Апельсин в карамели и Морозная мята

      Как это произошло? Он не знает. Последнее воспоминание о нем — школьная крыша.       — Эй, Деку! Какого хера ты творишь?!       — Оу, Каччан, — непривычно по-сумасшедшему улыбался парень, стоящий на краю высокого здания, — то, что ты сказал мне. Собираюсь подыхать,  — заливистый, поистине безумный смех. Блондин с шоком в глазах уставился на друга детства, стоящего спиной к бездне. — Хе-хе, не смотри так на меня, ты ведь сам этого хотел. А желание моего любимого закон.       Кривая ухмылка и парень падает вниз, и попытка Кацуки схватить его руку в последний момент с крахом провалилась.       Он так и не смог увидеть его тело еще раз. На похоронах был только он, его мать и мама самого Деку. Она ревела, обнимая могильную плиту с выгравированным именем и годами жизни её сына. Мицуки успокаивала её и пропустила слезу, а он стоял. Стоял над ними, а в его голове пролетали все воспоминания связанные с этим задротом. Негативных было больше, но вспоминая совсем детские моменты их жизней он неожиданно для себя почувствовал, как по щеке скатилась слеза, быстро ее смахнув и мотнув головой, он тихо ругнулся себе под нос.       — Каччан, Каччан! — широко и лучезарно улыбаясь, позвал своего друга Изуку, пряча что-то за спиной.       — Ну чего тебе, Деку? — от чего-то, чем так усердно занимался, отвлекся мальчик, с любопытством рассматривая счастливого друга.       — Я слышал, что если ты подаришь человеку венок из его любимых цветов, то вы будете навечно связаны вместе! — все так же улыбался маленький Изуку. И с любовью и нежностью в глазах аккуратно, но неожиданно, касаясь мягких блондинистых волос своими маленькими нежными ручками, надел на голову Бакуго прелестный маковый венок, в который еще были вплетяны белый клевер и маленькие тоненькие хвойные веточки. Неожидавший подобного, Каччан шокированно смотрел на ярко-ублыбающегося брюнета, а затем коснулся мягких лепестков мака на Венке, и блестящие от слез глаза не выдержали и выпустили тонкие ручейки скатываться по щекам, выражая высшую степень признательности, счастья и радости. Но собравшись с чувствами, Кацуки уверенно сказал:       — Дурак, вообще-то там говорилось, что нужно, чтобы этот же человек подарил тебе венок с твоим любимым цветком.       — Ч-что?! К-как так? — глаза Мидории заблестели хрустальными слезами, — Я хочу быть связанным с Каччаном на веки!       — Эх, какой же дурашка, Деку, — приблизившись и смотря прямо в глаза, блондин улыбнулся и, достав из-за спины ромашковый венок, надел его на Мидорию и, немного смутившись, чмокнул в щечку, быстро отстраняясь и отвернув голову, — только посмей его снять и я тебя не прощу.       — К-каччан!!! — крепко обняв красноглазого, Деку зарыдал.       Но его флешбэки прервал внезапно начавшийся дождь и чья-то знакомая макушка за деревом. Но смахнув все на психоз и недосып (сам не понимал почему с того дня на крыше почти не спал), они вместе с женщинами направились по домам.       С того момента прошло пять лет. Он уже про-герой и всего себя отдает тренировкам и борьбе со злодеями. Про Деку он почти не вспоминал. Лишь в особо тяжелые моменты его детское и счастливое личико всплывало перед глазами, но он об этом никому не скажет. Но Бакуго даже подумать не мог, что все будет именно так. Что его, героя номер два (за что он проклинал ублюдка-Шото), так легко поймают, так еще и в последние секунды его связи с реальностью прошепчут прямо на ухо:       — Я так скучал

