенток достаточно громко, чтобы ее услышал весь ряд, но относительно тихо, чтобы не было слышно собирающему бумаги Терновому. — Потому что мы отработаем до конца дня и уйдем из этого дурдома. — Отвечает ей Дэни, — А он в этой заднице останется навсегда. Довольный собственной шуткой, Даня улыбается, поднимает взгляд — и натыкается на темные глаза Олега, смотрящего прямо на него. В горле внезапно пересыхает, а в ушах начинает гудеть. — Ты думаешь, что ты в дурдом попал просто так, как на курорт, и выйдешь также беззаботно, как и зашел? — холодно интересуется Олег, — Нет, дурдом там, за забором, а у нас тут так… маленький филиал. Так что беги, если нужно бежать, но сбежать все равно не получится. Дэни ничего не говорит. Ему просто нечего добавить. \\ Кажется, что если за пределами серых стен клиники время несется на невероятной скорости, то в палатах оно останавливается. От тусклого света люминесцентных ламп болят глаза, дни все никак не хотят перетекать в ночи, часы на стене сгибаются в большой знак бесконечности, а от пронизывающего взгляда Тернового, кажется, совсем не скрыться. И если даже Даня чувствует себя здесь неуютно, то каково же живется заключенным в четырех стенах пациентам? Терновой придерживается строгого распорядка дня. Подъем в восемь утра, скудный завтрак, который разбавляют разве что разноцветные таблетки, затем ежедневный сеанс терапии. Обед с чем-то полумясным, прогулки на свежем воздухе по специально огороженной территории и свидания с родственниками и друзьями — для тех, кто ведет себя хорошо. Ужин, состоящий в основном из капусты — пирожки с капустой, салат из капусты, капуста с подливкой и, может быть, еще капусты на добавку? Свет гаснет ровно в десять вечера, пациенты засыпают или по собственной воле, или их кормят еще и снотворным. Дэни кажется, что еще пара месяцев в таком режиме, и он сам окажется по ту сторону баррикад. Возможно, он уже, потому что сложно поверить в реальность Тернового, который вылавливает Даню из общего потока интернов и спрашивает почти дружелюбно: — Хочешь мне ассистировать сегодня? Он говорит так, будто заранее знает ответ. Хотя, кто в своем уме бы отказался от подобного опыта работы? Даню, однако, бесит эта манера разговора, будто свысока, и поэтому он отвечает не молниеносным «да, пожалуйста, да». — Вы всем такое предлагаете? — Нет, — совершенно спокойно говорит Терновой, — Ты — исключение. Бурцев судорожно улыбается, пытаясь скрыть дрожь. Его молчание принимается за согласие, и Олег, окинув парня еще одним оценивающим взглядом, говорит, круто разворачиваясь: — Имя нашего сегодняшнего пациента — Артем Амчиславский. \\ В древнейших представлениях, крокодил уподоблялся хтоническим (рожденным от змей, связанным с преисподней) существам. В современном восприятии крокодил связан со стереотипным представлением о хищности, прожорливости, кровожадности и беспощадности. Слёзы же выступают как символ сожаления, раскаяния, человечности. \\ Первое, что Даня отмечает: парень тоже совсем не выглядит психом. Наверно, это черта всех психов, иначе объяснить данный феномен невозможно. Артем похож скорее на немного нервного и истощенного паренька с юга, но никак не сошедшего с ума пациента дорогой клиники. Которому чудится девушка-демон по имени Соня, говорящая Теме держаться подальше от ее парня. Олег дружелюбно улыбается Амчиславскому, указывая на кресло напротив. Дэни замирает и готовится впитывать каждое слово и действие, как губка. Артем слабо кивает Терновому, игнорирует Бурцева и пытается не замечать также приветливо-кроваво улыбающуюся девушку, сидящую на подоконнике. Амчи опускает голову, но продолжает ощущать на себе взгляд, от которого, кажется, можно вмиг вспыхнуть спичкой и сгореть прямо в кабинете психиатра. — А Славе разрешено приходить ко мне? — спрашивает Артем, возможно, совсем не догадываясь, что такими первым словами совсем добивается хорошего расположения юного интерна. — Если ты будешь хорошо себя вести. Тон Тернового обоим парням совсем не нравится. Его улыбка больше похожа на оскал равнодушного