Арсу снова 17

Сперва Арсений пару часов мечется по квартире из угла в угол, не зная, куда себя приткнуть и как прекратить паниковать, ведь он опять совершил хуйню, а последствия не заставили себя ждать. Понять бы ещё, какую именно хуйню он совершил на этот раз и когда. В той куче хуйни, которую он повседневно творит, выцепить какую-то конкретную хуйню довольно сложно. Ему, правда, казалось, он её предотвратил, но вышло как обычно. — Сука, да как так-то, да почему? Сейчас он, нервно трясясь всем телом, пьёт третью чашку кофе подряд, и его уже тошнит от вкуса: но пусть его лучше будет тошнить от кофе, чем от самого себя, решает он и гипнотизирует взглядом столешницу. Вот-вот должен вернуться Костя, он написал «проснулся, скоро буду» около часа назад. И он ещё не в курсе, что его папка снова подросток, тот ему пока не сказал. Вот это его, конечно, сюрприз ждёт, обосрёшься просто. Погружённый в свои мысли, Арсений в ужасе подскакивает и с громким «блядь!» роняет чашку, расплескивая остатки кофе по столу, когда вместо прихода Кости телефон разрывается звонком. — Антон? ― отвечает он хрипло, пытаясь придать голосу «взрослости». Наверняка со стороны больше похоже, будто у него запор. ― Нет времени объяснять, срочно хватайте вещи и документы Кости… ― Что… — Эд повёз Кота на байке домой, и они типа… — Что… — Не кипишуйте только, ладно? Вроде всё норм, но они немного попали в аварию, у Кота телефон разбился, мне Эд звонил. — Что??? — Да что-что, вещи, говорю, собирайте, в больницу надо! Я уже почти у дома на такси. Когда Арсений запрыгивает в машину на заднее сиденье к Антону, тот одаривает его ожидаемо охуевшим взглядом: — Не думал тебя таким… То есть, привет. Выглядит Антон так, словно бежал сюда от самого дома и в придачу поднимался по лестнице на седьмой этаж, а не ехал на машине: взъерошенная чёлка, взгляд шальной (императрицы), рот открыт, язык едва ли не на плече. И смотрит на Арсения как на вогона с планеты «Вогсфера», тот лишь надеется, что всяко посимпатичней будет. Хотя он бы себя скорее сравнил с Марвином — маниакально-депрессивным роботом, который не видит в своей жизни никакого смысла. Даже когда этот смысл буквально сидит рядом с ним. ― Рассказывай, — рявкает он и тут же стушёвывается, Антон же ни в чём не виноват. Вроде. — А ты один? А взрослый Арсений, он?.. Антон делает паузу, будто даёт Арсению шанс ответить правильно, и сейчас самое время всё рассказать, ведь вчера именно так Арсений и собирался сделать. Но его тормозят куча факторов: ступор, внутренний тормоз (сам Арсений — тормоз), страх за Костю и всё вот это вот. ― Потом, ― обещает он, а Антон кивает. До самой больницы Арсений места себе не находит: кусает губы, нервно заламывает руки, едва ли ногти не грызёт. Антон кладёт ладонь ему на колено в успокаивающем жесте — хоть это не очень помогает, но Арсений всё равно благодарно кивает. В больнице их встречает Эд с загипсованной рукой и заклеенным пластырем лбом, и только это удерживает Арсения от гневной тирады. Так бы он высказал и все свои нелестные мысли о байках, и вообще всё накопившееся. Эд смущённо улыбается, и у Арсения отлегает от сердца — значит всё не так уж плохо (на сегодняшний день). — Живой он, не трясись, дядь, — говорит Эд, пусть и немного нервно. — Ну потрясло малясь, с кем не бывает. — Потом поговорим. Где он? — Его из травмы пять минут назад перевезли в палату. Меня не пускают, типа не родственник… И доки, грят, нужны… Дальше Арсений не слушает, идёт в регистратуру с намерением «такой скандал учинить!», но, как ни странно, этого не требуется, и после довольно-таки недолгих, хоть и нервных уговоров и обещаний не шуметь, не нервировать и не волновать, его пускают в палату. Антон с Эдом остаются ждать в коридоре. Вопреки всем самым страшным ожиданиям Арсения, Костя не лежит бездыханно, бледный точно смерть, окружённый сотней трубочек и подключённый к монотонно пищащей машине, которая поддерживает в нём жизнедеятельность. Вместо этого он, довольно бодрый, хоть и с перебинтованной головой и загипсованной ногой, листает какую-то брошюру. Арсений появляется на пороге и получает в качестве приветствия яркий взгляд, который тут же тускнеет, когда его самый умный и несчастный в мире ребёнок, видимо, складывает в своей потрясённой голове два и два. Арсений тяжело вздыхает, проходит глубже в палату и присаживается рядом с Костей на стул, начиная разглядывать гипс от лодыжки до колена. Врач его уверил, мол ничего страшного не произошло, молодой организм быстро справится, и в «наше время и не такое лечили», и «ему ещё очень повезло, могло быть хуже!». Такие себе, конечно, успокаивающие аргументы, но сейчас Арсений видит сына относительно целым и, самое главное, живым, поэтому перестаёт волноваться. — Начнём с того, что тебе нельзя переживать, — говорит он твёрдо, но выходит всё равно жалобно. — А я и не переживаю, — холодно парирует сын, очень увлечённо, но как-то грозно перелистывая брошюру, как будто ничего не случилось, как будто эта бумажка интереснее родного отца, как будто Костя — не тот Костя, которого Арсений знал семнадцать лет, а какой-то чужой мальчишка. — Но нам надо поговорить. — О чём же? О тебе? Или опять о тебе? Или о том, что ты даёшь надежду Антону, а потом ебёшься с Егором? Об этом ты хочешь поговорить, да? Арсений думает — было бы неплохо, если бы в палате кроме них был кто-то ещё, ведь тогда Костя подобного не стал бы говорить и так резко реагировать. — Выбирай выражения, — без наезда, лишь кривясь от резкого слова, отзывается Арсений. Он прекрасно понимает, что Костя хочет задеть побольнее, чтобы было ясно-понятно, насколько он расстроен и обижен. Он ведь переживает за Антона, и за Арсения тоже переживает, хотя, кажется, лимит переживаний за дурака-батю стремительно подошёл к концу, и Арсению остаётся только холодная копия его сына. Однако они вообще-то в одной лодке, Арсений тоже волнуется! И это он собирался ругаться на Костю и запрещать ему на два метра приближаться к мотоциклам, даже припаркованным, но язык пока не поворачивается свернуть разговор в нужное русло. — Не буду! — Костя откладывает брошюру на кровать и наконец смотрит в глаза. Арсений уверен — если бы они стояли, тот бы ещё и руки в боки упёр и ногой топнул. Загипсованной. Арсению по лицу. — Ты же не выбираешь, с кем спать. Арсений давит в себе комментарий об ироничности слов сына, ведь буквально позавчера он действительно не выбирал, с кем спать — на него, блин, играли в «попа-унитаз-что-то-там». Но он же не возмущался так рьяно! Хотя стоп, он как