***

      Тишина. Всепоглощающая тишина. Представление о том, где он находится получить выходило только благодаря запаху. Веки были словно налиты свинцом, позволявшим лишь хмурится. Но лучше бы он не мог ощущать запахи, потому что тот, который ярко выражался, напролом пробивался к его носоглотке, вызывая отвращение и неприкрытый животный страх — кровь. Везде. И плюс ко всему она смешивалась с еще более отвратительным, мерзким и ужасающим запахом — гнилой плотью. Вся эта смесь пропитывала, окутывала в свой плотный прозрачно-кровавый кокон, чуть ли не заставляя задыхаться. Он пробирался сквозь кожу и по венам и артериям, с помощью движущейся по ним крови, внедрялся во все органы, поражая их. Сердце болезненно стучало, хрипя от боли и страха, который принес этот запах за собой. Мозг не поддавался панике, но со временем, он становился параноиком, предвещая самые ужасные варианты событий, после которых хотелось просто на месте и умереть. Хотя, как на месте? Руки были чем-то плотно прижаты к холодной стене за запястья, по ощущениям напоминающее железо, но что-то более твердое и тяжелое. И еще… Что-то странное на подобии перчаток, вроде, до половины кисти, не очень приятно и удобно. Ног же вообще не чувствовалось, а попытка это сделать закончилась резкой, пестрящей болью, как всегда случается при длительных затеках.       Сознание уже начало материть это место, ублюдка-Двухмордого, который пропал неделю назад, ебанутого психа, который подловил его в подворотне, как толстый очкастый старик-насильник маленькую слабую школьницу. От этого сравнения захотелось проблеваться и побить кого-нибудь. Желательно ту похитившую его мразь. Чтобы избавиться от херовых мыслей в голове он начал пролистывать воспоминания того, когда именно исчез Шото. Тогда они были у Кацуки дома. Выпивали. Почему? Хер знает, просто совпало, что они оба закончили свои смены. Скажи им в академии, что они бы выпивали вместе, при этом смеясь и вспоминая всякие забавные и неловкие ситуации, забыв о том, что были и остались соперниками, то один бы вызвал вам психушку, вежливо оплатив лечение лет на десять вперед, а другой отправил бы вас коробочкой в виде пепла вашим родителям и на листочке, приклеенного к крышке, написал: «Эта ебланка сдохла, потому что продала мозг дьяволу». Но тот вечер был именно таким, и когда Тодороки внезапно сказал: «Пойду куплю капусты», при этом насмешливо ухмыльнувшись, смотря, как лицо Каччана перекашивается сначала в непонимании, а потом в ярости и, крича: «И Кечунеза купить не забудь, ублюдок!», тот кидает в него подушкой, но Сын Старателя смеется, настолько громко, по-доброму и искренне, что у Кацуки маты в горле застряли и под хлопок двери и «Обязательно, Кацуки» продолжает охеревать дальше. Тодороки так и не вернулся с обещанной капустой и Кечунезом.       Как только он выпутается из этого дерьма, то найдет этого придурка и побьет, потому что нехер заставлять его волноваться! Но внезапно, напоминая, что его похитили, а не просто так дали уединиться один на один со своими мыслями, дверь, по-видимому железная, с противным скрипом открылась, пропуская внутрь кого-то, а затем снова закрылась, возобновляя привычную тишину. Казалось, что никто и не вошел, а блондин свихнулся, но совсем неподалеку раздался тихий, но хорошо различимый злорадствующий смех. Кацуки напрягся и нахмурился. Затем послышались легкие шаги и стук каблуков лакированных ботинок, все ближе подходящих к нему. Они остановились прямо перед ним, совсем рядом, а затем, к его щекам прикоснулись холодные длинные пальцы, поглаживая их. Отдернуть голову не получилось — ее крепко и грубо удержали.       — У тебя такие мягкие и теплые щечки, Каччан!       