Арсу снова 17

— Ну чего ты сидишь? Костя носится по квартире, словно у него в штанах рой ос, и они жалят его в самые нежные места — не хотелось бы оказаться на его месте. Но Арсений и не на его месте, поэтому может смело злорадствовать. — Сижу, потому что уже всё сделал. Арсений мог бы пошевелить булками и помочь сыну, но свою часть сборов он закончил ещё полчаса назад, пока Костя подло дрых, не реагируя на угрозы типа «опоздаешь и никуда не поедешь» и «я тебя щас из чайника поливать буду, чтобы рос быстрее», поэтому теперь пусть сам справляется. Накануне они договорились: на нём лежит ответственность за палатки, спальные мешки, пледы и туалетную бумагу, а на Косте — за еду, посуду, дорожную аптечку и одежду на два дня (его одежду, разумеется, свою Арсений уже уложил в походный рюкзак). — Ой, всё, — в очередной раз пробегая мимо, Костя показывает ему язык и скрывается в ванной комнате. За мельтешениями сына наблюдать прикольно, к тому же они пока никуда не опаздывают: Егор ещё не приехал. Обычно до их любимого места отдыха в палатках они добираются своим ходом на метро и электричках, загрузившись вещами по самые макушки, но в этот раз их поездка будет просто лакшери, потому что Егор согласился поиграть в водителя и поехать с ними. Правда, он до последнего отказывался остаться с ними и предлагал просто отвезти и потом забрать, но Арсений пообещал, что Костя уговорит поехать и Эда тоже. Несколько раз Арсения и самого посещала мысль отлынить от поездки: прикинуться смертельно больным, например. Он мог свалить всё на повышенную температуру, понос, алкогольное отравление (с тем количеством виски, что он употребляет в последнее время, никто бы и не удивился), или ему оторвало руку, его забрали инопланетяне, прозондировали жопу и теперь у него провалы в памяти. Или работы столько, что ни вздохнуть, ни пёрнуть не получается нормально. Да любой вариант отмазки подошёл бы, лишь бы не ехать. Но он обещал Косте, а тот очень надеется на этот небольшой отпуск. — Ты сам недавно ныл, что мы с тобой так давно не проводили время вместе, ну па-а-а! И вообще, этот уикенд я жду каждый год! — Сказал как-то Костя за ужином, когда Арсений выполз из комнаты на несколько минут проветрить голову от того количества работы, которым сам себя и загрузил. Сделал он это, чтобы не скатываться в очередную рефлексию, ведь для себя он всё решил (и для других всё тоже решил, он же взрослый, он же молодец, блин). То, что решил он наверняка неправильно, его сейчас мало волнует. Но Костя прав. Как и Егор был прав, когда сказал, что Арсений совсем не думает об окружающих его людях: он так глубоко погряз в собственных проблемах (большая часть которых надуманные и натянутые как гондон на голову лошади) и нытье, что напрочь забыл о сыне. Он совсем не интересуется, как тот переживает эти его скачки из возраста в возраст, не уточняет, как у него дела в школе и какой трек они с Эдом записывают; не спрашивает, что за группу собираются сколачивать с ребятами; и каким образом он вообще умудряется совмещать всё это с попытками помочь своему нерадивому бате выбраться из дерьма, в которое тот сам себя и затолкал. Особенно с учётом того, что все эти попытки Арсений пресекает на моменте начала Серьёзного Разговора (именно так, с больших букв С и Р ― от слова СРать). И ведь ему вовсе не неинтересно всё это узнать о сыне! Осознание, что он воспринимает того как должное, настолько неприятно, что Арсений чувствует себя до чёртиков виноватым и решает: как-нибудь они обязательно устроят вечер уютных домашних посиделок и разговоров о Косте, а не о несчастном и любимом себе. И этот поход, который сын любит сильнее, чем Новый Год и День Рождения вместе взятые, он ни за какие сокровища мира не пропустит. Но помогать собирать сменные трусы он ему точно не будет. — Ладно, я всё. — Костя устало валится на диван рядом с Арсением и откидывает голову на спинку, прикрывая глаза. — Антона с Эдом заберём у них? — Ага, — коротко отвечает Арсений и пихает сына ногой в бедро, привлекая внимание. — Чего такой кислый? — Потому что муравей. Да не знаю. — Он поворачивает голову и смотрит в глаза. — А ты хочешь вообще ехать? — А ты нет? — А я да. Но я у тебя спрашиваю. Ты снова какой-то смурной последнее время. — Какие мы слова знаем! — Не переводи тему, ладно? Если ты едешь только из-за меня, то на хрен это всё, потому что, ну не знаю, а оно надо вообще? — Он смотрит расстроенно, и Арсений снова чувствует укол вины размером с бур, которым добывают нефть. Ничего от этого ребёнка не скрыть, вот совсем. — Я правда хочу, Кость. Ты же знаешь, всё просто сложно. — Арсений начинает ковырять дырку в штанах на колене. Тут бы подошла метафора, словно эта дырка — его душевная, и он точно так же ковыряет её вместо того, чтобы поставить заплатку. — И ты как всегда не собираешься это обсуждать, да? — Не сейчас, хорошо? — Ясно. — Нет! Блин, Кость. — Он решает, что откладывать разговор на ближайшее никогда не вариант и надо чётко обозначить сроки. — Давай так? Я обещаю тебе: мы поговорим после выходных, ладно? Клянусь, вот те крест, что ещё? Да чтоб на меня холодильник с говном свалился, если я не! — Точно? Мы прям сядем и обсудим? Как друзья? Не как отец с сыном? — Будет сложно. Костя одаривает его красноречивым взглядом, и Арсений ощущает себя, будто нагадил сыну в тапки. Аж мурашки по спине бегут. И откуда в Косте это вообще? У Арсения в арсенале никогда таких взглядов не было. Разве что на себя в зеркало. — Что сложно? Быть мне другом, как раньше? — Когда ты успел состариться и стать дедом? — закатывает глаза Арсений и снова пихает Костю ногой, тот хихикает и ловит его лодыжку. — Наверно, когда ты стал подростком. Ну так? Обещаешь? — Обещаю. Клянусь. Промис и всё такое. Кросс май харт энд хоуп ту дай… — Смотри у меня. Мы обсудим прям вот всё! — Да. — И даже если тебе будет неловко, стыдно и странно, окей? — Ты ведь так просто не сдашься? — Нет, конечно. — Хорошо. Я обещаю, что мы поговорим обо всём, о чём ты захочешь поговорить, даже если тебе придётся для этого меня привязать к стулу и пытать. — Дурак ты. Но смотри, я тебя забронировал! — Договорились. — Арсений не может сдержать улыбки, потому что Костя улыбается наконец-то искренне и радостно. Сын грозит пальцем, и от этого одновременно отлегает от души, хоть вместе с тем и напрягает не по-детски. Но Арсений надеется, что знает, на что идёт, поэтому кивает и поднимает руки в жесте капитуляции: правда обещает постараться. Сообщение от Егора «жду вас внизу» приходит как раз вовремя и разряжает обстановку: идеальный тайминг. Арсений демонстрирует экран телефона Косте, и они синхронно поднимаются с дивана, оглядываясь по сторонам — убедиться, что ничего не забыли. Уже у самой двери, поправив лямки большого походного рюкзака, Арсений окликает сына, улыбается ему и заговорщицким шёпотом сообщает: — Эй, мелкий! Знаешь, что? — Чё? — тоже шёпотом уточняет тот. — Я тебя люблю. Во-о-о-о-о-о-от так! — Он сначала раскидывает руки в стороны, а потом хватается за мизинец Кости своим и, словно собирается приговаривать «мирись-мирись», чуть болтает их сцепленными руками из стороны в сторону. Костя смеётся и качает головой: — Я знаю, пап.