и самоуверенного хищника, а глаза кажутся чернее самой беспросветной, беззвездной ночи. Дэни вздрагивает, и мираж спадает — перед ним все тот же Олег, уставший, но выполняющий свою работу. — Как твое самочувствие, Артем? — Я же просил не называть меня так, — огрызается парень. И слышит заливистый смех Сони прямо у него под ухом, в перерывах между постоянно повторяющемся, будто на повторе, хриплым «артемартемартемартем». Теме кажется, что он никогда не сможет избавиться от этого. Попытается? Несколько тысяч раз. Уже пытается. Пытается хотя бы заглушить, но она всегда звучит в твоей голове громче, чем музыка, чем проникающие под кожу выверенные до тошноты слова Тернового. Олег прищуривает глаза и, вопреки ожиданиям, не задает клишированные фразочки по типу «ты до сих пор ее видишь?» или «она стоит прямо за мной, верно?». Он просто откладывает блокнот — Дэни краем глаза замечает, что чистый до этого лист исписан на треть, — и впивается взглядом в Амчиславского. — Хорошо, давай попробуем метод «пиктограмм», — наконец, кивает Олег, и Даня, будто предугадав его мысли, кидается за карандашом и бумагой, протягивая их сбитому с толку Амчи. — Сейчас мы будем тестировать твою память. Тебе нужно запомнить некоторые слова, а для того, чтобы их было проще запомнить, он должен нарисовать себе подсказки. Рисовать можно что угодно, лишь бы рисунок не содержал надписей. Через некоторое время ты должен будешь, глядя на эти рисунки вспомнить, что же за слова были предложены. Первое слово «любовь», и Артем выводит кривое сердечко, в котором, немного подумав и улыбнувшись, надписывает «Т+С», что потом сразу же стирает. Тёма плюс Слава равно разбитое сердце и приемы у психотерапевта. Остальные слова не вызвали у Артема никаких трудностей. «Болезнь» — схематично нарисованный градусник, «победа» — кубок с призовым первым местом, «сомнение» вовсе обходится одним простым вопросительным знаком. Вот только последнее слово «страх», и тогда он делает ошибку. Амчи ощущает, как карандаш сам ложится в руку немного под наклоном, как рука сама по себе быстрыми штрихами накидывает картинку. Он будто рисует с натуры, потому что стоит поднять глаза, как демон появится перед ним в тонком, поддернутом дымкой, нереальном девичьем обличии. Демон, чье лицо он так быстро и так талантливо изображает на листке. — По ее приказам я рисовал картины, — говорит Артем, и Дэни чувствует, как его челюсть медленно, но верно опускается к полу, — И ладно бы на листке бумаги, нет, я изрисовал все стены в доме, пока Славы не было. Не помню точно, что нарисовал, потому что находился в бессознательном состоянии, но это точно было лицо, состоящее из хаотичных мазков, брызг, геометрических фигур, линий и клякс. Ее лицо. «Она не может тронуть тебя здесь, Соня не может, это не в ее силах», — продолжает успокаивать Тема сам себя. Если бы Даня услышал его мысли сейчас, то, пожалуй, не стал бы так сочувственно к нему относиться. — Проблема в том, что я совсем не умею рисовать, даже простейшее. Не умел, вернее. До того момента. Становится жутко, Бурцев едва удерживается от мысли поразглядывать все темные углы комнаты, чтобы развеять этот эффект чужого присутствия. Ему даже кажется, что он краем глаза видит движение, но списывает на стрессовую ситуацию первого захода, конечно, никакой Сони нет и быть не может. Артем же на сто процентов уверен в реальности Сони. Она как тусклое отражение в разбитом зеркале в ванной комнате, не позади него, не впереди, не близко и не далеко; она с ним наравне, рядом, не друг и, как она клянется, не враг. Амчиславский не понимает, что Соня специально хочет свести его в психушку. Хочет, чтобы его заперли в палате, желательно без окон и дверей. Потому что тогда она будет иметь право существовать в реальном мире. Тогда у нее будет шанс бороться за их души. И победить. \\ — Ну? Что думаешь? Олег явно доволен сегодняшним сеансом, в то время как Дане хочется залезть под душ и смыть с себя липкий страх. Он не знает, чего боится, но здесь явно что-то не так. — Я вижу, что ты… хм, как бы сказать