Все это время плотно сжатые веки вдруг распахнулись в шоке. А затем зрачок сузился, брови вскинулись, выражая полное непонимание, рот приоткрылся, а затем дрожащим, словно неверующим во все это безумие, голосом произнес:       — Д-деку?.. — все воспоминания пролистывались с большой скоростью. Это он… Он! Живой. Он не самоубился! Из глаз потекли слезы. Хотя, стоп. — Х-ха-ха, я уже умер? Я своими глазами видел, как ты падал, я был на твоей могиле и каждый год, сука, по два раза прихожу, ты не можешь быть жив!!! Просто никак! — голова опустилась; слезы прозрачными ручейками скатывались по щекам, задевая до сих пор сдерживающие их пальцы, и падали на холодный, черный каменный пол, разбивая собой тишину вместе со всхлипами. Тело дрожало, ладони сжались в кулаки, заставляя еще больше почувствовать неприятность надетых на его руки странных перчаток. Внезапно, до этого стоявший на месте и ничего не делающий, Мидория придвинулся ближе сталкивая их лбы. Непослушные потускневшие зеленые пряди соприкоснулись со светлыми напоминающим иголки волосами, с некоторыми прядями сливаясь воедино, образуя страный, причудливый цвет. Холодные пальцы провели по щекам и поднялись до красных глаз и, подняв голову парня напротив, заставляя того смотреть прямо на него, провели по нижнему веку, убирая горячие соленые ручейки. Взгляды встретились. Кацуки чувствовал, как эти два густых ночных леса поглощают его. Высокие, хвойные деревья становятся все выше и выше, почти закрывая собой ночное, освещенное лишь одной луной, небо. Его тело обвивают шипастые лианы без шанса выбраться, чем больше он сопротивлялся, тем сильнее и быстрее его окутывали цепкие растенивидные щупальца. Все крики забирал лес, впитывая своими густыми непробиваемыми стенами черных деревьев страх и безысходность, никого нет, лишь это, сковывающие, постепенно его убивающие растение. Оно сжималось, рвя под собой одежду и оставляя глубокие раны, а при движении разрывало нежную белую кожу кровавыми линиями, но не позволяя крови течь, остовляя тело расчерченным, словно красной гелевой ручкой. Хрустальные слезы окропляли лианы, заставляя тех расти все длиннее, окутывая тело все плотнее, оставляя еще больше неровных, но так красиво и эстетично выглядевших на белом ровном юнешском теле, линий. Прекрасное лицо застыло, как и слезы в глазах, как и крик на губах, в последнем вздохе и последнем выдохе и в завершении этой восхитительной картины из лиан вылезли бутоны и раскрылись, покрывая щупальца ромашками и маками.       Бакуго вздрогнул от этой, представшей перед его глазами, картины, но не отвел взгляд от магнитящих его глаз, но даже так, они не были такими, как были когда-то в детстве. Большими, ярко-зелеными, словно, освещенное весенним солнцем, поле, усеянное красивыми полевыми цветами. В них всегда светилась радость, освещая поле еще сильнее и погружая маленького Кацуки в настоящий райский уголок. Но это время прошло, как и поле заменилось густым лесом, как и солнце село навсегда, будто проклиная эти глаза и их обладателя.       — Я здесь. С тобой. Мой милый и беззащитный Каччан. — потрескавшиеся бледно-розовые, словно выцветшие, губы растянулись в блаженной улыбке, не обращая внимания на выступившие из ранок капли крови. Не разрушая зрительный контакт, продолжая гипнотизировать, его лицо приблизилось еще сильней, и сухие тонкие губы соприкоснулись с более живыми розово-красными, размазывая по ним холодную из-за дыхания кровь. Шершавость недопоцелуя и закрывшиеся изумрудные глаза вывели сознание из транса, заставляя осознать ситуацию.       — Т-ты что творишь?! — голос продолжал дрожать из-за недавних слез, но это не помешало блондину отстраниться и, за что он позже мысленно материл рефлексы, слизать кровавые разводы со своих губ. Казалось, что вкус его крови был кислым, видимо, он все-таки сошел с ума.       — Делаю то, что хотел сделать уже ооочень давно, — влюбленно смотря на блондина, зеленоволосый последний раз нежно провел по острой скуле и отстранился, вставая ровно.       