+++

До места назначения по болтливому навигатору (который заёбывает уже на третьем повороте) они добираются примерно за три с половиной часа. Могли бы быстрее, если бы Егор не уехал в какие-то ебеня, где с трудом ловит интернет. За это время они с Эдом успевают несколько раз поучаствовать в словесной дуэли; Антон шесть раз попроситься выйти пописать; а Костя — поблевать, после чего решено посадить его на переднее сидение, а Арсению переместиться назад. Это оказывается довольно сложной задачей, так как вещей они набрали до хуя: словно не на пару дней в поход собрались, а на месяц в Турцию. Как Костя вообще выдержал целых три часа в такой давке и духоте? — Напомните мне больше никг-да не ездить на м-шинах так далеко-о-о-о, — ноет тот, открыв окно и высунувшись в него почти по пояс, чтобы поток свежего воздуха бил в его нежно-салатовое лицо. Эд, когда Арсений усаживается к ним на заднее сиденье, несколько секунд подозрительно его разглядывает, прежде чем протянуть руку для рукопожатия и представиться. Арсений не сразу вдупляет, зачем тот с ним знакомится, но до него достаточно быстро доходит, после чего он с готовностью пожимает татуированную руку. Что мешало им сделать это три часа назад, остаётся тайной. Но лучше поздно, чем никогда. Катастрофическую же прижатость к Антону (а точнее частичное восседание на его коленях) из-за утрамбованных на заднем сиденье вещей, которые не поместились в багажник, он старается не воспринимать слишком близко к сердцу и члену, поэтому оставшиеся полтора или два часа, пока они едут, Арсений старательно смотрит в окно и запоминает пейзажи. В какой-то момент он так увлекается, что даже засыпает, и приходит в себя лишь от ненавязчивого поглаживания по плечу и тихого, вкрадчивого голоса Антона у самого уха: — Эй, просыпайтесь, мы приехали. То, что он опять уснул на плече Антона и пускал на него слюни, никто из них не комментирует. Прогноз оправдывает ожидания, спасибо синоптику Антону Шастуну, который обещал хорошую погоду: на улице достаточно тепло, а на солнце, хоть оно уже далеко не в зените, даже жарковато — нос и щёки прямо припекает. Макушка надёжно защищена панамкой, но Арсению всё равно приходится уже второй раз мазать лицо и шею кремом от загара, чтобы не обгореть, когда они наконец вываливаются из машины на наполовину песчаном, наполовину заросшем кустами и деревьями берегу. Однако для любящих отдых у озера туристов ещё всё равно рано: купаться пока холодно, а на пикник если кто и выбрался, то в малых количествах и на отдалении. — Так, бандиты. — Арсений выгружает из машины звенящие пакеты с выпивкой и едой, пока остальные оглядываются вокруг. Антон с Костей уже подошли к кромке воды и видимо проверяют, насколько в неё можно окунуться. В позапрошлом году в начале мая было настолько жарко, что пацаны даже поплавали. Заставить влезть в воду Арсения они так и не смогли. Вообще, дело было даже не в холодной воде, а в очень свежих воспоминаниях Арсения о пиявках, прилипших к жопе и ногам. — Кто чё умеет? — Пойду за дровами, — хмуро говорит Эд, выбрав себе задание. По его виду явно не скажешь, что он рад здесь находиться. — Я тебе помогу! — рядом тут же оказывается Егор, но Эд одаривает его таким взглядом, будто он не помощь предложил, а потрахаться прямо при всех или вовсе оргию устроить. — Всё равно ведь не отвяжешься, — сдаётся тот, и они скрываются за деревьями. — Кость, — зовёт Арсений. — Ты как себя чувствуешь? — Да норм вроде. — Сын тоже подходит к машине и вытягивает из багажника сперва чехол с гитарой, которую одолжил у Макара, затем громоздкий рюкзак, куда они с Арсением напихали всё, что только можно. Они тут на два дня, поэтому было решено перестраховаться. — На мне, чур, шашлык! — радостно сообщает Антон, роясь в пакетах с едой, которые Арсений едва успевает поставить на землю рядом с потенциальным местом для костра и установки мангала. — Да никто в жизни не отберёт у тебя звание лучшего шашлыкмейстера! — смеётся Арсений. — Да, потому что Шаст и шашлык — канон! Шастык, — хихикает Костя, вываливая палатки и спальные мешки на землю. — Бать? А как мы будем спать? Мешков всего четыре, а нас пятеро. — Вовремя ты об этом подумал, конечно, — журит сына Арсений, хотя на самом деле это он должен был подумать об этом заранее, как ответственный за палатки и вообще самый старший и организованный (нет). Обычно Костя и Антон делят одну палатку, а Арсений спит во второй, роскошной двуспальной. Но в этот раз у них небольшое прибавление в группе и чёрт знает, как им распределиться. Егор с Эдом, судя по искрам между ними, вряд ли уживутся на двух квадратных метрах аж две ночи подряд (насколько бы одному из них этого не хотелось), да и Арсений боится спать с Антоном и Костей в одной палатке. Делить палатку с Егором он также не спешит — мало ли что подумает Антон (а Арсению важно, что он может подумать). Но и мысль о том, чтобы тот спал с Егором, ему тоже отчаянно не нравится. Возможно, конечно, чисто теоретически, когда они напьются до состояния передвижения на бровях (это главный план Арсения на сегодня), то им будет уже совершенно однофигственно, кого с кем селить, хоть всем впятером в одну палатку завалиться штабелями, но сейчас этот вопрос встаёт ребром, и Арсений всерьёз задумывается. — Эд сказал, что собирается спать в машине, — подаёт голос Антон, уже установивший раскладной мангал, столик и стулья (тоже четыре, но это ладно, кто-нибудь посидит на пеньках, что они, зря такие уродливые торчат там). — Хэлло-о-оу, смысл отдыха в палатках в том, чтобы спать в палатках! — Костя вручает один из свёртков Арсению, а со вторым ловко расправляется сам, вытаскивая на свет большой кусок брезента. На самом деле, Арсений тоже рассматривал вариант просто спать в машине, но Костя явно не будет доволен таким раскладом. — А если выхода другого не будет? Ты согласен делить с кем-то свой спальный мешок? — уточняет он у сына с улыбкой. — А ты, что, не поделишься с сыночкой мешком? Я был о тебе лучшего мнения, пап. — Да мы в нём не поместимся! — Да чё вдруг не поместимся? Выжить захотим в холоде, не то что в мешке, и в наволочке поместимся! — Я не намерен носить наволочки, Добби свободный эльф! — восклицает Арсений. — Не хочу тебя расстраивать, но Добби ещё и мёртвый эльф, — добивает Костя и ловко уворачивается от летящего в него помидора черри, спизженного у Антона из-под носа. — Расточительство продуктов! Несмотря на достаточно тёплые почти девятнадцать градусов днём, ночью прогноз обещает от силы шесть-семь градусов выше нуля, поэтому сын прав: выживать как-то придётся. Но они и тёплых вещей взяли с собой немало, напялят сразу все, побудут капустами. — Тогда точно есть смысл кому-то остаться в машине. Например, мне, — предлагает наконец Арсений. — Никто не будет спать в машине, расслабьтесь, — разрешает их спор Егор, выходя из-за деревьев и кустов с охапкой хвороста. — У меня есть шикарная палатка категории люкс и спальник. Чё, думали я не подготовлюсь? А я подготовился. Если кто-то хочет со мной, я не против, м, Уточка? — Он оборачивается к идущему следом Эду и одаривает его таким взглядом, что у Арсения сердце за него болит. Ведь Эд не удостаивает его даже привычным колким ответом, лишь закатывает глаза и сгружает свою «добычу» рядом с мангалом. Да уж, пикник обещает быть интересным и уж точно не скучным. Главное всем доехать обратно живыми.