правильнее. Расстроен? Разочарован? Кем — мной, собой или пациентом? — Терновой слегка склоняет голову, словно хищная птица, готовая в любой момент впиться когтями в тушку жертвы, и Даня опять это чувствует, — В любом случае, это должно служить уроком. Мы не можем дружить или находиться с пациентами в близких отношениях, Дэни, мы не можем им сожалеть. Это делает терапию неэффективной. Если хоть раз в общении с ними ты дашь слабину, восстановить профессиональные отношения будет невозможно. Он внимательно наблюдает за реакцией Бурцева, будто изучая, и парню становится неловко, потому что Олег точно таким же взглядом смотрел на пациентов. Но Даня — не сумасшедший, ведь так? — А как часто вы анализируете собственных подчиненных, доктор? — торопливо чеканит Даня, разглядывая собственные кроссовки. Боже, не дай ему встретиться с Олегом взглядом! Терновой не то чтобы улыбнулся, уголки его губ дернулись — он был позабавлен, не более. — Я просто хочу узнать тебя поближе. Дэни краем глаза замечает какое-то движение тени, и инстинктивно разворачивается. Никакого человека там, конечно, нет. И Даня бы списал все на стресс, если бы Терновой тоже не развернулся в ту сторону даже раньше Бурцева, впиваясь взглядом в серо-зеленую стену. — Не думаю, что я вам интересен, когда есть другие… — Даня сбивается и краснеет, — пациенты, я хотел сказать. Я не нахожу себя необычным. Улыбка Олега наконец-то принимает более явные очертания, когда тот говорит. — Найдешь. \\ Контраст между жестокими поступками и внешними проявлениями скорби и сочувствия, лежащий в основе образа фразеологизма, позволяет ему в целом выступать в качестве эталона циничного лицемерия. \\ Кристина приходит к Максу каждый день. Ее уже держат за «свою», шутят, что она тоже помешанная — правда, на одном только человеке. Она приносит фотографии, потому что Олег сказал, что это может помочь вспомнить. Макс смотрит на разноцветные карточки, и они кажутся ему странными, ненастоящими. Ни на одной из них нет Крис и Макса вместе одновременно, и Кошелева улыбается и объясняет это тем, что просто не сложилось, не попали в кадр. Улыбка Кристины никогда не затрагивает ее глаз и напоминает скорее плоские улыбки, вырезанные на лицах древних тотемов, которые не предвещают ничего хорошего. — Все по тебе скучают, ждут, когда ты вернешься, — говорит Кош, обхватывая тонкими пальчиками его запястье, и каждое ее прикосновение будто выворачивает наизнанку, ломает кости, причиняет боль, — любят, Максим. — Сложно быть тем, кого все любят, — отвечает Макс, кривясь и сбрасывая руку со своей, — когда ты не помнишь самого себя. Ноотропные не действуют, они почти никогда не действуют. Иногда Анисимов думает, что лучше их совсем не принимать — только делать вид, что проглотил, а потом смывать в унитаз, он видел, что так поступает новенький — Артем, кажется, но… Макс верит Кристине, лицо которой он увидел самым первым, как только очнулся и понял, что совсем ничего не помнит. Верит Олегу, который буквально собирает его разум по частичкам, по строчке из забытых песен, по крупицам проглоченной вымышленной соли. Самое страшное, что Максим, похоже, всегда доверяет не тем людям. Он не доверяет собственным (бредовым, как говорит доктор) воспоминаниям, которые иногда наваливаются, как бушующие волны Черного. Тогда все вокруг заливается кровью, и Макс не понимает, его ли она или чужая. Он чувствует, как кто-то лежит рядом с ним, как кто-то трясет за плечи, умоляя открыть глаза, проснуться, не отпускать, спасти. Макс теряет что-то важное, но не помнит, что. Или кого?.. Кого он должен спасти? — Мне снова снилось море, — бормочет Максим. Будто он вообще помнит, что такое море, что такое яркое солнце, что такое крики чаек над головой, что такое свобода. — Что тебе вообще там нужно? Девушка кривится, будто ей подсунули что-то совсем неприятное. У нее на морскую воду аллергия, или что-то типа того. — Не поверишь, блять, — выплевывает, — но я не помню. Кристина улыбается слишком спокойно и сюрреалистично. Неживая. Неужели такую невесту он себе выбрал? Неужели