У Кацуки появилось идеальное время рассмотреть «внезапно воскресшего» одноклассника получше. А посмотреть было на что, одна лишь одежда вводила в недоумение. Обувью, как и понял Кацуки по слуху, были лакированные туфли в черном цвете. Такого же цвета брюки. Вообще без какой-либо оригинальности. И даже рубашка, блять, черная! Деку, ты ваще не парился, да? Только зеленая бабочка выбивалась из этого похоронного наряда, но и её цвет ни капли не удивил блондина. Зеленый, видимо, до сих пор его любимый цвет. Большее удивление вызвало его лицо. Тело, в принципе, так и осталось дрыщавым, хотя нет… Руки выглядели достаточно сильными, явно сильней, чем в школе. А лицо… Ух. Бледное, веснушки, которые в детстве обожал считать блондин, потускнели, мешки под глазами, губы, о которых все уже ясно, и… глаза. О них он уже тоже говорил, но это странное ощущение до сих пор не отпускает его.       — Ну что? Хи-хи, я сильно изменился, а, Каччан? — он стоял столбом, чтобы его смогли изучить, и ему явно нравилось это, вот же ж. В момент зеленоволосый оказался совсем рядом, прижимаясь, и прошептал: — Тебе ведь нравится?       Мурашки табуном пробежались по нему, заставляя вздрогнуть и затем осознать. Да, ему такой Деку очень даже понравился, но никому об этом не признается, особенно самому себе. Поэтому он решил сменить тему, а их пиздец, как много.       — Как ты?.. Зачем это все?..       — Ты про мое «самоубийство»? Ха-ха, я предпочту оставить это своим маленьким секретиком, — снова улыбнувшись ответил Мидория, — да и тем более, — он нажал на какую-то кнопку рядом с ним и резко включившийся свет ослепил блондина, — я уверен, у тебя появятся вопросы куууда интересней.       Под тихое, сдавленное хихиканье красные глаза потихоньку начали воспринимать окружающую действительность, а мозг наконец перевернул и увеличил изображение, делая его нормальным. Все вокруг перестало светиться так, будто сам боженька снизошел на эту бренную землю, освещая все и вся своим прекрасным, блять, ликом. Сначала, немного зажмуренные глаза смахнули веками собравшуюся влагу на их уголках, затем, уставились на, расплывшегося в улыбке и каком-то непонятном предвкушении, зеленоволосого. Пока Кацуки начал думать, что тот задрот задумал, его периферическое зрение уцепилось за что-то странное, находящиеся немного левее от Изуку. Бакуго долго, почти две минуты, прикидывал что это за маленькая странная непонятного цвета в перемешку с чем-то красным вещь. Черт, говорил же доктор, что надо исправлять зрение, а он, блять, как всегда весь из себя такой гордый! Вот теперь мучайся, пытаясь разглядеть что-то в непонятных мутных недоизображениях. Но похититель, который заметил, как лицо того началось покрываться потом, его сведенные к переносице брови, образующие за собой множество складок, загадочно хихикнул, беря этот непонятный предмет в ладонь и начиная вертеть его вокруг своей оси, то осматривая сам, то помогая в этом своему бывшему другу детства.       — Каччан, твое зрение заметно ухудшилось, это нехорошо, — сделав голос более серьезным и глубоким проговорил парень. — Тогда я тебе помогу, — он подошел, поднося это «что-то» прямо вплотную к лицу, — у той девчушки был слишком длинный язык, не находишь? — Безумный хрипловатый смех маньяка и полный ужаса, шока, резкого понимания и страха взгляд красных глаз.       Язык       Это, мать его, настоящий язык. Бледно-бордовый, с выделяющимися на свете сосочками-рецепторами и, самое страшное, что подметил Кацуки, с вырванным корнем.       В горле пересохло, почему-то язык парня сильно прижался к нижней челюсти, а затем и вовсе свернулся, словно прячась от возможной угрозы. Но блондинистая голова была занята совсем иными мыслями.       