+++

Они успевают поставить палатки, подготовить угли в мангале и разжечь костёр до того, как становится совсем темно. А ещё успевают достаточно напиться: просто так работать скучно, а вот с алкоголем дела идут гораздо проворнее и веселее. Антон готовит лучший в мире шашлык, за который его хочется боготворить и целовать (так-то целовать его Арсению хочется и вне зависимости от шашлыка, но за него особенно). А Егор, Эд и Костя, не сговариваясь, но весьма слаженно готовят целый таз салата и уйму бутеров, будто собрались съесть всю еду за раз, не дожидаясь следующего дня. Арсению же достаётся самая сложная задача: контролировать процесс. Именно поэтому он уже второй час ни черта не делает, только пьёт пиво и кормит комаров. С заходом солнца градус воздуха понижается, зато градус алкоголя в крови Арсения повышается с каждой новой выпитой бутылкой. На помощь всем приходят толстовки, куртки и, в случае с особенным Арсением, которому всегда жарко, просто плед, накинутый на плечи. Наевшись на неделю вперёд, из-за стола они перемещаются на заранее притащенное бревно и пеньки, которые чуть ли не идеальным полукругом располагаются у костра. Эд несколько минут назад отполз по очень важным делам в кустики, а Антон с Егором поют под гитару, на которой офигенно играет Костя. Арсений даже не знал, что сын так умеет. Это ещё одной болючей колючкой впивается в и без того виноватые мысли о том, что он совсем не интересуется делами сына в последние месяцы. Может, если бы они чаще проводили время вместе, и Арсений не закрывался в себе со своими проблемами и долбящим в мозгу «да у меня всё плохо», он бы сейчас так не удивлялся. Они поют «Звезду» Цоя, «Батареи» Нервов, «Районы-кварталы» Зверей, «В платье белом» Ляписа Трубецкого и ещё какую-то малоизвестную песню про воинов и трусы, от которой у Арсения от смеха сводит скулы и болит живот. Антон, конечно, больше выпендривается, чем поёт, но даже это он делает так очаровательно, что перестать залипать Арсений не может. Или не так, скорее не хочет. Пускай он и запретил себе думать о них как о потенциальных «вместе», ведь это никак не вписывается в его упорядоченную картину мира, но молча смотреть и любоваться он себе не запрещал. — О, о! А давай эту? Как её? Ну, следующей ночью, если захочешь… — Антон аж подпрыгивает на бревне и хлопает Костю по плечу. Тот с секунду соображает, затем кивает с улыбкой и начинает играть. Антон прикусывает губу, берётся за горлышко бутылки на манер микрофона и смотрит почему-то именно на Арсения, когда начинает подпевать Косте: — Я вижу… Я снова вижу глаза-а-а твои. Это отраже-е-е-ение моей любви. Весь ми-и-и-ир превратил я шутя-а-а-а в тебя… везде я вижу тебя… Сердце Арсения невольно ускоряет темп. Антон же не ограничивается одним пением, а устраивает целое представление: встаёт со своего места, пританцовывает пусть и нелепо, но всё равно мило, и сложно не представлять, будто он поёт для Арсения. Особенно когда он снова и снова смотрит прямо на него на таких словах, как «пусть всё будет так, как ты захочешь» и «время остановилось, есть только небо и свет твоих глаз». На втором припеве он крутится вокруг своей оси и зачем-то изображает лунную походку. Пусть и так, будто её исполняет белый медведь (они с Костей были в зоопарке лет тринадцать назад, видели такое). Егор, сидящий по левую руку от Арсения, пихает его в бок локтём и кивает на Антона, мол, смотри, что творит пацан, для тебя ведь, словно Арсений и без того не горит точно так же, как и глаза в песне или как костёр в центре их небольшого полукруга. Он молча кивает, делает глоток пива и медленно поднимается на ноги. Не для того вовсе, чтобы начать аплодировать Антону и кидать в него трусики, точно обезумевшая фанатка (хотя тема с трусиками для них очень актуальна). Он поднимается для того, чтобы тоже сходить в кустики, надеясь нигде по пути не свалиться и не потеряться. Очень некрасиво, конечно, со стороны Арсения линять посреди такого шоу, потому что Антон безусловный молодец, но терпеть уже невмоготу. Он подсвечивает себе дорогу фонариком на телефоне и так глубоко задумывается о том, что слишком много придаёт значения этому выступлению, которое наверняка ничего такого в себе не таило, что не сразу обращает внимание на слежку. А когда оборачивается и светит в лицо зажмурившемуся от фонарика Эду, чуть не крякает от испуга. — Эй, полегче, я не собираюсь тебя насиловать. Или вас? Или тебя? Батя Арс? Арсений весь холодеет, и дело даже не в том, что он оставил плед у костра и пошёл в лес в одной футболке (хотя и в этом тоже) — просто слова Эда его напрягают. — Тогда зачем подкрадываешься? — А ты прям размечтался. — Эд отводит его руку с телефоном от своего лица и смягчается, тяжело вздыхая. — Это ведь правда ты… вы? Да бля. Нет ведь никакого Попова Младшего? — В моих штанах, — брякает Арсений первое пришедшее в пьяную голову. С Эдом он привык общаться на равных и в таком ключе, ему никогда не было стыдно, хоть тот и знает его лишь как мелкого Арса, а со взрослым познакомился только сегодня. Но, очевидно, и Эд и Егор обладают какой-то особой чуйкой — вот так с ходу распознать в нём не его?.. Точнее, наоборот, его. Или мелкого его? Чёрт, он же сейчас не мелкий он, а взрослый, а тогда был мелкий. Он запутался. — Не беси меня, дядь. Арсению бы возмутиться, может даже прикрикнуть на Эда за то, как тот с ним разговаривает, но он понимает, что не хочет этого делать — устал. Устал притворяться, скрывать всю эту херню, устал думать о том, какой же он несчастный и как несправедлива к нему жизнь. Устал обманывать — в первую очередь Антона и себя самого. Да и Эд ведь с самого их знакомства был с ним добр, тоже выслушивал его нытьё, когда Арсений приходил высказаться к нему в бар, даже что-то советовал и «благословлял» их с Антоном, потому что «дохлая тема» влюблённости того во взрослого Арсения его беспокоила. Он чувствует себя не тридцатишестилетним мужиком, а третьеклассником, которого вызвали отчитывать к директору за принесённые в школу семечки, которые он раздал ребятам, а те намусорили шелухой и свалили всю вину на него. Нет, ну правильно, он же всё это начал… Поэтому он вздыхает, опускает голову и тихо говорит: — Так вышло. Да. У него даже от души отлегает. Так спокойно, нет никаких воображаемых фейерверков, фанфар, никакого постороннего шороха: тихо в лесу, как в той дурацкой песенке. Слышны лишь отдалённо пение Егора, гитара Кости и смех Антона. — Пизда, — констатирует Эд и засовывает руки в карманы. Арсению на это добавить нечего. Он мог бы попросить не говорить ничего Антону, но ему становится так стыдно: все всё знают, а тот так и продолжает быть в неведении. На самом деле, Арсений не раз думал о том, чтобы самому рассказать ему обо всём, но каждый раз он скатывался в один и тот же вывод: зачем? Что это даст? Он же уже решил — от того, узнает Антон правду или нет, не изменится ровным счётом ни хуя. У них нет ничего общего, как нет и общего будущего. Вон, даже Егор говорил, что Арсений слишком предсказуемый и нудный, вот он и уехал тогда, и правильно сделал. И Антону, Арсений более чем уверен, в один не прекрасный день станет с ним уныло, он уйдёт, и тоже будет прав. Поэтому Арсений снова решает не делать с этим ничего и просто быть говном в проруби: рано или поздно куда-нибудь причалит без каких-либо усилий. Он привык к такой жизни, и к своей тихушной бессмысленной любви тоже привык. — И ты считаешь это нормальным? — влезает в его размышления Эд. Арсений поднимает на него взгляд и смотрит удивлённо: тот будто читает его мысли и бесцеремонно в них вмешивается. — Что? — Да вот это вот. — Эд указывает на него, и это было бы обидно, если бы не было правдой: Арсений в самом деле ненормальный. Полностью, весь. — Типа, я даже не о том, как ты делаешь эти твои ахалай-махалаи с возрастом, не хочу башку забивать. Я о том, как ты с Тохой поступаешь. — В смысле? — Да, блядь, в коромысле! Я в курсах, шо це не моё дело влезать в ваши эти шуры-муры, и ты вроде взрослый мужик, но можно скажу? Даже если не можно, я скажу. — Арсений не находится, что ответить и как отреагировать, просто хлопает глазами и переминается с ноги на ногу. Эд будто к стенке его припирает — метафорической, конечно, они