раз возмущался похлеще Кости. Чёрт, и ведь не предъявишь же. — Это… немного не твоё дело, сын. Он даже не пытается спорить и в глубине души мазохистски наслаждается тем, как Костя срывает на нём всё недовольство. И пережитое потрясение тоже. — Не моё вообще ни разу. Это дело только твоё, а меня просто бесит, что ты так всё… ар-р-р-р. Забей, короче. Куда мне лезть, правда? Взрослым ведь это нужно?! — Ты не понимаешь. — Так ты не объясняешь, пап! Ты ничего не объясняешь, только повторяешь одно и то же. А мне уже надоело, ну! Я пожелал тогда, чтобы твоя жизнь перевернулась с ног на голову для того, чтобы ты стал чуточку счастливее, а не наоборот, сечёшь, нет? — Секу. — А мне кажется, нет. С тех пор прошло два месяца, а ты умудрился всё сделать ещё хуже! И не только себе. Эти слова бьют посильнее ремня с металлической пряжкой: в детстве всего пару раз ему доставалось от отца, и всё за дело, но, кажется, даже тогда не было так больно, скорее обидно. А сейчас его чуть ли не по стене размазывает от силы, с которой Костя бьёт словами, и от этого Арсения на кусочки раздирает чувство вины. Он ведь действительно всё испортил. Не вчера, нет, гораздо раньше, а сейчас ему просто достаётся по заслугам. Он всегда всё портит, он просто виртуоз в порче!.. Блин, а если на нём в самом деле порча? Вдруг здесь вовсе ни при чём ни желание Кости, ни материальная мысль, ни «волшебный секс», а всё это какие-то происки недоброжелателей? Но кому, кроме себя самого, сына и Антона (и, скорее всего Егора и Эда) он сделал настолько плохо, раз на него захотели наложить порчу? Он же ни с кем не общается больше. С родителями и то раз в месяц от силы. Бред какой-то, точно. Однако мысль, что нужно прекратить откладывать визит к какому-нибудь экстрасенсу, Арсений на всякий случай сохраняет. — Прости меня, — говорит он искренне, и правда вкладывает в это извинение всё, хоть и понимает — одним лишь «прости» так просто тонущий корабль не починишь: айсберг мог сколько угодно извиняться перед Титаником, но это всё равно бы ничего не дало. — Я знаю, я поступаю неправильно. Знаю, что делаю больно и тебе, и Антону, и себе. Я просто… — Ты не просто. — Я запутался, Кость. — Арсений тяжело вздыхает и трёт лицо рукой. — Я… — Он прекрасно понимает — снова в его разговоре сплошное «я, снова я, и опять я», в то время, когда вообще-то это Костя сейчас со сломанной ногой и сотрясением лежит тут на кровати, и не о себе, а о нём Арсений собирался говорить. — Я не хотел обижать Антона. И тем более не хотел обижать тебя, правда. Это всё так сложно! Ты знаешь, Антон мне нравится, очень сильно. — Знаю. Но ты… — Дай скажу, не перебивай, пожалуйста. Потом можешь хоть ударить, серьёзно. — Пользуешься случаем, что я не могу свалить от тебя, да?.. Шучу… — В общем… Ты знаешь, что я чувствую к Антону, и уже давно, но я давил это в себе столько времени, ведь он твой друг, он почти твой ровесник. И то, что ты говоришь, что не против… «нас», не делает ситуацию легче. Не только потому что ты никак не уложишь это в голове, но я и сам тоже не могу уложить всё в своей. Я не знаю, как себя вести с ним… и с тобой, если мы… если бы мы вдруг сошлись. — Но… — Кость… — Сломана! — Костя тычет пальцем в ногу, и эта его непосредственность и шутливость были бы смешными, будь ситуация хоть немного другой. Арсений взглядом просит его выслушать. Сын изображает, будто закрывает рот на замок, а Арсений снова вздыхает и пытается подобрать слова для своего монолога. Он за сегодняшнее утро столько раз представлял себе этот разговор, что сбился со счёта и мыслей. Но там всё было по-другому: как минимум, в его фантазиях все были целые и невредимые. Сейчас он опять теряется, будто забывает все слова на свете и как их формулировать в предложения. — Когда я в первый раз превратился, это действительно было таким поворотным… не знаю, моментом. И ты сказал, типа это же такой шанс прожить жизнь заново, безо всякого… и в ту ночь с Антоном… — он пытается подобрать слова, всё-таки он говорит с сыном. Но тот действительно уже не ребёнок и понимает всё гораздо лучше самого Арсения, хоть тот и сомневается, что вообще сможет привыкнуть к разговорам с Костей на такие темы. — Когда между нами что-то было, я в самом деле почувствовал себя счастливее, так было правильно. Но только так: пока я мелкий, понимаешь? Мы с Антоном… нас с Антоном не может быть, если я взрослый… Они молчат оба какое-то время, тишина давит и гнетёт, но Арсений не знает, что ещё можно сказать в этой ситуации. Неплохо было бы, наверное, сообщить Косте, что он вообще-то не трахался с Егором, и совершенно окончательно запутался во всём. А ещё, что он переосмыслил всё-таки ситуацию с Антоном и на самом деле так, как только что сказал, уже не думает. Но почему-то молчит. — Но ведь Антон тебя… — подаёт наконец голос Костя. — Я знаю… Я знаю, Антон неравнодушен ко мне взрослому тоже. Но ему нужен кто-то ближе его возрасту, понимаешь? — Нет! — Хлёстко летит в ответ. — Тут ты неправ. Это какие-то двойные стандарты, знаешь? Типа… Ну, а вот если бы у меня был любимый человек старше меня на несколько лет, ты бы так же реагировал? Не хотел бы для нас счастливого «навсегда»? ― Я размышлял об этом и так и не понял, что чувствую по этому поводу. Конечно, я бы хотел вам счастья… ― Ты представлял меня с Егором, да? ― Не без этого. ― Фу. ― Вот тебе и «фу». ― Ладно, не суть. Ты же знаешь, что любви все возрасты попкорны, так какого чёрта, па? — Такого. Это неправильно. — Да с хуя ли неправильно, ну? Неправильно идти трахаться с Егором, когда Антон полночи говорит о том, что «всё, кажется, наконец-то начинает налаживаться»! Неправильно решать всё за всех, не узнав мнения других! Неправильно, когда ты зациклен на том, будто все беды из-за тебя, и только ты можешь их решить, но решать не хочешь! Вот это неправильно, па. А то, что ты любишь Антона, а он любит тебя — правильно, и этому надо дать шанс. Но ты каждый раз, видя свет в конце тоннеля, разворачиваешься и пиздуешь назад, обратно в темноту! Тебе самому не осточертело? — Свет в конце тоннеля — не лучшая метафора. — Ой, вот не сползай с темы, — раздражённо откликается сын. — Ты понял меня. — Я думал, я знаю как надо, я же старше… Что Антону будет лучше без меня. — Я протестую. — Но я так думал до вчерашнего вечера… — Что было вчера вечером? Егор вставил тебе ещё и мозги? — Костя… Арсений смотрит на собственные колени, жуёт губу и хмурится, переваривая слова сына. Почему кажется, что у всех всё так просто и легко, как два пальца обоссать, а он якобы придумывает