Деку сошел с ума. И это точно. Подобное радикальное изменение в его характере, конечно, в некоторой степени было совершено из-за бывшего друга, но только избиениями и насмешками до такого состояния вряд ли довести можно. Кто-то или даже что-то еще поработали над ним. Если верить воспоминаниям, то в последние дни его школьной жизни он странно себя вел. Бакуго тогда даже не приставал к нему. В последний же день он сорвался и накричал на зеленоволосого. Затем, крыша. Ложное, как уже выяснялось самоубийство и четыре года без какой-либо информации о его персоне. Получается, началось все в конце старшей школы, окей, а что было дальше? Что с ним происходило? Ответов нет. Хорошо, следующий вопрос… ЧТО ЗА БЛЯДСКИЙ ЯЗЫК?! Что за «девчушка»? Почему он это сделал с ней? И, во что не хотел верить Кацуки, он, видимо, знает, что эта за девушка.       — Хе-хе, ты такой забавный, когда в замешательстве. Ладненько, открою тайну. Эта девушка, — следующие слова он шепчет на ушко, — Очако Урарака.        Глаза, такое чувство, что выпадут из орбит, нижняя челюсть немного отвисла, взгляд ошеломленный, полный ужаса и шока. Урарака… Милая и добрая девчушка, пыталась помогать и поддерживать блондина в некоторые трудные времена, пусть он и всегда отказывался от любой помощи. Она… мертва?       Последние слова он сам не понял, как произнес вслух, пусть и тихо, чуть ли не шепотом, но произнес и это не укрылось от Изуку.       — Да, Каччан. Она уснула вечным, непробудным сном. Хи-хи, а если быть точным, то кошмаром. Знал бы ты, как она кричала! Поэтому-то я и отрезал, ой, то есть, вырвал ей язык. Она была довольно крепкой, но долго не продержалась. Во время извлечения почки без наркоза молотком она умерла от болевого шока, скучная деваха, в общем. — Мидория окинул взглядом комнату, — О-о-о! — Он отошел вправо на пять шагов от Кацуки и выйдя из темного угла радостно уставился на блондина, с той же маньяческой улыбкой. — А этот парень выбесил меня своим взглядом.       Мидория вновь подошел к Кацуки, держа в руке, с ровно воткнутым гвоздем в зрачок, глаз. Гвоздь был ржавым и из-за него нельзя было увидеть радужку.       Кацуки почувствовал подступающую к горлу рвоту, но проглотил ее, стараясь не смотреть в сторону Изуку.       — Д-да как ты можешь так спокойно… — приступы легко подавились, не первый год про-герой все-таки, но мысли никак не получалось нормально рассортировать. Все сплелись в какой-то странный клубок.       — Он был самым скучным и бесячим. Он так осуждающе и строго смотрел на меня, что я сорвался и воткнул ему гвозди в глаза, стараясь делать это, как моооожно медленнее, чтобы послушать его крики. Он так мужественно и сдержанно орал, что я подумал, не робот ли он? Он даже умер молча и не срываясь в криках неимоверной боли и отчаяния! Этот Иида всегда таким был? — прервал свое повествование маньяк и посмотрел на предмет своего вожделения, словно и в правду ждал ответа.       — УБЛЮДОК!!! ЧЕ ЗА ХЕРНЮ ТЫ ТВОРИШЬ?! — Бакуго все-таки сорвался, срываясь в рыданиях, забив на хрипотцу голоса. — ТЫ МУЧАЕШЬ НЕВИННЫХ ЛЮДЕЙ, ЗАЧЕМ?! ЧТО ОНИ ТЕБЕ СДЕЛ… МНМ?! — договорить, а точнее доораться ему не дал настойчивый, но нежный поцелуй.       Этот ублюдок знал, как свести с ума. Во всех смыслах. Пусть у Бакуго было не так много отношений, но иногда дерьмоволосый в выходные звал его в бар и там, напившись, Кацуки удостаивал тамошних красивых и бухих дам своим вниманием. Но никто, никто, сука, так охуенно не целовался. Видимо, первый раз Мидория пробовал, не прилагая особо никаких усилий, но сейчас и его губы, и его язык творили чудеса. Зеленоволосый прижал к себе парня за талию и, как оказалось, он явно подкачался, прижимая к себе блондина так, словно хочет, чтобы их тела слились. Вторая рука обхватила лицо героя, нежно поглаживая то по скуле, то по щеке.