ж в лесу. Ну или тут как в песне «наши стены — сосны-великаны». — Ты в курсе вообще, насколько Тоха из-за этого всего переживает? Он, блин, давно по тебе, взрослому тебе, сохнет как малолетка по Джастину Биберу, а тут появляешься ты, только мелкий! Он и в нового-тебя умудрился въебаться, всекаешь, не? А ты как этот… мем с головой в жопе, блин. Тебе там норм вообще? От слов Эда на душе тоскливо, а во рту горько. Ситуация повторяется как и с Костей: Арсений настолько закопался в собственных переживаниях и уверенности в своей неинтересности и ненужности из-за этого Антону, что не думал о том, что же тот на самом деле чувствует. Как он переживает и свою влюблённость в него-взрослого, и то, что мелкий Арс, едва сблизившись с ним, пропал без слов. И когда он решил прекратить весь этот неосознанный флирт и уменьшить общение с Антоном, то не попытался думать, каково будет тому это пережить и осмыслить. Думал лишь о себе и как ему, блядь, плохо. От слова лох. — Я не думал… — «Вот именно, Арсений, ты не думал! Ты только ныл». — Ты гришь, шо у вас всё неебаться сложно и ты не знаешь, шо делать. Я тоже не знаю, шо делать в твоей ситуации. Может, типа, вытащить голову из задницы и начать думать ей, а не только жрать и пить? И думать я имею в виду не об одном себе и о том, как тебе грустно, а и о Тохе тоже. Ему, знаешь, вообще щас капец как стрёмно от всего. Знаешь, шо он мне сказал, когда ты от него съебал? Разумеется, он говорил об этом с Эдом. Сам Арсений тоже разговаривал и с Егором, и с Костей (пусть и без подробностей), естественно Антону тоже нужно было высказаться другу. — Нет, — тоненько давит из себя Арсений. — А то, шо он решил, будто ты его кинул, потому что он для тебя недостаточно крутой. И это, блядь, Шаст! Самый клёвый Батон на деревне, и недостаточно крутой? — Я не знал. — Конечно ты не знал, ты о ком-то кроме себя думал ваще? «Не думал» — понимает Арсений скорбно, и это понимание очень больно скребёт по сердцу. Мало того, что он тупой словно карандаш, которым писали три часа без перерыва, так ещё и эгоистичный как уайльдовский великан. — А о Коте ты думал? Ты же в курсе, что он в последнее время постоянно у меня зависает и не хочет ехать домой, «ведь батя снова грустит, и я не знаю, чем ему помочь», да? — Он изображает пальцами кавычки, выделяя цитату, и раздражённо дёргает плечами. — Ты заметил его отсутствие вообще? Хочется, чтобы Эд прекратил стрелять в Арсения этими фактами, от них ничуть не легче. Но в то же время хочется, чтобы продолжал — наверное это какой-то особенный уровень мазохизма. Он ведь даже Егора не хотел слушать, когда тот пытался вдолбить в него очевидное. А Эда почему-то не получается не слушать, и даже сбежать не получается, Арсений будто прирос к тому месту, где стоит, уже почти корни пустил. Впрочем, если он постоит тут ещё немного, он точно пустит корни, потому что удобрит сам себя: мочевой пузырь уже негодует — так хочется поссать. — Я, короче, к тому, шо оглянись вокруг. Тебя, блядь, окружают люди, которые тебя любят и которые заботятся о тебе, а ты спрятался в своём панцире как престарелая черепаха и не хочешь вылезать. Это не норм, дядь. Ранил, ранил, убил, блядь. — Я знаю, — с трудом выдавливает из себя Арсений. — Я вняю, — передразнивает его Эд, и его за это даже не хочется стукнуть. Арсений накрывает лицо рукой и очень устало вздыхает. Как ни тяжело это признавать, но он понимает, что ему рано или поздно надо было это всё услышать. Не для того, чтобы начать новый курс самокопания, а чтобы осознать то, что он действительно не догонял. Или догонял, но старался об этом не думать. Ведь так легко и просто не задумываться о том, что он конченый эгоист, который не заслуживает такого к себе отношения окружающих. Ни Антона, который непонятно за что его любит; ни Егора, которому он только и делает, что ноет и ноет и не интересуется толком, как у него самого дела; ни тем более Кости, с которым все разговоры либо смехуёчками оборачиваются, либо тем, что сын его утешает. Хоть с сыном уже случился прогресс, и они договорились всё обсудить после выходных. И Эда он тоже не заслуживает: тот мог бы просто промолчать, сходить в туалет и забить на это всё, но он так не сделал — ему не всё равно. На друзей не всё равно, и даже на Арсения. — Без обид, дядь. Но срань получается, ты ж в курсе? — подытоживает тот и хлопает Арсения по плечу вроде как успокаивающим жестом и улыбается так ярко, будто рассказал самый смешной анекдот в мире, а не провёл сеанс психоанализа. — Спасибо, — говорит Арсений тихо и выдавливает из себя улыбку, глядя Эду в глаза. Тот смеётся. — Та за шо? Я тебя тут хуем по лбу отхлестал, а ты мне спасибо? — За бесплатный сеанс у психолога спасибо. — А кто сказал, шо он бесплатный? Не, так дело не пойдёт. С тебя причитается — шоб разобрался со своими вагонами загонов и перестал обижать моих друзей, понял? Иначе, ну сам знаешь, хоть это и не моё дело, но за братву и двор… и мне плевать шо ты старше типа. Мелких обижать нельзя. — И Егора. — А он тут причём? — Он тоже мне помогает. — Ну это ваши с ним дела, мне на него с высокой колокольни. — Эд пожимает плечами и уже собирается развернуться и уйти, но Арсений окликает его. — Эй. Прям… совсем? — вкрадчиво уточняет он. — Блин, ну как те сказать-то. Ну не вставляет меня, сечёшь? Я вижу, он пытается… это самое. Своеобразно, конеш, но меня это больше раздражает, чем заводит. Ну и мы даже как-то напились и поцеловались — ток ему не говори, я делаю вид, типа не помню — и что-то вот совсем не моё, прикинь? И я не к тому, шо с мужиками даникагда бы и нивжизнь. Просто Егор он… короче: он прикольный наверн, но я не того-этого, не прёт он меня, хоть ты уссысь. — На этих словах мочевой пузырь Арсения едва ли не разговаривать начинает: так ноет, что аж больно. Он же и правда может уссаться прям тут, на месте. — Короче, не бери в голову, бери в рот. Он кивает в ответ на бездумный кивок Арсения и разворачивается, чтобы вернуться к ребятам у костра. Но пройдя пару метров, оборачивается и кидает насмешливое: — Ты ток там это, поосторожней. Я где-то личинку отложил, не наступи. Когда Арсений возвращается к костру, Костя уже не играет: гитару взял Егор и тихо напевает себе под нос что-то про голубые глаза и соль, теребя два аккорда на повторе. Костя сидит с Эдом и Антоном и о чём-то трещит, размахивая руками и смешно выпучивая глаза. Вечно мёрзнущий Антон же укутался в плед Арсения, и это выглядит чертовски мило. Но тут Арсений вспоминает, что одет в одну футболку, а на улице едва плюс семь. Приз за самого долбоёбистого долбоёба точно будет его, когда он с воспалением легких сляжет, ага. — О, а мы тебя уже искать собрались! Думали, волки съели, — радостно приветствует его сын, и голос его звучит так, будто он был бы даже рад, если бы Арсения съели волки. Да что там, он и сам был бы рад на его месте. — Тут не водятся волки, — замечает он, не очень уверенный в данном факте. Он подходит к Косте со спины, наклоняется и чмокает в макушку, а рядом сидящего Антона треплет по голове, на секунду зарывшись пальцами в лохматые пряди. Мимолётная слабость, можно себе позволить. — А койоты? — уточняет тот и скидывает с себя плед, вручая его Арсению, когда он присаживается рядом. — Можно спросить у гугла. — Да тут из сетей ловит только рыболовная, и той у нас нет, — хихикает Костя. — Эй, раз мы все снова в сборе, давайте поиграем, может? В правду или действие? Или страшилки кто-нибудь расскажет, а? Арсений думает: он бы мог рассказать свою историю, уж она-то покруче всяких страшилок будет. — Я не против страшилок, — отзывается Егор, глянув на Эда. Тот пожимает плечами, высказывая своё молчаливое «пофигу». — Но чтобы прям жуткие, знаешь такие? — Прям жуткие? Ну смотрите! — Костя коварно потирает ладони и начинает рассказывать какую-то историю то ли собственного сочинения, то ли услышанную или прочитанную где-то. Арсений не особо вслушивается: мысли его заняты словами Эда и осознанием собственного идиотизма и эгоистичного отношения ко всем здесь присутствующим. Ему почти физически плохо от этого (именно от этого, а не от количества выпитого пива, точно), и он старательно подавляет в себе рвотные позывы и блевать идти не