себе проблемы? — А ты? — спрашивает Арсений то, что его действительно волнует. — А что я? — Как ты себя ощущаешь? — Ты про сейчас или вообще? Сейчас у меня немного болит и кружится голова, но врач сказал это нормально, и мне всего-то нужны дня три постельного режима. Ура-а-а, можно в школу не ходить… — последнее он добавляет с кривой усмешкой. — Об этом я уже тоже расспросил у врача. Я про… вообще. Про нашу ситуацию. — Но мы же не меня обсуждаем. — Но я хочу обсудить тебя, Кость. Мы только и делаем, что обсуждаем меня и то, правильно я поступаю или нет. А ты? Что ты обо всём этом думаешь и чувствуешь? Твой папа вдруг стал твоим ровесником, он влюблён в твоего друга и ведёт себя как ебланавт… — Про ебланавта я уже сказал. А что я чувствую... разве это важно? — Костя тоже опускает глаза. — Конечно, важно! Если бы это было неважно, я бы уже давно забил на всё и… — И? Был бы счастлив с Антоном? То есть, получается, я мешаюсь? — Я не то имею в виду, не передёргивай. — Блин, ну я знаю, что не то! Просто так ведь и получается… — Он вздыхает и начинает теребить браслет на руке (подарок Антона, у которого таких сотни). — Без меня всё было бы проще и у тебя, и у Антохи. — Неправда. — Правда. — Нет. — Да. — Балда, Кость. Я не представляю жизни без тебя. — Ой, как пафосно, — невесело усмехается сын. — Тем более, если бы не было тебя, то как бы мы познакомились с Антоном? А? — Ладно, один-один, — сдаётся сын. — А насчёт твоей ситуации, блин, ну, конечно, это было шоком поначалу: ты вдруг стал мелким в первый раз, охуеть, — он кривится, оглядывая Арсения, — но я ни разу тебя не обманывал, когда сказал, что хочу тебе только счастья, и, ну, мне не важно, какой ты… это ведь ты. А мы всегда были друзьями, па, в любом твоём состоянии. И мне очень плохо от твоих загонов и такого настроения. И ещё мне жаль, что ты не хочешь поверить, что хоть мне и тяжело осознать тебя и Антона вместе, но осознать то, что ты из-за этого его намеренно от себя отталкиваешь, мне гораздо тяжелее. Ведь ему я тоже жалею… жалею, ну да. Желаю счастья. А так случилось, что его он видит, ну, с тобой. Блин, я устал говорить, язык аж заплетается. — Ты… давно знаешь? — Что Тоха тебя любит? Ну, я догадывался давно, он не афишировал особо. Наверно, он говорил об этом Эду раньше, а меня, как и ты, оберегал от шока. Но я на него не в обиде. Но да, знаю с тех пор, как ты снова стал собой, взрослым в смысле. Он мне рассказал, что втрескался в мелкого Арса, хоть и любит взрослого. Арсению кажется, что он никогда и не становился взрослым на самом деле. Не важно в каком теле — он всего лишь обычный потерянный подросток, который не знает, куда себя деть, куда приткнуться и вообще. Возможно, это из-за того, что как такового подросткового периода у него не было — он слишком рано стал отцом и пришлось резко повзрослеть, а теперь накатило. Наверное, Костя и в этом деле прав — если бы его не было, всё было бы по-другому. Но и Арсений не юлил, когда сказал, что не представляет себе другой жизни без него. Да и не хочет представлять. — Я тебя очень люблю, сын. — Я тебя тоже, но ты в последнее время невыносимый просто, мне сложно с тобой. — Прости, мне правда жаль, я у тебя такой непутёвый. — Знаю. Но ты ведь и делать с этим ничего не хочешь. — Хочу, не знаю пока как. — Для начала неплохо было бы поговорить с Антохой. Может, рассказать ему всё, а? — Я… собирался… Собираюсь. Думаешь, он захочет меня выслушать? После того, как я его кинул? — Ну, ты испугался, тебя можно понять. Но то, что ты сделал это опять вчера, и выглядишь снова дураком-малолеткой, ну, уже сложнее. Обязательно было это делать? Арсений снова жуёт губу и смотрит на сына исподлобья. Костя ловит этот взгляд и хмурится сильнее, когда Арсений не может сдержать улыбки. — Ну и чего смешного? — Я не спал с Егором. — В смысле? — В смысле, у нас не было секса вчера. И в последние полгода вообще… Это не из-за него. И я понятия не имею, почему я опять стал таким. Костя смотрит на него несколько секунд пристально, будто собирается ударить, и ведь бьёт, зараза мелкая — кулаком в плечо, куда дотягивается. Вскидывается весь, иголки свои выпускает, ну точно ёжик. — Ты совсем, да? Почему сразу не сказал? — снова пихая Арсения кулаком, повышает голос Костя. — Чтобы я тебе вот этого всего наговорил и потом виноватым себя чувствовал, да? Мне нельзя волноваться! — Нет же! Блин, Костя, нет. — Арсений хватает его за запястье, вынуждая прекратить экзекуцию. — Я заслужил всё тобой сказанное, по полной. — Но всё равно так нельзя. Я же… я же представил! — А это уже не мои проблемы. Костя стреляет таким взглядом, что не будь Арсений хоть чуточку готов к этому, уже бы провалился сквозь землю или обосрался от страха. — Блин, ну пап. Ну кто так делает? — Прости. Ты должен был высказаться, и я рад, что ты это сделал. Правда. — Ты ужасный. — Я знаю. — Отвратительный. — Угу. — Я тебя осуждаю. — Точно. — Мне стыдно теперь. — А вот тут отставить. Это мне должно быть стыдно. Эй, мелкий, ну. — Арсений улыбается. — Я могу тебя отпустить, больше не будешь драться? — Не буду. — Ты на меня всё ещё злишься? — спрашивает он вкрадчиво, отпускает руку сына и тыкает пальцем в гипс. Костя поднимает на него взгляд, хмурится немного, поджимает губы, и в конце концов чуть качает головой. — Я и не злился, просто устал от этого всего, понимаешь? — Ты не будешь больше сбегать от меня к Эду? — Да я ещё месяца полтора бегать не смогу вообще… — Кость… — Мышца, блин. Не знаю! А ты не будешь больше ныть и обещаешь, что постараешься разобраться с проблемами, а не просто спрячешь голову в песок, как страус? — Арсений мысленно благодарит сына, что тот не использует метафору про голову в жопе как Эд, хотя она более близка к правде. ― Кстати, ты же в курсе, да? Страусы вообще-то не прячут головы в песок. Это миф… ― Отвечай на вопрос! — Хорошо-хорошо! — Арсений поднимает руки в жесте капитуляции. — Батя боится, батя бежит. Я обещаю постараться. — Точно? — Точно. — Прям на мизинчиках обещаешь? — Костя оттопыривает мизинец и протягивает руку Арсению, чтобы поклялся самой страшной клятвой. Тому ничего больше не остаётся, кроме как поддаться. — Прям да, — сцепляя их пальцы вместе, кивает Арсений. — Тогда не буду. — Костя только сейчас наконец улыбается, отчего у Арсения становится на душе чуточку легче. Хотя не будь сын в бинтах и гипсе, всё было бы ещё лучше. — Я тебя сильно утомил? — Не сильно, но ты пиздец, бать. — Тогда ещё одно, последнее: чтобы никогда больше к байкам не подходил, понял меня? — Ой, да ладно тебе, ну!