он ее когда-то любил?.. — Ты в безопасности, — говорит Кош, целуя его в лоб перед тем, как уйти. Все в ее действиях буквально кричит о любви к нему, а лязг запирающейся за ней двери оповещает о том, что Максим действительно в целости и сохранности, и будет до конца его дней. Так почему же он не чувствует себя в безопасности? \\ Артем сидит за столиком у окна. Поверх серой формы на него накинута цветастая рубашка, чтобы хоть как-то скрасить вид. Дреды спадают ему на лицо, но он не поправляет их, а просто сидит и пялится в одну точку. За неделю в больнице Тема явно похудел и осунулся, а в глазах засела ноющая, ни с чем не сравнимая боль. Славе, честно признаться, страшно. До дрожи в коленках, до прикушенной губы, до панических ноток в голосе, когда он просит медсестру и охранника все-таки оставить их наедине. Однако все это испаряется, когда Амчи, наконец, замечает Мартюшова, улыбается — боже, как ему идет улыбка, — и говорит: — Официант, я жду свой заказ слишком долго. Слава садится напротив, тут же натягивая улыбку в ответ и пытаясь не замечать наручники на запястьях Темы. Лишнее напоминание. — Главное блюдо уже здесь, прости, пробки. Они смеются, но внутри понимают, что все неправильно. Они хотят притвориться, что они есть где угодно, только не здесь, они не в психиатрической больнице, вовсе нет. Предположим, где-нибудь в московских каменных джунглях — да, могли бы сейчас быть, попивая чай и рассказывая охуительные истории. Или на студии — тоже вместе, записывая новые треки. Возможно, общие. Однако они здесь, как бы сильно не хотелось стереть это место из памяти и сбежать навечно. На вопрос «как ты» оба назовут все синонимы слова «заебись», и за друг друга хватаются, будто за последнюю соломинку, боясь на дно совсем уйти. — Здесь неплохо, — врет Артем и трет красные от недосыпа (или от слез?) глаза, — Терновой настоящий фанат своего дела. Благодаря ему здесь можно заниматься творчеством, музыкой. Думаю, запишу тут альбом, вот будет классно. — Правильно говорят, что талант не пропьешь. Правда, никто не говорил, что талант не потерять, даже если ты уже умудрился потерять рассудок. Но ничего страшного, мы и без него справимся, верно? — Прости меня, — шепчет Амчиславский, ломая весь образ мальчика-«яправдавполномпорядке». — Прости меня, пожалуйста. Они оба знают, за что он извиняется. Слезы стекают по впавшим щекам, и Слава пытается бережно собрать их пальцами, чтобы те не разбились о железный столик, но от прикосновения слез становится еще больше. Хочется поставить хлипкие замки поцелуев по соли ресниц, но Терновой четко ограничил свое требование: не приближаться к особо опасному объекту, не давать возможности взять тебя в заложники, не давать ему шанса впиться зубами в пульсирующую венку на твоей шее. Несмотря на все предупреждения, его рука будто сама собой тянется к тёминой, накрывает ее и крепко сжимает, сплетая пальцы. Слава — чистая нежность, то проявление любви, о которой поются песни и слагаются легенды, и в какой-то степени Тема понимает, что не заслуживает такого отношения. — Ты для меня много значишь, даже после всего это, — говорит Мартюшов, Амчи давится воздухом, задыхается от удушающей колючей проволоки чужих таких нужных сейчас признаний, но не может ответить правдиво, потому что Соня все еще здесь, все еще смотрит и ловит каждый рваный вдох и выдох. — Сопливо. Слава улыбается и затягивает проволоку на его шее чуть сильнее. Тема уже почти захлебывается извиняющимися всхлипами. — Но правда. Соня пожирает фантомное счастье, расцепляет их руки, пальцы выламывая, отнимает у них время, которое они могли бы потратить друг на друга. И смеется, смеется, смеется, когда Амчиславский тихо напевает «уходи прочь из моей головы», обещая устроить им дестрой. — Я оставлю свет включенным, — клянется Слава. Это слышится как «я не виню тебя, пожалуйста, только перестань сам себя наказывать за все это». Артем извиняется пересохшими губами, пока Мартюшова уводят, вымаливая всего один-единственный шанс. \\ На следующий день Даня взглядом находит Артема в