собирается. К тому же, не хочется опять топать в лес, он ведь только вернулся, и то сделал это с трудом: пару раз наебнулся, запнувшись о коряги и, кажется, разъебал экран телефона (он не проверял, чтобы не расстраиваться). Но долго и глубоко в себе копаться ему не даёт Антон, который вдруг прижимается поплотнее и кладёт подбородок на плечо. — Можно я вот так посижу? Холодно чот, — мурлычет он пьяно и как будто даже не осознаёт своих действий. Арсений тоже не думает, что делает, просто распахивает одну сторону пледа и обнимает Антона за плечи, укутывая их обоих. Тот обхватывает Арсения за талию, и его холодные руки морозят даже сквозь ткань футболки. Арсений старается дышать ровно, но едва ли у него это получается. Это ведь просто чтобы согреться, ничего большего. Он повёл бы себя так с любым из здесь присутствующих, если бы понадобилось. Просто холодно человеку, подумаешь… — Простите. Я когда выпью, распускаю руки, ну, я говорил, — хихикает Антон прямо в ухо, отчего Арсению щекотно, но он не показывает виду, даже не шевелится, упорно глядя на костёр. — Что от водки танцевать тянет. А от пива обниматься. — Я помню, — отвечает Арсений. А ещё он помнит, что от текилы Антон хочет целоваться, но сегодня нет текилы, и пил он водку и пиво. Мысль же о том, что говорил он это мелкому Арсу, догоняет его как-то слишком поздно, невозможно даже язык прикусить. Арсений очень надеется на достаточную пьяность Антона (как и на свою тоже) и что тот не придаст его словам значения. — А можно скажу комплимент? — шёпотом, чтобы не перебивать рассказ Кости, спрашивает вдруг Антон. — Зачем? — вообще-то он хотел сказать, что если хочется сделать комплимент, об этом не обязательно спрашивать (и что если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь, а снег растаявший — он вода), но вопрос сам слетает с губ. Блин, он несёт и думает всякую чушь. И дело даже не в том, насколько он пьян, он по жизни думает и несёт чушь. Обычно, конечно, он делает это гордо, но в последнее время с гордостью у него большие проблемы. Как и со всем остальным, впрочем, тоже. — Ну надо, — канючит Антон. — Можно. — Мне нравится ваш одеколон, — говорит и шумно втягивает воздух носом у самой шеи. Арсений хочет умилиться, но у него получается лишь глухо засмеяться. Антон недоумённо смотрит на него, выпятив нижнюю губу, это видно даже боковым зрением — поворачивать голову он боится, тогда их лица окажутся слишком близко, а это уже будет за пределом «обнялись, просто чтобы согреться». — Это спрей от насекомых, — объясняет он своё веселье, а Антон с тоненьким «дабля-я-я» утыкается ему в плечо лбом. — Но мне тоже нравится, как он пахнет. — Хор-шо, что не яблоками. — Точно. — А можн ещё вопрос спрошу? — Ну спроси свой вопрос, — отвечает он мягко, чувствуя, как точно по волшебству тошнота проходит: то ли из-за близости Антона, то ли из-за того, что он пока не думает ни о чём. Зато вместо этого дико клонит в сон, и Арсений косится в сторону такой манящей палатки с мягким спальным мешком. — Вот вы чист-то теоречи-чес… теро-рити… да блин, те-о-ре-ти-чес-ки! Во! Это самое, могли бы… полюбить кого-то, кто си-и-ильно младше вас? От этого вопроса по спине пробегает холодок, а лицо наоборот опаляет жаром. Арсений сваливает это на костёр и на то, что руки Антона, которые то и дело проходятся по его спине и бокам, всё ещё не согрелись как следует. Хорошо хоть не лезут под футболку, а то Арсения бы инфаркт хватил. Но от всего этого не легче: вопрос, прямой и в лоб, задан, и ответить надо. А Арсений не настолько ещё ебанулся, чтобы ответить правду. И вовсе даже не из-за страха, что если он скажет «да», Антон поймёт всё правильно и они вместе, держась за руки, уйдут в закат. А потому что такого не случится. — Прстите… — Антон не даёт даже с мыслью собраться, говорит сам. — Не моё дело. Просто спросил. — Он звучит так, будто уже спит, и было бы неплохо, если так и есть, и он не вспомнит завтра об этом разговоре. — И в итоге её призрак до сих пор является в кошмарах всем, кто подходил к тому дереву! Конец! — завершает Костя свой рассказ и замолкает. Слышен лишь треск костра и «пение» сверчков. Почему это называется пением и зачем Арсений это помнит?

+++

Утро с похмельем должно быть отменено по закону, думает Арсений, приоткрывая левый глаз. Всё тело ломит, голова тяжёлая, во рту будто насрано, в глазах песок, горло дерёт, нос от холодного воздуха заложен и дышать тяжеловато. Но что в этой жизни стабильно: член стоит, а другой стоящий член упирается ему в зад. Он не совсем соображает, что в этом стабильного, но сонный и не протрезвевший мозг формирует эту мысль именно так. Если это член Кости, то это ужасно, кошмарно, фу и пиздец, и надо поскорее убраться подальше, чтобы не было неловкого пробуждения. А если это снова член Антона, то это тоже ужасно, кошмарно и пиздец, и тоже надо скорее убраться подальше, Арсений же не железный! Вроде вчера, когда он уходил спать, остальные тоже начали собираться, а Антон пусть и сказал, что ещё чуть-чуть посидит, при этом активно клевал носом, и глаза его слипались. Чужая тяжёлая рука крепко придавливает Арсения к мешку: так как ему всегда жарко, он обычно спит на мешке, а не в нём, и просто укрывается пледом, и видимо тот, кто пришёл к нему ночью, тоже не стал заморачиваться укутыванием вовнутрь, а просто забрался под плед. Идеальное решение, Арсений бы так же сделал. Пока пытается из-под руки выползти, он старательно не думает о том, что это уже какой-то лейтмотив — просыпаться с прижимающимся к жопе Антоном (а это точно он: от шевеления Арсения тот сонно всхрюкивает и что-то бормочет, не просыпаясь) после пьянки. В иной ситуации Арсений был бы рад такому лейтмотиву, да только придумать эту иную ситуацию не может. Выбраться получается, но с большим трудом: Арсений устаёт так, будто сдавал норматив по физре, в процессе ещё и потрахался и даже немного потанцевал. Одевшись в толстовку, уже на выходе из палатки он оборачивается, смотрит на хмурящегося во сне Антона, который обнимает теперь голый спальный мешок и ёжится от холода — но даже это не вынуждает его проснуться. Вздохнув, Арсений накидывает на него плед и выползает в морозное утро. То, что ещё утро, он понимает по лёгкому туману и серо-голубому небу с золотой полоской над кромкой деревьев на противоположной стороне озера. Почему организм работает как падла? Почему когда после пьянки ты можешь спать сколько угодно много, чтобы как можно дольше не ощущать себя, будто тебя переехало асфальтоукладчиком, ты обязательно проснёшься рано и будешь страдать долго и качественно? Этот и прочие подобные вопросы болят в голове, пока Арсений идёт к озеру, у кромки которого сидит Костя и ковыряет палочкой ил. При его появлении сын оживляется, громко приветствует, и его голос со звоном отдаётся от стен черепной коробки. Срань какая-то. Не голос Кости, разумеется, а звон. — Почему ты такой бодрый? — Арсений присаживается рядом и лишь сейчас замечает, что метрах в пятидесяти от них кто-то плавает. При наведении фокуса оказывается, что этот кто-то — Егор, и он явно ебанулся. — Да просто пить надо меньше, — всё ещё очень громко отзывается Костя. Арсений морщится и прячется в капюшоне, надеясь таким образом немного приглушить звуки. Это не помогает, обидно. — А какого хрена я спал с Антоном? В смысле, почему он спал со мной? — задаёт он самый главный вопрос жизни, Вселенной и вообще. И если Костя сейчас ответит сорок два, он даже не возмутится. Наверное. — А, мы сыграли в «попа-прутик-унитаз», и он победил. Ну, или проиграл, я не помню точно, — хихикает сын и выковыривает из влажной грязи камешек, толкая тот в воду. — Во что? — В «попа-прутик-унитаз». Это типа «камень-ножницы-бумага», Антон научил. — М-м-м, — тянет Арсений и смотрит на сына. — А почему вам в голову вообще пришла идея разыгрывать, кто со мной спит? — Да просто. Ты недоволен? — Я недоволен. — А почему? — Потому что! — Аргумент, конечно. — Кость, ты не понимаешь, что ли… — Нет, не понимаю. — Костя в момент делается серьёзным и хмурит брови для полноты картины. — И ты не понимаешь. Говоришь, типа всё сложно, а ничего сложного в этом нет, ну! — Мы договорились обсудить это после выходных, а не сейчас. — Ну