+++

Эд ещё во время разговора умчал из больницы то ли «зализывать раны», то ли решать проблемы с байком, а Антон после поехал с Арсением. И всю дорогу домой Арсений придумывал, как бы начать разговор, который уже нет смысла откладывать. День Откровений настал, никуда от него не деться. Он даже оставил Антона одного на целых пятнадцать минут и попытался собраться с мыслями в душе, пока смывал с себя стресс и нервяк, накопившийся из-за очередного превращения и пребывания в больнице. Но никакой контрастный душ не помог прочистить мозги и направить мысли в нормальное русло, не говоря уже о решении проблемы. Арсений только замёрз и случайно ошпарился, когда не рассчитал силу напора горячей воды. — Поговорим? — спрашивает он, когда они с Антоном сидят за столом на кухне. Тот выглядит задумчивым, и Арсению немного не по себе — он не знает, чего ожидать. Поэтому на всякий случай ожидает самого плохого. — Я… да, я тоже кое-что хочу сказать, — отставляя чашку с чаем, кивает Антон. Он как-то нервно облизывает губы и не смотрит в глаза, хотя Арсений старается поймать его взгляд. — Давно хотел. Но… ты первый, ладно? — Э-э-э. Да? Хорошо. Я… мне… — Ты… наркобарон какой-то? Киллер? Но причина — другая семья? — вдруг улыбается Антон. — Чего? — недоумевает Арсений. По ощущениям, его брови уползают куда-то далеко за линию волос. Вместо ответа Антон кладёт перед Арсением его паспорт и прикусывает губу. — Забыл на стойке регистратуры. Арсений пялится на свой «молодой» паспорт, затем на Антона, снова на паспорт, снова на Антона, явно сдерживающего смех, и закрывает лицо руками. — Ты знаешь… — не спрашивает, а утверждает Арсений. И если Антон ещё не знает, а лишь догадывается, то сейчас ему точно должно всё стать ясно. — Я… ну… знаю, что паспорт поддельный. ― Он будто специально вынуждает Арсения признаться. — И всё? — подглядывает тот сквозь пальцы. И не то чтобы он ожидал каких-то раскатов грома в этот момент «истины» или какой-нибудь драматичной музыки на фоне как в фильмах, но он не думал, что это будет так… — А остальное я хочу услышать. — Антон садится ровно, словно за школьной партой, смотрит прямо, и его явно совсем не смущает, насколько Арсений в ужасе, как он скукоживается и становится малюсеньким — ещё меньше, чем обычно себя рядом с Антоном ощущает. — Я… прости меня, Антон. — Арсений опускает руки и складывает их на столе в замок, смотря на собственные пальцы, ведь на Антона ему смотреть стыдно. — Я понятия не имею, как такое случилось и почему. Мне жаль, что всё так далеко зашло… но в этом теле… мне было проще, а потом всё резко поменялось, и я испугался… — Серьёзно? — Чего серьёзно? — Вам жаль? Разумеется, Антон услышал только это. — Вам… — хмуро давит из себя улыбку Арсений. — Вы не отвечаете на вопрос. Вам жаль? Из-за того, что происходило между нами. Вы жалеете? — Давно ты догадался? — Не сползайте с темы, Арсений… — Антон кладёт руку поверх его пальцев и вынуждает Арсения поднять голову. Но смотрит он всё равно не на Антона, а над ним, взглядом упираясь в стену между телевизором и выключателем. — Я не жалею, я писал об этом. А вы? — Я не… Ты считаешь, это нормально? — Кот предупреждал, что вы можете дать заднюю, но хрен вам, я так просто не отстану. Вы, блин, жалеете о том, что было? Ответьте уже на вопрос. — Нет. Нет, Антон, ни капли не жалею, но… — Да какое может быть «но»? — А ты разве не понимаешь? Мне тридцать шесть, я застрял в теле подростка, у меня проблемы… со всем. Зачем я тебе такой? Антон, закатив глаза, отпускает Арсения и всплескивает руками, тут же скрещивая их на груди. Защитный закрытый жест, который Арсению не нравится, но кто он такой, чтобы спорить. Хотя он мог бы попросить вернуть руку на место и переплести с Антоном пальцы, как вчера, в машине. — Единственное, чего я не понимаю, это того, что вы сами всё себе надумали и порешали, а меня спросить забыли. Я-то не вижу никакой проблемы. Типа… вообще? Или это вам не нравится то, что я «слишком молод» и на хрен вам не сдался? — Нет же! Антон, это не так. Ты гораздо «старше» и умнее меня. Ну ты понимаешь. — Тогда какого хера? Вы любите меня? — Не так, чтоб очень, — исподтишка улыбается Арсений, и Антон подхватывает за ним, тоже не сдерживая улыбки: — Так значит сын ваш и Егор, и Эд обмануты, они клялись мне в том. То, что Антон тоже цитирует шекспировскую пьесу «Много шума из ничего», экранизацию которой они как-то смотрели втроём с Костей, не может не вселять в Арсения надежду, и он осмеливается задать тот же вопрос Антону: — Вы любите меня? — Не так, чтоб очень. — Так значит сын мой, и Егор, и Эд обмануты, они клялись мне в том. Антон «расплетает» руки и снова кладет свою большую ладонь поверх арсеньевских, заглядывая в глаза. — Давайте начистоту: мне совершенно плевать, сколько вам лет и что вы об этом думаете. Мне плевать на то, в каком вы теле, году, веке, настроении. Плевать, что вы там себе напридумывали насчёт нас. Мы всех победим! Вместе. Но для этого нужно, чтобы вы тоже этого захотели. Один я не потяну. Буду пытаться, бля буду — буду! Но помогите мне? Я ведь ничего не предпринимал только потому что думал, я не интересен вам. — Как ты можешь быть не интересен, Антон… Да ты… самое интересное, что происходило со мной в жизни! ― Даже интереснее Кости? ― Это немного другое. ― Ты ни-има-анима-аи-ишь, эта друго-оя-а-а… ― Естественно… ― говорит он скомканно, глядя в глаза. — Тогда в чём проблема? Я не вдупляю. Зачем создавать сложности там, где они не нужны? Ведь я люблю вас во-о-о-о-о-о-от так! — он раскидывает руки в стороны, а затем находит мизинец Арсения и хватается за него своим, растапливая тем самым сердце, душу, лёгкие, тяжёлые, воображаемые виноватые айсберги и вообще всё на свете растапливая жестом и своей улыбкой. Арсению ничего не остаётся, кроме как поверить. ― Правда? ― Но уточнить, он считает, лишним тоже не будет. Он всё ещё боится. Разумеется, он боится, что это может оказаться сном, и сейчас он очнётся накануне дня рождения Кости, в своём обычном теле, в