общей комнате — он сидит, сгорбившись, за синтезатором, который Терновой притащил в зал в качестве альтернативы книгам и телевизору. Пальцы мягко перебирают воздух, не касаясь клавиш и не издавая никакого звука. Бурцев встает напротив, улыбаясь немного кривовато. Амчи замечает его не сразу и даже вздрагивает, видимо, ожидая увидеть перед собой не врача, а ту, которой не существует. Вот про нее-то Даня и хотел поговорить. По всем правилам, он должен бежать со всех ног в противоположную сторону. Уйти из общей комнаты, перевестись в другую клинику, сменить профессию, уехать в Англию и забыть все это как страшный сон. Так бы сделал любой умный человек с хотя бы немного развитым чувством самосохранения. Но… Молодой интерн плюет на любую осторожность и взывающий к благоразумию голосок в своей голове. Просто берет и выкидывает все советы Тернового в урну, даже не задумавшись над этим. И, вероятно, еще пожалеет. \\ В некоторых вариациях крокодиловы слезы трактуются обобщенно: они являются не просто символом лицемерия, но и общей ненадежности мира, в котором вообще ничему и никому нельзя доверять. \\ Конечно, беседа с Амчиславским не прошла незамеченной. Даня-то особо и не скрывался, наоборот, ему было интересно, как на это предательство его протеже отреагирует сам Олег. И когда Крис перед уходом говорит, что Терновой просил его зайти, он стойко не выражает никаких эмоций — даже банального удивления. Ничего. Когда Дэни подходит к его личному кабинету, то слышит приглушенный голос Тернового. Он явно с кем-то спорит. Его голос сбивается на нервный шепот, слов почти не разобрать, они сливаются в один монотонный шум. — Мы не можем так с ним так. Любого выбирай, но не его. Он еще мальчишка, пусть и невыносимо любопытный. Мы почти убедили его, что он болен, так почему… Дверь внезапно отворяется, и Даня, который буквально прижался к ней всем телом, чтобы лучше слышать, чуть не падает прямо к ногам Олега Тернового. Он едва успевает сориентироваться и зацепиться за дверной проем, более-менее спокойно спрашивая: — Вызывали? Олег не приглашает его сесть за стул перед своим столом, поэтому Бурцев остается стоять перед ним, выпрямившись и убрав руки за спину. — Я не уверен, чего именно ты хотел добиться разговором тет-а-тет с Амчиславским, — говорит, наконец, Терновой, в его голосе нет злости или раздражения, и это действует на нервы, — Но у тебя нет для этого соответствующего образования и опыта, ты не знаешь, какие именно последствия могут быть от одной неверной фразы в разговоре. Ты мог сломать все то, что я с такой тщательностью выстраивал, и, естественно, ты превысил полномочия в качестве моего ассистента. Типичный выговор со снисходительными нотками и очередное напоминание Дане, на каком месте и по чьей милости он находится. Это заставляет парня вздрогнуть и попытаться зачем-то оправдаться: — Вы не понимаете, я… Олег заставляет его замолчать одним взмахом руки. Вот теперь по темным глазам можно считать отблеск эмоций, которые мужчина упорно прячет. — Нет, это ты не понимаешь, с кем связался. Как ты думаешь, почему Амчи вечно ходит в халате с длинным рукавом? Явно не из-за того, что ему холодно в тридцатиградусную жару. Видишь ли, — он издевательски хмыкает, — твой новый друг вскрыл себе вены после неудачного покушения на своего парня, а когда очнулся, то обвинил в этом демона, затуманившего ему мозг. Даня сжимает руки в кулаки позади себя, едва пытаясь скрыть злость. Это двойной удар как по Дане, так и по Амчиславскому, и, черт возьми, он не имеет права так поступать! Хочется выплюнуть что-то в ответ, что-то колкое, что-то стоящее… Он не может молчать вечно. — С кем вы сейчас разговаривали? И тогда Олег Терновой впервые показывает себя настоящего. Его глаза сужаются, челюсть смыкается до болезненного хруста, пальцы впиваются в дубовую поверхность стола, оставляя отметины. Это случается буквально на секунду, потому что стоит Дане моргнуть, как лицо мужчины сразу же смягчается. Бурцева прошибает холодный пот. Он почти уверен, что видел того самого демона, которого ему