Нельзя

Он убил их

Но у этого должна быть причина

Ничто не может оправдать убийство! Чтобы с ним не произошло. Это мои друзья! Точнее, были. И я так все оставлю?! Я — герой. А он псих, убивший таких же героев, пусть, возможно, он и стал таким в некоторой степени из-за меня. Мой долг поймать его. Нельзя поддаваться его уловкам.

Но ты же любил его. И, признайся, в таком виде он нравится тебе еще больше.

      — Черт… — прошипел Кацуки, когда Мидория все-таки оторвался от него.       — Ну что, Каччан, — отдышавшись наконец проговорил парень в ожидании, — я хорош, правда? Я тренировался ради этого дня, ради тебя.       Но да Кацуки внезапно дошло.       — Где Тодороки? — строго посмотрел он на парня напротив.       — Все-таки догадался, — со странной смесью эмоций ответил тот, — да, он у меня. — но увидев в алых глазах тревогу и долю отчаяния скривился в недовольной гримасе и утешил, — Он жив.       Кацуки с облегчением вздохнул, но затем снова уставился на мучителя.       — Что с ним? — Тот же, понимая, что имеет в виду блондин, ответил:       — Когда я увидел тебя вместе с ним в твоей квартире веселым и смеющимся, то я захотел опробовать на этом падонке все средневековые пытки, которые знаю, но, — соприкоснувшись с предметом своего обожания носами он продолжил, — поскольку я люблю тебя, я не хотел, чтобы ты расстроился и возненавидел меня, поэтому я лишь избил его и приковал цепями.       В одну секунду, его взгляд стал хищным, показывая все его желание убивать. Его губы растянулись в сумасшедшей улыбке, больше напоминающей оскал. Он схватил двумя ладонями лицо блондина и, смотря ему прямо к глаза, пролепетал:       — Но ты так за него волнуешься, будто он для тебя важнее, чем я. Поэтому мне вновь захотелось убить его, при этом долго мучать, слушая его душераздирающие крики, — его глаза словно засветились, но вдруг его поразила пришедшая идея, — но я могу не делать этого, если пойму, что ты готов принадлежать лишь мне.       — Что?.. — робко спросил Бакуго.       Изуку нажал еще на какую-то кнопку, и цепи, удерживающие Кацуки, исчезли, заставляя затекшее тело падать, но зеленоволосый успел подхватить ослабевшего парня. Бакуго резко приставил свою руку к животу Мидории, пытаясь воспользоваться причудой. Но ничего не произошло. Он сначала непонимающе глянул на свои ладони, упрятанные в странные перчатки, а затем на ухмыляющегося маньяка.       — Удивлен? Это моя личная разработка, — взяв ту руку, которой его собирались ударить, он начал показывать на странные фиолетовые линии на серых перчатках и на такого же цвета жирные точки, имеющиеся на каждой фаланге, — они блокируют поступание нитроглицирина в пот, посылая сигналы нейронам, а затем и к отделу мозга, отвечающее за его выделение, заставляя его прекратить свою функцию. Короче говоря, они лишают тебя твоей причуды, Каччан.       Кацуки с шоком посмотрел на эти перчатки, понимая, что снять их он не сможет. В нежелании мириться со своим бессилием он попытался оттолкнуть от себя Мидорию, но слабость собственного тела, висевшего на цепях слишком долго, и сильные руки парня напротив не дали этого сделать.       — Тише, тише, Каччан, — поглаживая сопротивляющегося блондина по голове спокойно и с какой-то непонятной нежностью в голосе говорит он, — однажды, эти ненужные причуды разлучили нас, но теперь мы будем вместе, не смотря ни на что. Кстати, чуть не забыл. Если ты хочешь, чтобы тот парень выжил, то тебе нужно доказать свою верность, — его взгляд снова стал хищным, но уже в другом ключе.       — Не говори мне, что ты собираешься… — его подхватили на руки и наклонившись прошептали прямо на ушко:       — Я буду нежен, Каччан.