своём обычном возрасте, и окажется, что ничего безумного и потрясающего, происходящего последние два месяца, не было. Может, он в коме пролежал всё время, и эта странная жизнь ему привиделась? ― Нет, я вру, блин, — закатывает глаза Антон. — Вам доказательства нужны? Так я докажу! ― Что мы будем со всем этим делать? — Арсений пытается кивнуть и указать на всего себя, собственно это и имея в виду. Он понятия не имеет, как быть в их ситуации. И что самое страшное, он совсем не ожидал такого лёгкого разговора с Антоном на эту тему. ― Ну, вообще-то я надеялся, мы возьмемся за руки и уйдём в закат, а что предлагаете вы? — Антон склоняет голову набок и быстро-быстро моргает, как заигрывающая мультяшка. ― Предлагаю, чтобы ты перестал мне выкать? ― А мне так нравится… ― И мы держимся за руки. ― Арсений чуть покачивает их руками и мягко улыбается. ― Ладно, я думал, раз мы всё выяснили, то, может… я бы хотел… ну типа… ― Эй, где тот Антон, который только что заставил меня одним своим строгим голосом разоткровенничаться? ― Нет такого слова. ― Антон плавно расцепляет их мизинцы, встаёт из-за стола и, обойдя его, становится практически вплотную к Арсению. ― Е-есть, ― выдыхает тот рвано, глядя снизу вверх. Все слова словно по щелчку пальцев исчезают из головы, мир сужается до одной сцены: вот они, вдвоём с Антоном, на кухне, так близко, что можно почувствовать тепло чужого тела. ― Я тоже хотел бы кое-что рассказать, — говорит Антон вкрадчиво, будто боится нарушить таинство момента. ― Я весь внимание. — Арсений специально не повышает голос, не настаивает, не давит, терпеливо ждёт. Столько лет ждал, ещё подождёт. ― Но не сейчас. ― Э-э-эй! — Или не подождёт. ― Сейчас я прям дико, сильно, зверски, нестерпимо, охуенно, неебически хочу вас поцеловать… ― Я понял, ты знаешь много синонимов. ― Я щас передумаю. ― Нет, ― качает головой Арсений. ― Не передумаешь. Он чуть привстаёт со стула, чтобы дотянуться рукой до шеи Антона, и притягивает к себе, целуя влажно и жадно, настойчиво проталкивая язык в податливый рот. Антон тихо стонет, упирается рукой в стол, другой ― в плечо Арсения, чтобы удержаться на ногах. Но у Арсения на него другие планы: он берётся обеими руками за бёдра Антона и, не разрывая поцелуя, усаживает к себе на колени. ― Прям так? ― удивлённо шепчет Антон, коротко целуя в верхнюю губу, затем около носа и в самый его кончик. ― Прям так. Что ты хотел сказать? ― Хочу тебя. ― М-м-м. Да? ― Пользуясь случаем, он забирается руками под футболку Антона, оглаживает холодными пальцами бока, тоже хаотично тыкаясь поцелуями то в подбородок, то в подставляемую шею, то в мочку уха. ― Да-а-а… ― тихо выдыхает Антон, цепляясь за плечи. ― Сильно хочешь? ― подначивает Арсений, проводя рукой вверх по позвоночнику. Глухое почти-мурлыканье, которое издаёт Антон, сводит с ума и распаляет посильнее громких стонов. Арсений так давно об этом мечтал. ― Сильно. ― Насколько сильно? ― Я должен вслух сказать? ― Антон ёрзает, задевая бедром уже напрягшийся член Арсения, но сидит всё равно не совсем удобно, вот если бы он перекинул через него ногу и сел вплотную… ― Конечно. Вместо ответа Антон закатывает глаза и кладёт руку Арсения себе на пах, демонстрируя, насколько всё-таки хочет. Но и словами тоже припечатывает: ― Слишком сильно, чтобы прямо сейчас не утащить тебя в кровать, — выдыхает он прямо в губы, прихватывает нижнюю и отстраняется, видимо, чтобы поглядеть на реакцию. Арсений усмехается, чуть поглаживая полувставший член Антона: ― Не утащить? ― Утащить! ― Антон быстро-быстро кивает, облизывает губы и трётся носом о его нос, и от всей этой смеси (нежности, слов, возбуждения) все конечности Арсения сводит от предвкушения, мозг кипит, а сердце заходится бешеным ритмом. Он буквально хватается за Антона, как за спасательный круг, боясь захлебнуться от переполняющих его чувств и эмоций. Он, конечно, надеялся, что их разговор пройдёт гладко, но даже не мечтал, чтобы прямо настолько! Чтобы сидеть потом и целоваться, и гладить, и хотеть, и ощущать ответное желание во взглядах, стонах, под пальцами… Но всё равно в нём будто остаётся какая-то крупинка нервов, так и не желающая отпустить прочно закрученную пружинку. И где-то на задворках сознания ещё бьётся мысль: что-то не так, всё идёт слишком легко. А, может, это просто Арсений не умеет себя отпускать и наслаждаться тем, что у него есть. ― Эй… Он понимает, что слегка завис, когда Антон привлекает его внимание, подняв голову за подбородок и заставив посмотреть в глаза. ― А? ― спрашивает он как-то потеряно. ― Ты чего? ― Абонет из нат эвейлебл эт зе момент, ― утыкается он носом Антону в грудь и зарывается в пахнущую костром футболку. Тот даже не переоделся после вчерашнего, и почему Арсения это так умиляет, а не вызывает брезгливость? ― Я те щас устрою такой эвэйлебл… ― Лучше б устроил эйвыебал. ― Хочешь?.. ― Да, ― соглашается Арсений, кивая. ― Хочу. ― Арс… Антон зачем-то лишает Арсения тяжести своего тела на коленях, встаёт, но Арсений не согласен с этим, поэтому толкает того к столу, сам придвигается ближе, между расставленных ног и тут же гладит его бёдра, смотрит снизу вверх доверительно, почти просяще. Он по-прежнему боится, что сейчас Антон одумается, решит, что ему всё это не нужно и свалит ― и будет прав. Но тот не одумывается, не уходит, лишь игриво улыбается и облизывается. ― Я не похож на Джулию Робертс. ― А? ― Ну такое в «Красотке» было, только там он её на пианино усадил. ― Ты ещё умудряешься что-то помнить? ― Арсений хмыкает, снова увлекаемый в поцелуй, для которого Антону приходится сложиться чуть ли не пополам. И это не совсем удобная позиция для лобызаний, зато весьма удобная для того, чтобы поднять его футболку, уткнуться носом в живот и начать целовать, спускаясь медленно к поясу джинсов. ― Я… не был в душе, Арсений. ― Сходишь позже. ― Но, может… ― Я серьёзно, Антон. ― Он высовывает язык, лижет вокруг пупка и тут же дует, наслаждаясь лёгкой дрожью, пробегающей по телу Антона. ― Я ждал этого двенадцать лет… в