описывал Артем. — Убирайся, — говорит Терновой. Дважды говорить не приходится. На выходе Дэни сбивает с ног неизвестного мужчину. Парень сбивчиво бормочет извинения и помогает встать, когда тот вцепляется мертвой хваткой в рукава его халата и не желает отпускать. — Ты здесь работаешь? — быстро спрашивает мужчина и, не дождавшись ответа, продолжает, — Мне нужно увидеть кое-кого. Они меня не пускают. Помоги мне. — Кого вам нужно увидеть? У Дани плохое предчувствие, будто он уже знает, чье имя услышит. — Максим Свобода. Он едва не садится на тот же самый асфальт, с которого мужчину и поднял. \\ Больница — как Чистилище. Вот только туда по ошибке заселяются демоны, создавая своеобразное общежитие. Хотя, если подумать, в данном контексте они выполняют роль падальщиков. Они не трогают целое, они доламывают надломанное. Врачи обещают вытащить из них демонов, но демонам это явно не нравится. Тогда врачи сдаются и становятся по ту сторону. Сборище больных мальчиков, потерявших самих себя. Маленькие сломанные куклы с треснувшими сердцами, ненужные и оттого отчаянные. Вкусная, легкодоступная еда для хищников за эмоциями, подпитка вампирам, которых сложно отличить от обычных людей. Крокодил плачет, привлекая внимание и сожаление, и человек идет за ним, желая то ли успокоить, то ли добить, но сам попадает в ловушку. Крокодил зовет его по имени, поливая слезами каждый миллиметр кожи, а потом открывает пасть. Иногда так случается, что демон становится тем, в чем его жертва нуждается больше всего. И как только жертва становится полностью зависима от демона, тот съедает его душу. \\ Максим совсем не понимает, почему его вытащили из общей комнаты, зачем ведут в комнату для свиданий и что, блять, вообще происходит. Лихорадочный блеск в глазах Дани тоже пугает, но еще больше сбивает с толку мужчина за столом со смешными усами и почти незаметным шрамом на голове. Несмотря на все это, Макс зачем-то пытается вспомнить все правила приличия и вести себя так, словно помнит последние несколько лет своей жизни. — Добрый вечер. Мужчина пожимает предложенную руку с таким видом, будто каждое движение причиняет ему боль. — У меня амнезия, я тебя не помню, извини. — Знаю, конченый. Меня зовут Сережа, но ты можешь звать меня Пиэлце или «тот самый усатый дед из Краснодара». У Сергея Трущева особые демоны. Он топит их в крепком алкоголе и душит сигаретным дымом, но им, конечно же, все равно. Дышать становится тяжелее. Перед глазами мельтешат яркие пятна света от фар перевернутой машины, кровь заливает глотку, не давая сказать ни слова, а кто-то упорно зовет его по имени, и Макс, наконец, узнает голос. Макс, наконец, знает, кого нужно спасти. — Когда выберемся, я свожу тебя на Черное море, — говорит Сережа. — Только теперь машину буду вести я. Сережа тянется, обнимая Максима за дрожащие плечи, и это первое настоящее объятие, которое он помнит. Анисимов напряжен, как струна, как деревянный мальчик, который совсем не знает, каково это — обнимать родного человека. — Когда выберемся, я тебя больше не отпущу. Теплые руки касаются его плеч, поглаживают по спине в попытке успокоить, показать, что все в порядке, что он в безопасности. Теперь в безопасности. Проходит несколько минут, возможно, даже дольше, чем это ощущается, когда они наконец-то отрываются друг от друга. Максим вдруг хмурится и ошеломленно смотрит на Даню в дверном проеме, будто впервые увидев его. — А где Терновой? Как вы обошли его? Дэни улыбается с некоторым самодовольством. Его план гениален. — Он сейчас занят другим. Терапия Амчиславского. Гипноз. На лице Макса отражается целая гамма таких эмоций, что пугает остальных присутствующих. Сережа опять тянет руку к нему, но в этот раз Анисимов не дает успокоить себя. — Гипноз, ты сказал? — Ну да, обычная практика, что… Напряжение растет, становясь тонким и натянутым, готовым лопнуть в одно мгновение. — Они практиковали это со мной. Олег и Крис, я должен был заподозрить что-то неладное, потому что после сеансов мне всегда становилось хуже. Я забывал все чаще и чаще, будто они