так ты первый начал задавать вопросы! — Он поднимается на ноги и больше не говоря ни слова, уходит в палатку, в которой, судя по всему, спал с Эдом. Арсений тяжело вздыхает и переводит недовольный взгляд с палатки на подплывшего неслышно Егора. Стоит только Арсению развернуться, тот тут же плещет в него водой, выходит на берег и берёт полотенце с бревна. — Чё грустный такой? — Ты знал, что Антон и Костя разыграли вчера, кто со мной будет спать, и я проснулся с Антоном? — А это плохо? — Это плохо. — А почему это плохо, не напомнишь? — Потому что это плохо! Чего вы пристали? — А-а-а. Ну понятно. — Что тебе понятно? — Да всё понятно, Арс. Ты еблан, вот что. — Сказал человек, вылезший из озера в плюс три. — Во-первых, плюс семь. А во-вторых, закалённый организм — это здоровый организм! — восклицает Егор и, ничуть не стесняясь, избавляется от плавок (он даже плавки с собой взял!), чтобы надеть штаны. Впрочем, чего ему стесняться? Он оголяется на аудиторию гораздо более масштабную, чем один похмельный Арсений, который и так всё там уже видел. — Так что именно тебя не устроило в пробуждении рядом с Антоном? — Да всё, блядь. — Арсений оборачивается, чтобы удостовериться, что рядом никого нет, и их не подслушают. Ну и что сеанс стриптиза был только для него: утренний стояк, ещё не до конца сошедший, снова чуть дёргается от прилива крови. Ведь, говоря начистоту, тело у Егора что надо, а Арсений уже больше месяца не имел доступа к какому угодно телу. Не то чтобы тело Антона было «каким угодно», очень даже наоборот, но факт остаётся фактом… а фак остаётся факом. — Да что, блядь? Снова заведёшь эту шарманку о том, что как ты ни крути, но вы не пара, не пара? — Да. — Пизда, Арс. — Не понимаю, и чего это Эд говорит, что вы не сойдётесь… — бурчит Арсений себе под нос едва слышно, поднимает голову, смотрит на Егора снизу вверх несколько секунд и снова прячется под капюшоном, надеясь стать невидимым, и чтобы с ним перестали разговаривать как с ребёнком. То, что он ведёт себя точно инфантильный придурок, и с ним по-другому никак, это уже совсем другое дело. Но и это он обсуждать тоже не хочет, он в «домике». — Дурак ты, — бросает Егор как-то грустно и проходит мимо, оставляя Арсения наедине с мыслями и тараканами, вновь зашебуршавшими в голове. Прежде чем заснуть вчера, он думал обо всём происходящем примерно вечность, но так ни к каким выводам и не пришёл. Хреновый из него стратег, короче. Да и человек в целом.

+++

Весь день оказывается чересчур унылым, даже когда просыпаются Антон и Эд и пытаются хоть как-то расшевелить остальных. Костя обиженно куксится в сторону Арсения, Егор, пусть и сияет как начищенный до блеска чайник, тоже не разговаривает с ним. Но и с Эдом не пытается, будто слышал вчерашний их разговор, и всё знает. А может, они поговорили ночью сами: нормально, словами через рот, как взрослые люди. Арсению такое искусство не ведомо — он постоянно убегает от разговоров, будто боится, что они его больно покусают за задницу. Он предпочитает другие манипуляции с собственной задницей, если честно. Из-за того, что атмосфера в их небольшом лагере такая гнетущая, а погода внезапно шепчет «Щас как нассу вам на головы!», уезжать они решают не на следующий день, а тем же вечером, когда и Егор окончательно трезвеет, и ни у кого больше нет настроения оставаться ещё на ночь. Мусорные и спальные мешки, палатки, мангал, стол со стульями и две походные сумки занимают всё место в багажнике, с собой в салон приходится забрать большой рюкзак, который еле помещается наполовину на сиденье, наполовину на Эде. Костя сразу усаживается вперёд, чтобы избежать блёва по пути. — А мне куда? — уточняет неловко Антон и хлопает глазами: на оставшийся кусочек свободного сиденья он поместится только наполовину, но вряд ли кому понравится идея прямо тут его расчленить. — Видимо, на колени, — констатирует Егор и хитро улыбается Арсению через зеркало заднего вида. — Да я ж каланча, хрен помещусь куда, — протестует Антон, хотя глаза его подозрительно блестят, когда он смотрит на Арсения, истерично соображающего, что делать. Они правда старались уместить всё в багажник и играли в «тетрис» раза три — это оказался единственный доступный вариант. Почему так всегда получается, когда откуда-то уезжаешь? У них же должно было сохраниться всё то же пространство, как и когда они ехали сюда? Половину еды они точно съели (но и мусора от этого появилось немало), а мешки и палатки сложили не как попало. Но всё равно закон увеличения объёма вещей при отъезде, как закон подлости — действует всегда, везде и со всеми. Эд, хоть и без особого энтузиазма, пробует ещё немного подвинуться и взгромоздить рюкзак себе на колени, но тот всё равно такой огромный, что занимает места больше, чем тот же Антон. — Короче, прыгай, пока не передумал, — сдаётся Арсений и пытается удобно уместить ноги в салоне так, чтобы не затекли до ужаса во время поездки. У Антона два варианта: согнуться почти пополам и уложить голову на плечо Егора, или выгнуться под неестественным углом и практически улечься на рюкзак, который лежит на Эде, чтобы хоть как-то уместиться своей тридцатикилометровой тушей на коленях Арсения. Тот выбирает меньшее из двух зол и облокачивается на рюкзак. — Блядь. С такими друзьями и врагов не надо. Шаст, сука, задавишь! — задушено бурчит Эд, когда к весу рюкзака прибавляется ещё и Антон. — Сорян! Надеюсь, мне не захочется по дороге поссать, второй раз я так не скручусь, — бормочет он куда-то в подголовник Егорова кресла. А Арсению приходится думать о чём-то противном, отвратительном, уродливом и максимально не возбуждающем, лишь бы не думать о том, что упирается членом (пока ещё мягким, но это дело времени) Антону в зад. «Пожалуйста, Егор, езжай как можно скорее» — думает он нервно, когда тот заводит машину и выруливает с места стоянки. Всю дорогу Антон очень сильно ёрзает, а на каждом повороте то съезжает по коленям вниз, едва ли не переваливаясь в переднюю часть салона, то наоборот прижимается к Арсению так плотно, что дышать становится сложно. И не только потому, что тот придавливает его собой. Мысли о мёртвых животных уже не помогают, особенно когда на каком-то слишком крутом повороте Антон в темноте хватается за руку Арсения и держится как за спасательный круг. Хотя спасение тут нужно Арсению. Но это поначалу Антон просто держится, а в какой-то момент он начинает мягко поглаживать большим пальцем сперва запястье, затем ладонь, а потом каждый палец от основания до подушечки — и обратно. А Арсений, вместо того, чтобы забрать руку и прекратить этот «вулканский секс», смиренно закрывает глаза и отвечает тем же: переплетает с Антоном пальцы, гладит запястье, щекочет ладонь и мягко постукивает подушечками по костяшкам. Они то плавно и мягко «танцуют» руками, то «борются», пытаясь сцапать соперника сильнее и удержать в крепкой хватке. У Арсения от этого крышу сносит, дыхание сбивается, а кровь приливает к щекам и, ожидаемо, к члену. Он даже не представлял, что пальцы могут быть эрогенной зоной, а такие невинные касания окажутся настолько интимными и возбуждающими. Он просто бездумно продолжает хаотично двигать рукой, пока Антон, плотно прижавшись к его члену задницей, делает то же самое. Уже нет смысла скрывать, что у Арсения стоит — вообще нет смысла делать вид, будто всё нормально. Он и не делает, просто переплетает пальцы с Антоном, на несколько секунд замирает, и возобновляет «пляску» снова. В машине играет какая-то музыка, но в голове Арсения набатом стучит «Господи, господи, господи! Что он делает? Что я делаю?». Ему хочется положить другую руку на бедро Антона, сжать его пальцами, прижать к себе ещё плотнее, как будто есть куда. Погладить до внутренней стороны бедра и положить ладонь на пах, узнать — возбуждён ли тот так же сильно, как и он сейчас? Или вообще нет? Ему не слышно чужое дыхание, в ушах шум вовсе не от музыки, а от стука собственного сердца. Если Арсений откроет глаза, то он увидит только спину и затылок Антона, и по ним тоже ничего невозможно определить. Если он откроет глаза, это всё исчезнет, поэтому он их не открывает, сохраняя иллюзию, словно они одни в машине. А их руки, по-прежнему то сплетающиеся неразрывным