Азкабане. ― Мне двенадцать лет назад было восемь, Арсений, это отвратительно. ― А ты умеешь поддержать настрой, ― фыркает он прямо ему в живот, а Антон тихо посмеивается из-за щекотки. ― Ты думаешь, мы торопимся? ― уже серьёзнее уточняет он. ― Нет. Я хочу тебя. Но ещё хочу заметить, что у нас впереди дохуя времени, ведь теперь я не намерен тебя отпускать. ― Времени никогда не бывает достаточно, ― несогласно бормочет Арсений, неторопливо расстёгивая болт на чужих джинсах и вжикая молнией. При этом он смотрит неотрывно на Антона, ждёт — одобрит тот его действия или остановит. Но Антон, похоже, не собирается делать ни того, ни другого, и вместо этого просто поднимает руку и ласково гладит Арсения по щеке: ― Отложим философские беседы о недостающем и потерянном времени, ладно? Арсению хочется прижаться к ладони точно котёнку, ластиться сто часов, раз у них есть куча времени… Почему-то он склонен довериться Антону в этом деле. Как и во многих других. В голову в тему или не очень приходит какая-то дичь про «Сказку о потерянном времени» и волшебные часы, стрелки которых нужно было прокрутить в обратную сторону, чтобы разрушить колдовство и вернуть всё вспять… И если бы Арсений сейчас не сидел, то упал бы. Он аккуратно отстраняется и перегибается через Антона, буквально подлезая ему под руку, чтобы посмотреть на стену, где до вчерашнего вечера висели часы. В его голове складывается воображаемый пазл, и Арсений всё сильнее охуевает с каждой секундой. ― Не-е-ет… ― выдыхает он неверяще, садясь на жопе ровно. ― Что нет? Почему? ― удивляется Антон и тоже смотрит на пустую стену. Но явно не видит того, что видит Арсений. ― Бля, да не может быть! ― Что не может быть? ― Надо позвонить Егору! ― Арсений вскакивает со стула, будто тот вдруг загорелся, и начинает искать свой мобильный. Находит довольно быстро и уже набирает номер, когда Антон кривится и уточняет: ― Сейчас? ― И его можно понять: только что они целовались и собирались, вроде, перемещаться в кровать, а тут Арсений внезапно собирается звонить бывшему, с которым вчера уехал и не пойми что делал. Они не поднимали эту тему, и он надеялся, не поднимут. ― Блин, прости, я… ― Он резко тормозит (по жизни), откладывает мобильный и сдувается, как отпущенный в воздух недодутый шарик. Хорошо, хоть звуков похожих не издаёт. ― Ты можешь объяснить по-человечески? ― Антон сощуривается, но с места не двигается, только руки на груди опять скрещивает, и Арсения холодом пробирает от этой резкой смены настроения. ― Да, ― выдыхает он, присаживаясь обратно на стул и тут же возвращая ладони на бёдра Антона: мягко разминает, безмолвно извиняясь за свою неадекватность. ― Прости. Да. Я, кажется, понял, почему или из-за чего я превращаюсь… ― Как ты понял? ― Антон весь подбирается, готовый слушать. ― Костя в свой день рождения загадал желание, чтобы моя жизнь перевернулась с ног на голову. И в тот момент, когда он задул свечи, у нас выбило пробки и что-то случилось… Хуй знает. Но наутро я проснулся… таким. И я потом заметил, что часы, ну помнишь, которые висели на стене у телевизора, они встали. А в ту ночь, когда мы с тобой… в мой день рождения… мы вдвоём… ― Занимались любовью. Говори словами, Арсений. ― Когда мы с тобой занимались любовью, Костя… ― Арсений чуть кривится: упоминать сына и занятие любовью с Антоном в одном предложении ему кажется ненормальным. ― В общем, Костя с ребятами вставили батарейки в часы. Я тогда проснулся собой… взрослым, и подумал — всё из-за секса. Но вчера… ― Ты и Егор вчера?.. ― Нет! Ничего не было, нет, клянусь, Антон. Я бы себе этого не простил. Но не буду врать, я собирался. ― Не самое приятное признание. Но давай дальше. Это не из-за секса? ― Нет, не из-за секса. Ничего не было, но я всё равно проснулся таким. Мы случайно уронили часы, и Егор сегодня утром, уходя, сказал, что мы их разбили. Понимаешь? Всё сходится, это из-за них. Но теперь они раздолбаны, и Егор скорее всего их выбросил, а значит… ― Думаешь, из-за этого ты теперь не вернёшься обратно? ― предполагает Антон вкрадчиво. Пока Арсений рассказывал, тот встал со стола, обошёл его, размял плечи, и сейчас стоит нахохлившись и ссутулившись, как будто даже уменьшился в размерах. ― Да. Антон хмурится, жуёт губу, о чём-то размышляет, но не делится. Арсений думает, что надо было про Егора и вчерашний вечер не вываливать так вот сразу. Может, стоило выдавать информацию постепенно, маленькими дозами, или вообще молчать. Но и врать Антону ему больше не хотелось. Не хочется. И так уже заврался — едва выкарабкивается. ― А ты хочешь? ― в конце концов спрашивает Антон. ― Чего? ― Хочешь обратно? ― А… да? Наверное. Не знаю. Но теперь какой в этом смысл, хочу я или нет? Я не вернусь, но, может, оно и к лучшему? Зато мы с тобой… ― Если ты сейчас снова заведёшь эту свою песню о том, что взрослый ты и я не можем быть вместе, клянусь, я тебе врежу. И уйду. Или не уйду. Скорее всего не уйду. ― Даже после всего, что я сказал? ― понуро интересуется Арсений. Он не удивился бы, если бы Антон всё-таки ушёл. Он так часто об этом думает, словно надеется на это, а надо бы быть осторожнее в мыслях и не искушать ноосферу почём зря. ― Даже после… а что ты такого сказал? Ты же сказал, ничего не было. ― Не было. ― Хоть ты и хотел. ― Хотел. Но передумал. ― А мне больше и не надо, ― вздыхает Антон. Подходить обратно к Арсению он пока не спешит, и это не радует. ― Но скажи же, ты хочешь вернуться? ― Я не знаю. ― Да как же с тобой сложно! ― Антон всплескивает руками, глядя в потолок. Тот, в отличие от Арсения, хотя бы хуйню не несёт. ― Костя сказал мне то же самое. ― Так и есть ведь! Но это не значит, что я вдруг передумал и отказываюсь от своих слов, понятно? Я люблю тебя и это, ну, факт? ― И я тебя люблю, Антон. — Он и не ожидал, что говорить это будет настолько легко и приятно: каждый раз, произнося эти слова вслух, он будто чувствует себя немного счастливее. — Люблю. ― Тогда я по-прежнему не вижу проблемы! ― Антон снова словно расцветает, улыбается довольно и требует: ― Вставай! ― А? Почему? ― Вставай, говорю. Дело есть. ― Подойдя ближе, он протягивает Арсению руку. Тот всё ещё недоумевает, но покорно поднимается на ноги и вкладывает свою ладонь в Антонову. ― Какое дело? ― Незаконченное. ― Антон подмигивает и, притянув его к себе, целует. Арсений выдыхает ему в губы и закрывает глаза, расслабляясь и понимая: инцидент исчерпан. ― Ты не сердишься? ― спрашивает он вкрадчиво между поцелуями, пока Антон мягко подталкивает его в сторону комнаты. ― На то, что не рассказывал. И уехал с Егором. И вообще. ― И вообще, ― подхватывает тот. ― Нет, или да, или не знаю. Ревную ― пиздец. Обидно ― да, немного. Но не сержусь. А, типа, так можно было? ― Я, наверное, заслужил. ― Ты много чего заслужил. И прямо сейчас ты заслужил, чтобы тебя отшлёпали. ― Чего-о-о-о? ― Арсений открывает глаза и смотрит на Антона, будто у того выросло ещё шесть рук, и теперь он обязан поиграть с ними в ладушки. Дальше коварный мозг подкидывает более интересные варианты того, как можно использовать много рук Антона. Отшлёпывание, кстати, тоже входит в их число. ― Ага. Прямо по вот этой красивой мясистой заднице. И сексуальным бёдрам. А потом… ― Арсений не замечает, как они доходят до стены рядом с дверью в ванную, очухивается лишь когда Антон прижимает его к ней, наваливаясь всем своим весом и облапывая вышеупомянутые части тела. Зато Арсений чувствует, как горят щёки, когда Антон продолжает свою мысль горячим шёпотом прямо в явно покрасневшее ухо: ― Потом, когда ты устанешь кричать, я хочу раздвинуть твои охуенные ягодицы и вылизать тебя… ― Где… ты этого набрался? ― судорожно выдыхает Арсений, зажмуриваясь, ведь картинки того, что описывает Антон, слишком яркие в голове. И их хочется срочно воплотить в реальность. ― Я смотрел много порно. О-о-о, ты не представляешь, сколько порно я посмотрел, Арсений. И сколько всего мне хочется с тобой сделать… Расстраивать Антона (да и себя тоже) тем, что порно и реальность немного отличаются, не хочется, особенно потому, что слова действительно заводят. Но Арсений не успевает даже рта раскрыть и что-то вякнуть, как его телефон заливается трелью звонка. ― Не отвечай, ― просит Антон, нежно целуя в шею, чуть прикусывает чувствительную кожу у плеча. Арсений и не собирался. Не оттого вовсе, что ноги его ослабели и он вряд ли вернётся к столу без поддержки Антона, а потому что тот не отпускает, по-прежнему надёжно прижимает к стене, целует, заводит, трётся возбуждённым членом о его не менее возбуждённый и сжимает задницу пальцами. Какой «отвечай», в самом-то деле? Звонок прекращается на несколько секунд, но тут же начинается заново, и Арсений разочарованно стонет уже в рот Антону, который снова напал с поцелуем. ― А вдруг это Костя? ― нехотя бормочет Арсений. Антон прекращает целоваться, утыкается лбом ему в плечо и дышит так шумно, словно бежал за бухлом, а до закрытия магазина оставалось всего две минуты. ― Ладно. Но быстро, а я пока в душ! Хорошо? ― Хорошо, ― соглашается Арсений и гладит Антона по щеке, когда тот поднимает голову. ― Мы же продолжим? В этот раз по-настоящему? ― Только что он, ничуть не смущаясь, говорил пошлости, а сейчас смотрит наивно и с такой надеждой, что у Арсения вместе с членом, поднимается ещё и волна нежности по всему телу. ― Да, ― поцеловав того коротко в нос, обещает он. ― По-настоящему. ― Люблю тебя? ― Это вопрос? ― Иди ты. ― Антон всё же несильно шлёпает Арсения по бедру и скрывается в ванной. На телефоне высвечивается имя Егора, и Арсений буквально на последних секундах принимает звонок. ― Ты звонил, ― вместо приветствия говорит Егор. ― Что-то случилось? ― Что с часами, которые мы вчера разбили? ― Э-э-э? А! Я их выбросил в помойку вместе с мусором из багажника, а чё? Арсений вздыхает, трёт переносицу пальцами и думает, есть ли у него время (и желание) рассказывать Егору всё то же самое, что он несколькими минутами ранее рассказал Антону о своей догадке. И имеется ли вообще в ней смысл. Даже если он найдёт эти часы ― что вряд ли, скорее всего их уже вывезли на свалку ― и починит, ему это вообще надо? Всё ведь, как он и предполагал, складывается в разы лучше, когда он в этом, подростковом теле. Он меньше загоняется, меньше думает, проще отпускает себя и вообще счастливее. Поэтому, решает он в конце концов, надо оставить всё как есть. ― Да так. Ладно, забей. Извини, мне некогда болтать. ― Он не может сдержать улыбки, когда говорит это, так как слышит шум воды из ванной и нескладное пение Антона: «если захочешь, следующей ночью-у-у-у я опять у тебя-а-а-а». ― Но ты же сам позвонил! ― смеётся Егор. ― И какой-то подозрительно довольный. Вы поговорили? ― Да. ― И как он? ― Он… сейчас в душе. Поёт. ― Вы такие идиоты оба. Ладно, благословляю тебя, сын мой. ― Иди на хуй, святой отец, ― довольно отзывается Арсений. ― И это… Спасибо. ― Совет вам да любовь. Егор отключается, а Арсений ещё пару мгновений смотрит на телефон, раздумывая, и набирает сына. Антон привёз ему свой старый мобильный, чтобы Костя был на связи и мог позвонить в любое время, если ему что-то понадобится. ― Чё? ― отвечает тот после первого же гудка. ― У тебя всё нормально? ― У меня сломана нога и сотрясение, а ты как думаешь? ― звучит Костя, впрочем, вполне весело. ― Язвишь, значит в порядке. Слушай, щас только не задавай вопросов, но у тебя осталась та чирлидерская форма, в которой вы на прошлый Новый год сценку ставили? ― Э-э-э-э. А вопросов точно нельзя задавать? ― Нельзя. ― Ну да. В шкафу лежит, на верхней полке. Но… ― Спасибо. ― Мне этого не надо знать, я ещё маленький? ― Ага. И умненький! ― Постирай её потом после этого самого, слышь? Арсений смеётся, сбрасывает звонок и идёт на поиски формы. Точнее от формы ему нужна одна лишь юбка, в которой, собственно, Костя и выступал. Они тогда ставили какую-то забавную сценку от класса, в которой мальчишки скакали по сцене в юбках, а девчонки изображали из себя суровых футболистов. А Арсению пришла в голову охуенная в своей ебанутости идея, которую он собрался реализовать.