жрали мою память и душу по частям. Дело в том, что во время гипноза душа и тело разъединяются, — в голосе неприкрытый ужас, — Это дает возможность… Соня сожрет его. \\ В комнате спущены шторы, несмотря на то, что за окном уже давно темно. Артем внутренне напрягся, ощущая себя еще более неуютно в слишком мягком, будто засасывающем вглубь себя кресле. — Сегодня мы попробуем извлечь из твоего подсознания все, что тебя так беспокоит, — говорит Олег. — Если ты не против, то я бы хотел ввести тебя в состояние транса. На заднем фоне приглушенно звучит какая-то классическая музыка. Шопен или Моцарт, Артему сложно судить на слух. Сильнее на этом фоне выделяется стук маятника, монотонное тиканье врезается в память. — Типа гипноз? — недоверчиво спрашивает Амчи. — Да, «типа гипноз», — смеется Терновой. — Это не несет абсолютно никакого вреда для тебя, не беспокойся, я не буду заставлять делать что-то против твоей воли. Просто ты должен довериться мне и дать свое согласие на проведение… — Да делай уже, — перебивает, принимая более удобное положение. Он делает все, что советует ему низкий и тихий голос психиатра, который внушает доверие и заставляет подчиниться. Тьма обступает его плотным кругом, и ему кажется, что не существует совершенно ничего, кроме тихой музыки, стука маятника и властного голоса Тернового. Амчиславский расслабляется, закрывает глаза, доверяет. Зря. — Вы чувствуете вялость и сонливость, мышцы тяжелеют, вас клонит в сон. Артема действительно клонит. Может быть, дело в том, что он слишком плохо спал, потому что стоит закрыть глаза, как подсознание активно подкидывает мысли о Соне? Сейчас же подсознание молчало, подчиняясь глухому голосу психиатра, который продолжал гнуть линию «вы не можете открыть глаза, вы хотите спать, вы засыпаете». Олег говорит медленно, каждое слово разбивается об удары маятника, и все сформированные ранее мысли плавятся шоколадкой на солнце, стекают вниз каплями дождя. Амчиславский понимает, что не может сосредоточиться ни на чем, эта приятная легкость и пустота в голове не пугают, пока… Темнота внезапно начинает рассеиваться. — Что ты видишь? Он видит кухню в их доме. Кругом беспорядок, чайные пакетики валяются по всему периметру стола, кофе грязными полукружьями лепится к чашкам, но — это обычное состояние их кухни, если честно признаться. И посреди всего этого, у раковины… — Славу, — покорно отвечает Тема. Слава не слышит его. Он продолжает отдирать заляпанную жиром сковородку, вода выплескивается из раковины, когда он слишком сильно и яростно двигает руками. Это вызывает улыбку, и Олег с непонятным восхищением следит за эмоциями пациента. — Что он делает? Его заполняет бесконечное ощущение счастья. — Он… моет посуду. Я дома. Все хорошо. — Отлично, — слышится скрип карандаша по бумаге, Олег явно что-то записывает. Вдруг ощущение сменяется беспокойством, будто переключили внутренний генератор эмоций, и это ясно отражается на лице Темы, потому что Терновой спрашивает: — Что-то не так? — Мне кажется, что что-то не так. Неправильно. Сердце стучит быстрее, язык едва слушается его. Слава внезапно поворачивает голову и роняет сковородку в мыльную воду. Он смотрит словно на Амчиславского, но сквозь него, за него. — Мне кажется, будто… здесь кто-то есть. Мозг захлестывает волна паники. — Кто-то? — Я не знаю, я не могу никого видеть. Меня это пугает. Тема чувствует, что его трудно дышать. Чувство проигранного боя, фатальности, неминуемой трагедии захлестывает с головой, когда Слава внезапно делает несколько резких шага в его сторону, и… — Что происходит дальше, Артем? Из темноты выплывает Соня и, пританцовывая, подкрадывается все ближе и ближе. — Она здесь. Он впервые подпускает ее так близко к себе. Миниатюрное тельце все равно кажется угрозой его собственной жизни. Яркая розовая прядка спадает на лоб, и Соня убирает ее аккуратным движением руки. Тонкая пугающая улыбка больше похожа на оскал. Демон неотрывно смотрит на него немигающим остекленевшим взглядом, и парню даже кажется, что он чувствует чужое дыхание на своей щеке в