клубком, то гладящие едва заметными касаниями, живут собственной жизнью, и это будто за гранью реальности. Когда Антон в очередной раз двигает тазом из стороны в сторону — это уже намеренно, Арсений готов обе головы на отсечение отдать. Потому что в этот момент тот сжимает его пальцы так сильно, что аж больно, а перед закрытыми веками белые пятна танцуют румбу. Арсений с силой прикусывает губу, стараясь не застонать, и шумно выдыхает через нос, ловя вертолёты вовсе не от остатков алкоголя в крови. — Дом, милый дом! — прорывается сквозь пелену транса голос Егора, и Арсений с трудом удерживается, чтобы не вскрикнуть от внезапности. Антон вздрагивает, словно проснувшись, отпускает руку Арсения и поспешно выбирается из салона. Арсений только и успевает открыть глаза и сообразить, где он, какой сейчас год и как какать. Хотя в последнем нет нужды, он и так обосрался по всем фронтам. С другой стороны из машины вываливаются Эд с рюкзаком, а с переднего сиденья вылезает Костя. Арсений хочет спросить, почему, но сын опережает его, говорит: — Останусь сегодня у ребят, ладно? — Ладно, — хрипло отзывается тот и переводит взгляд на красного как знак «стоп» Антона, который буквально нервно курит в сторонке и то и дело тянет вниз толстовку, пытаясь прикрыть красноречиво топорщащиеся в районе паха джинсы. Со своей проблемой Арсений не делает ничего. А когда Антон смотрит в его сторону, неловко улыбаясь, и они встречаются взглядами, он моментально отводит глаза и захлопывает дверцу автомобиля, кидая напоследок в приоткрытое окно: — Кость, позвони, как проснётесь, пожалуйста. — Договорились. Доброй ночи, па. Спасибо, Егор! — Костя машет им рукой, Егор в ответ дважды сигналит и выворачивает руль, сдавая назад. — Напьёмся-поебёмся? — предлагает он хмуро, когда они выезжают со двора. — Да. — Хоть похмелье ещё не до конца отпустило, и чувствует себя Арсений не лучше растоптанной коровьей лепёшки, он соглашается, потому что это то, что сейчас нужно… Чтобы почувствовать себя ещё паршивее. — Расскажешь всё? — И ты тоже. — Вау, серьёзно? — Да. Ты покажешь мне свою, а я покажу тебе свою. — Письку или душу? — Посмотрим по обстоятельствам. — К тебе или ко мне? — Ко мне. — Ок. До дома они добираются быстро и в полнейшей тишине, даже музыку Егор отключает со словами «раздражает всё, заебало». Арсению хочется курить. А ещё ему хочется побиться головой об стену (говорят, это сжигает калории), накричать на себя и уснуть очень крепко и желательно надолго, чтобы не существовать в этой реальности, где всё так запуталось и ебануло по голове. Его всё ещё потряхивает от остаточного возбуждения, рука будто до сих пор ощущает настойчивые и ласковые поглаживания Антона, а на коленях по-прежнему ощущается вес чужого тела. Как же Арсений вляпался, господи. В квартире тихо и уныло, как и в душе Арсения (скорее уныло, чем тихо), которую он, удивительно, вовсе не хочет выворачивать наизнанку. Сегодня вот совсем не то настроение. Или он просто уже нанылся на сто лет вперёд, и теперь собрался точно вулкан следующие годы набираться сил, чтобы потом мощнейшим извержением обрушиться на Егора, Костю или Эда. Или психотерапевта, если он, как сознательный взрослый гражданин, наконец одумается. Он проходит в гостиную не разуваясь, скидывает с себя толстовку прямо на пол у дивана и оборачивается к замершему в полуметре от него Егору. Они смотрят друг на друга несколько секунд молча, потом не сговариваясь делают по шагу и встречаются в поцелуе: каком-то торопливом, отчаянном и непривычном. Обычно с Егором они целовались тягуче, растягивая удовольствие и наслаждаясь каждой секундой, а сейчас всё наоборот. — Ты уверен? М-м-м… — Арсений мычит от неожиданной боли в лопатке и щурится от включившегося в гостиной света: он врезается спиной в выключатель, а плечом в висящие рядом часы, когда Егор прижимает его к стене и перемещается горячими губами к шее. — Да. А ты? — прихватив губами кадык, интересуется тот, видимо, только для проформы. — А как же Эд? — «А как же Антон?» Арсений сам не понимает, кого пытается образумить. Но не отвечает «нет», хотя и «да» тоже не говорит. — А что Эд? — Егор отстраняется недалеко, упирается руками в стену по обе стороны от головы Арсения и смотрит в глаза. — Я всё ещё свободен, словно птица в небесах. К тому же, на хер я ему не сдался, он так и сказал. — Но, а как же «если влюбился — добейся»? Сам говорил. — Да я ж его и не люблю. — Чего? — Того. Очарован ли я им? Да. Хочу ли я, чтобы он точно так же был очарован мной? Безусловно. Люблю ли я его? М-м-м, вряд ли. Я же его совсем не знаю, хоть и хочу узнать. Типа, нельзя любить человека, если знаешь о нём только какие-то поверхностные факты. Он отходит назад и падает на диван, прикрывая лицо руками и тяжело вздыхая. Арсений смотрит на него, не двигаясь с места, решает уточнить: — Это он тебе сказал? Что ты ему… — Ага. Неоднократно говорил, на самом деле. А я, как наивная чукотская девочка, не терял надежды. Но сегодня, а точнее уже вчера, он прямым текстом сказал, чтобы я отвалил и прекратил это своё «шо бы там ни было, потому шо это хуйня из-под коня». — Изобразив пальцами кавычки, он невесело усмехается. — Ну я и вижу, что ничо не срастается, я ж его уже два месяца долблю. И не так, как хотелось бы. — Мне жаль, — искренне говорит Арсений. Добавить ему нечего, да он и не думает, что это что-то даст. — Да хорош. Переживу как-нибудь. У самого-то крыша не едет? — Едет. — По тебе и видно. Всё совсем говно или ты придумал, как решить проблему? — Не придумал. — Понятно. Ты сверху или снизу? Он думает ровно секунду, отвечает: — Снизу. — Я тогда первый моюсь. В душе Егор проводит от силы минут десять, за которые Арсений только и успевает разуться, поставить кипятиться воду в чайнике и вспомнить о так и не разгруженной машине и воняющем в багажнике мусоре. Большую часть времени Арсений просто втыкает в стену, покусывая губу. Он задумывается: а любит ли он Антона и знает ли он его (в понимании Егора), чтобы на самом деле любить, или тоже просто очарован? Например тем, какой тот красивый; как тот забавно шутит и всегда смеётся над тупыми шутками Арсения; как славно причмокивает губами во сне и мямлит что-то неразборчивое; как мило краснеет, если Арсений сморозит какую-то двусмысленную глупость; или тем, как он постоянно что-то громит в их квартире и сам вечно калечится; тем, как он без умолку болтает и всё-всё комментирует, когда они что-то смотрят; тем, какой он непосредственный, и для него обнять просто так — это значит обнять просто так, потому что хочется, без сексуального подтекста. Арсению безусловно нравятся все эти мелочи в Антоне, и замечал он их постепенно, накапливая пару лет, чтобы потом это переросло в щемящую нежность и всё-таки во что-то, похожее на любовь в его личном понимании. Но всё равно, знает ли он Антона на самом деле? Он знает, какие фильмы и видеоигры тот любит, какой чай пьёт чаще всего, что у него аллергия на крупы, что он играет в футбол и КВН в универе, водит байк и готовит лучший в мире шашлык… Что он готов сорваться с другого конца города, если другу плохо, что он поддержит в любой ситуации и поймёт, даже если ему не сказать прямо. Ну и пусть Арсений не знает об Антоне всего, но зато всё то, что он знает, он правда любит. Поэтому он приходит к выводу, что Егор не прав: можно любить человека и хотеть узнавать его больше и больше с каждым днём. И именно этого хочется Арсению — в самом деле ведь хочется узнать какой Антон по утрам, когда просыпается; что любит делать в свободное от универа и от работы время; какой он когда злится или грустит; почему любит Арсения? Знает ли Антон его настолько, чтобы тоже быть влюблённым столько времени, как утверждает тот же Эд? Он, конечно, не знает, хочет ли узнать его самого Антон. Но спросить по-человечески и по-взрослому — вариант не для Арсения. — Твоя очередь. Не задерживайся. — Егор выходит из душа мокрый, румяный и полностью голый: совсем не заморачивается, чтобы накинуть на себя хотя бы полотенце. Впрочем, а на хуя, они ведь не в скрэббл собрались играть. Арсений кивает и уползает в ванную, прикидывая нужно ему в туалет или достаточно того, что он днём выдавил из себя, так сказать, мысль ещё в лесу.

+++

— Я тут посмотрел порнушку, пока тебя не было, — говорит лежащий на кровати Егор, когда Арсений появляется в комнате в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. — А я тебя уже не возбуждаю? — вздёргивает он бровь, подходя к изножью кровати вплотную. — Возбуждаешь, но так быстрее получится, — хмыкает тот и откидывает простыню, которой до этого прикрывался, демонстрируя себя во всей красе. В свете ночника на тумбе Егор кажется каким-то идеальным мраморным изваянием, вылепленным мастером с огромной любовью к своему творению. Впрочем, он и в обычном освещении выглядит как божество (в то время как Арсений считает, что сам он выглядит как убожество), но мягкий тёплый свет так красиво оттеняет и рельефы мышц, и чернильные рисунки на теле, и красивый, ровный большой член с влажной, покрасневшей головкой. Арсений быстро отводит взгляд, сам себе даже не в силах объяснить, какого хрена. В его постели лежит охуенный мужик, с которым они собираются заняться сексом, а он на него практически не смотрит. Может, это старость? Или маразм? Или трезвость… А, может, это всё арсеньевские тараканы и идиотизм. Или здравый смысл — это как вариант, конечно. Потому что Арсений вдруг мотает головой, берётся за пояс полотенца, будто то грозит соскользнуть с его бёдер, и твёрдо говорит: — Я не хочу. Егор не спрашивает, почему, что случилось и так далее, просто кивает, накрывается простынёй обратно и улыбается мягко, всем собой излучая тёплый свет. Словно его не с сексом обломали, а рассказали милую сказку. — Мне свалить? — уточняет он всё так же ласково, будто Арсений — буйный душевнобольной и с ним только так можно. — Нет, можешь остаться… Прости. — Да хорош. Я и не рассчитывал всерьёз. — Ты смотрел порно, пока я был в душе. — Ага, был процентов на восемьдесят уверен, что ты сольёшься. — Думаешь, я ссыкло? — Думаю, тебе надо прочистить мозги, проспаться и поговорить наконец с Антоном через рот. — Егор отодвигается на край кровати и хлопает по освободившемуся месту, Арсений снова мотает головой, присаживается в ногах. — Хау дид ай ивен бекам зис пёрсон? — задаёт он вопрос в пустоту. — Он тебе писал, кстати, пока ты был в душе. — Егор кивает на лежащий на столе мобильник Арсения, который, видимо, сам и притащил сюда. — Я не читал, просто видел оповещение. Телефон Арсений действительно немного подбил, когда уронил в лесу на камень или на бревно: посреди экрана красуется внушительная трещина. Но она ничуть не мешает работе сенсора, так что это его вообще не волнует, в отличие от сообщения Антона, написанного явно впопыхах: «прлстиье, но я ни черьа не жалеб». А вот Арсений тот ещё жалеб. Но не из-за ситуации в машине, а из-за того, что сидит сейчас здесь голый перед Егором, вместо того, чтобы быть с Антоном. — Что ответишь? — вкрадчиво интересуется Егор. — Ты же не читал. — Не то чтобы это Арсения волнует. Нет того, чего Егор бы не знал в их с Антоном ситуации, он наоборот знает намного больше, чем следовало бы. Его пора убить. — А я и не читал. Но что ответишь? Поедешь к нему? — Нет. — Арсений мотает головой, ловит недоумённый взгляд и быстро добавляет: — Ты прав, нужно проспаться и поговорить на свежую голову. Я съезжу к нему завтра и извинюсь, всё расскажу. — Ого, вот это прогресс. С чего вдруг? — Он имеет право знать. — Я тебе поражаюсь. Ты столько времени проебланил и старался быть инкогнито. Использовал свой стиль ниндзя. — Стиль долбоёба, ты хотел сказать. — Ага, я так и сказал. Не боишься, что он пошлёт тебя? — Боюсь пиздец как. Но тянуть дальше нет смысла. — Мальчик вырос. — Ой, иди в жопу, Егор. — Не могу, ты мне не даёшь. Арсений ещё раз смотрит на сообщение Антона и печатает: «Поговорим завтра?» Ответ прилетает моментально, будто тот только и ждал, когда ему напишут: «Да!» И вдогонку приходит умилительный стикер с улиткой с большими блестящими глазами. — Ладно, раз секса сегодня не будет, значит остаётся подрочить и баиньки, — потягиваясь, говорит Егор. — Ты точно уверен? — Точно. — Горжусь тобой. — Спасибо, мамочка. Тебе постелить в гостиной? — Да я в курсе, где у тебя постельное. Не беспокойся за меня. — Егор поднимается с кровати, снова ничуть не смущаясь своей наготы, и когда проходит мимо Арсения, ерошит его волосы и целует в макушку. — Ты делаешь успехи в правильной расстановке приоритетов, и это очень круто. — Это самая длинная фраза, которую я от тебя когда-либо слышал, — ехидничает Арсений. — Бе-бе-бе-бе, — теребя нижнюю губу пальцем, многозначительно отвечает Егор.

+++

Наутро тело болит сильнее, чем когда Арсений спал в палатке на земле, а до этого полдня бухал как не в себя. Его будто полночи избивали ногами по почкам, по спине и по шее, вязали из него узлы и растягивали на дыбе, а ведь самое обидное, что сексом-то он даже не занимался! Представить страшно, что было бы, если бы они с Егором всё-таки потрахались. Причём ладно с ним, телом, как бы чувствовал себя Арсений морально, если бы не одумался вовремя и не сказал «нет». Он уже представляет себе весь спектр эмоций, которые его бы настигли, и не может не признать: он рад тому, что это только мысли, а не реальность. Хотя реальность тоже такая себе. — О, хорошо, ты проснулся. — Егор появляется в дверном проёме: слишком проснувшийся и бодрый, полностью одетый, наконец, но с влажными, видимо после душа, волосами (и зачем так часто ходить в душ?). Поставив чашку кофе на рабочий стол Арсения, он улыбается, ослепляя белизной зубов. — Я убегаю, мне надо к работе подготовиться, вечером выступаю. Вещи я из машины притащил, мусор выбросил, вроде ничо не забыл. Там кстати часы со стены свалились, похоже мы вчера их сбили в порыве безудержной страсти. В мясо разъебали, я осколки вроде убрал, но ты босиком поаккуратней. А, и да, не знаю, порадует тебя это или нет, но твои эти абракадабры вовсе не с сексом связаны. Всё, обнял, ушёл. Целую в оба уха! Звони, когда поговоришь с Антоном. Он скрывается за дверью так быстро, что Арсений даже не успевает сообразить как ответить на весь объём вываленной на него информации. Особенно на предпоследнюю реплику Егора: что за абракадабры и почему они не связаны с сексом? — Да о чём ты? — хрипит он недовольно и садится на кровати так резко, будто ему в жопу бейсбольную биту засунули с разбегу: просыпается мгновенно. Он смотрит на свои руки, на тело, поднимает простыню и разглядывает торс, ноги и приподнятый член, трогает лицо пальцами, и с тонким стоном падает обратно на подушку, в сердцах выкрикивая: — ОУ КАМО-О-ОН!