реальности, из-за чего сам боится сделать хотя бы вдох. — Что она делает? Соня улыбается и подходит к Славе вплотную, властно обхватив тонкими на вид ручками его плечи и практически повиснув на нем. Мартюшов, удивительно, совсем не сопротивляется, а прижимает девушку к себе, слегка склоняет голову, приоткрывает губы, позволяет… — Целует его, — дрожащим голосом отвечает Артем. Он не может даже пошевелиться, даже отвести взгляд, хотя эта картинка, несомненно, причиняет ему почти физическую боль. — Поддайся, — шепчет Терновой. Или Соня? Артем смотрит ей в глаза, заполненные беспросветной тьмой, и ему хочется поддаться. Ты еще не сошел с ума? А они уже. \\ О фразеологизме известно еще со времен древнего Рима. В Риме оно означало «лить слёзы над побеждёнными». \\ Даня бежит по коридорам больницы, сталкиваясь с санитарами и медсестрами. Он опаздывает. И совсем не замечает маленькой девочки с каре и большими темными глазами, которая идет в сторону комнаты для свиданий. Та уже пуста. Никто не обращает внимания на двух мужчин в серых толстовках, быстро движущихся в сторону припаркованной у ворот иномарки. Никто, кроме Кристины. Макс улыбается, до конца не веря в свое счастье, не веря в ветер, который пытается развивать его светлые волосы, не веря в дождь, который слезами капает с носа. Сережа заводит машину, их обоих прошибает флэшбеками, но они верят друг другу. Они выезжают на трассу, когда в зеркале заднего вида Сережа замечает маленькую фигурку, неотступно следующую за ними все это время. Кош кричит, хрипит, плачет, размазывая тушь по щекам. Машину заносит в кювет. \\ — Поддайся, — уже требовательнее говорит Соня. Тьма из ее глаз проникает сначала в Амчиславского, заполняет его сердце, пачкает чертовски чистую душу. Внезапный хлопок двери будит его. Терновой сидит на своем месте, блокнот лежит у него на коленях, на его лице отражается злость за прерванный сеанс — они были так близко! Артем распахивает глаза и рвано дышит, будто только что пробежал кросс. — Терри! — кричит Даня и тычет непонятно откуда взявшимся внушительным осколком стекла в сторону Олега, — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Стоп, хватит, давай все! Амчи испуганно моргает и бессильно то открывает, то закрывает рот. Олег привстает со своего места, поднимая руки ладонями к Дане, показывая, что он абсолютно безоружен и безопасен. — Даня… — его голос звучит хрипло и уже не так властно. — Даня, успокойся, пожалуйста. Он играет! Издевается, врет, пытается показать себя хорошим! У Дани крышу окончательно срывает, хочется съездить по такому красивому лицу, исполосовать острием, сделать лицо таким же уродливым, как и его душа (а была ли у него душа?), разбить те самые губы, которые скрывают издевательскую улыбку… Тонкий шприц проникает в беззащитную кожу шеи почти беззвучно. Дэни чувствует, как его тело перестает слушаться, Олег делает шаг вперед и ловит бесчувственное тело, не давая столкнуться с жестким полом. Гладит непослушные, мягкие волосы, успокаивая, но продолжает видеть в стекленеющих глазах безумную ненависть. Все — Олег, Терри, Тема, Слава, Соня, Макс с Сережей, Кристина, — проваливаются в темноту. Их больше не существует. А существовали ли они? \\ Дэни тупо пялится в серую стену, перед глазами марево из-за большого количества лекарств. Утром будет ломка, он будет огрызаться, плакать и умолять демонов отпустить его, в то время как испуганные медсестры Соня и Кристина по сто раз вызывают в палату психиатра Тернового. Но в последнее время от его появлений становилось все хуже. — Молодой такой, красивый, — вздыхает Соня, бросая взгляд на его кровать, и губы ее дрожат от жалости, — Такому бы выступать, он поет красиво, знаешь? Жаль, что… вот так. Жаль, что он видит в медсестрах и лечащем враче демонов, которые перед трапезой долго играют с ним в кошки-мышки, а в сопалатниках — жертв, таких же бедных, ждущих своей участи попасться в зубастую пасть, как и сам Даня. Сегодня под действием ноотропных ему снова снятся птицы, которые из рук его в небо летят. Это определенно безумие.