+++

О том, что надо было сто раз подумать, прежде чем делать, он понимает уже в момент появления Антона на пороге его комнаты в одних боксерах: тот смотрит так, будто перед ним не Арсений в дурацкой белой юбке, а какой-то неудавшийся эксперимент сумасшедшего учёного. Или как-то ещё, в общем странно. ― Бля, это было плохой идеей, чёрт, ― оправдывается он и пытается проскользнуть мимо, вон из комнаты, но Антон молча преграждает ему путь и хватает за запястья, заставляя остановиться. ― Стопэ-э-э! ― выдыхает тот низко прямо в лицо прохладной свежестью. О, он даже зубы почистил, это мило. ― Нет, Антон, пусти, пожалуйста, я сейчас… я вернусь, сниму… ― Арсений всерьёз пытается вырваться из крепкой хватки и обойти Антона, но тот стоит горой и не отпускает, а только перегруппировывается и каким-то неуловимым образом оказывается за спиной, обхватив за плечи, а Арсений ― лицом к зеркалу во весь рост. ― Ты чё? Какой сниму? Ты чё? ― Антон смотрит прямо в глаза через зеркало, и от его взгляда становится так жарко, так плохорошо, что Арсений не выдерживает и стонет, прикрыв глаза. ― Не-е-е. Ты открой глаза, Арс. Открой. Ну открой же. ― Нет. ― Пожалуйста, ― шепчет Антон ему прямо в ухо и лижет от мочки до горящего от смущения кончика. ― Я так хочу, чтобы ты видел, какой ты охуенный. И как я восхищаюсь тем, какой ты охуенный. Открой, ну открой. Арсений! ― Некрасиво, ― бубнит Арсений, всё же послушно открывая глаза, ведь от приказного тона Антона его пробирает до костей возбуждением и трепетом. ― А мне нравится, ― протестует Антон и видимо на пробу ослабляет хватку ― убирает одну руку с плеча, чтобы в следующую секунду провести ею по голому торсу и практически невесомо коснуться пояса юбки. Сейчас у Арсения есть прекрасная возможность вывернуться и сбежать, но вместо этого он откидывается на грудь Антона и, как было велено, смотрит. Антон медленно, лишь кончиками пальцев проводит обратно вверх по боку Арсения, и от этого мурашки бегут стадами по всему телу, а соски мгновенно затвердевают. То же самое Антон проделывает со вторым боком, и в тот же момент целует в шею, затем в плечо, снова в шею, в мочку уха, цепляет ту зубами и дышит так тяжело и так возбуждающе, что у Арсения ноги подкашиваются. И если бы он не опирался на Антона, то давно бы упал. Он хочет поднять руки и ответить на ласку, но Антон мягко бьёт его по запястьям и безмолвно, одним взглядом и покачиванием головы, запрещает прикасаться. ― Восхитительный же, ― шепчет он, поглаживая поджавшийся живот у пояса юбки. ― Охуенный такой. ― Антон… ― Ты же видишь, да? Видишь, какой ты охуенный? ― Нет. ― А зря… ― Антон несильно, но ощутимо прикусывает чувствительную кожу шеи, так что Арсений от неожиданности чуть вскрикивает, взвинчивается весь, разворачивается всё-таки в полуобъятьях и врезается нетерпеливым поцелуем в подставленные губы. А Антон обхватывает его обеими руками за ягодицы, непроизвольно (или специально) задирает юбку и замирает, когда нащупывает кружева. Глаза его распахиваются, он ловит ртом воздух, пробираясь пальцами между ягодиц, и утробно стонет: ― пизде-е-е-ец. ― Хотел… тебе же понравилось тогда, ― невнятно пытается оправдаться Арсений, снова пряча взгляд. ― Ты хотел меня убить? Добить, да? Я тебе настолько надоел, да? Признай. ― Антон звучит одновременно поражённым, упрекающим и таким восхищённым, что Арсений буквально плавится в его руках. ― Ммнхм… ― очень внятно объясняет Арсений, когда его снова целуют, когда сжимают в руках ещё сильнее чем раньше, когда Антон притирается к его бедру твёрдым членом. ― Я вообще-то подрочил в душе, типа чтобы продержаться подольше с тобой, но ты пиздец, Арс. ― Без меня! ― Ну извините! ― передразнивает его Антон и кусает за нос. Лёгкое ребячество ничуть не уменьшает концентрации возбуждения, захлёстывающего с головой, и Арсений лишь плотнее прижимается к Антону, пока тот пальцами гладит между ягодиц по расселине, а языком толкается в рот в очередном настойчивом поцелуе. — М-м-м... Тебе… правда нравится? — спрашивает Арсений, отрываясь от чужих (хотя каких чужих, когда родных) губ только для этого. — Пиздец как. — Для полноты картины Антон ещё и кивает как болванчик. — Хочу вас трахнуть! Срочна-а. Ну… или чтобы вы… меня? ― чуть смущённо, в противовес первой реплике, бормочет он. ― Типа это было бы логично, у вас же опыта больше. ― То, что у меня жопа побольше ― факт, но почему мы опять перешли на вы? ― Арсений тянет его за руку, увлекая за собой к изножью кровати. ― А вы не думали, что меня это может возбуждать? ― Ваши вкусы весьма специфичны, Антон Андреевич. — Арсений проводит ладонями по его груди, цепляет пальцами блестящую штангу в соске и довольно облизывается — та, как и в первый раз, завораживает. ― О-о-о. Вы даже не представляете, насколько. — Антон опять забирается руками под юбку, гладит задницу и чуть оттягивает кружево трусов, забираясь под них пальцами. — Так… как вы хотите? Нам же стоит говорить об этом, да? Это же, вроде, нормально, да? Это же, вроде, правильно, да-а-а? — Он тихонько стонет, когда Арсений начинает теребить металл в соске, но с мысли так и не сбивается. ― Да. Я хочу, чтобы ты меня вылизал, как и было заявлено в изначальном плане. ― А, — коротко отвечает тот и приглашающим жестом указывает на кровать. — Тогда прошу-с прилечь. Или вы хотели бы сесть мне на лицо? — Сука-а-а. ― Но сперва… ― Не дожидаясь, пока Арсений раздуплится и хотя бы заберётся на кровать, Антон внезапно оказывается перед ним на коленях, притягивает к себе за бёдра и, задрав юбку, утыкается носом в стоящий член и вдыхает полной грудью. ― Так давно мечтал это сделать… ― Антон… ― Да, Арсений Сергеевич? Вы подскажете, что мне надо делать? А то я ни-и-ичегошеньки не знаю, неопытный совсем… ― Он смотрит снизу вверх так невинно и наивно, хлопает ресницами, разве что не взлетает. Арсений теряет дар речи: открывает и закрывает рот, словно русалочка, продавшая свой голос за ноги. ― Я серьёзно… ― Антон проводит носом вдоль члена, скованного кружевом, и жарко дышит на оголившуюся головку, прижатую к животу. — Порно-то я смотрел, а вот практики никакой. Что мне делать, скажите? ― О… оближи его… ― просит Арсений задушенно: воздуха, который он пытается глотать короткими рывками, едва хватает. ― Так? ― Антон высовывает язык, проводит им по всей длине до мошонки и обратно и останавливается, кончиком дразня уздечку под тонкой тканью кружева. Арсения всего трясёт от возбуждения и желания, и он тихонько скулит, когда Антон мелкими «пощипываниями» губ спускается вдоль ствола обратно к яйцам и лижет, надавливая языком так… хорошо. ― Бля… Да. Так. ― Он кладёт руку на макушку Антона и зарывается пальцами в отросшие кудри. Больше, чтобы удержать себя на ногах, чем вести или прижимать сильнее. Тот комкает юбку на бёдрах Арсения, но избавляться от неё, как и от трусов, не спешит, а кружева уже намокают от прекама: Арсений чувствует, как течёт. ― А дальше? Вот так? ― чуть оттянув резинку трусов, Антон освобождает лишь головку и тут же обхватывает её губами, языком проходясь по краям туда-сюда, от чего у Арсения дрожат колени, а пальцы в волосах непроизвольно сжимаются сильнее. Антон чуть постанывает, но не прерывается ни на секунду, и лишь сосёт усерднее. ― Погоди, не так… настойчиво, постой. ― Арсению приходится фигурально собрать яйца в кулак, чтобы это выдавить из себя. Он улыбается Антону, который смотрит так, будто боится сделать что-то неправильно, но по нему видно ― играет. ― Сядь… те, ― кивает он на кровать, и Арсений послушно опускается на задницу. Антон подползает ближе, гладит внутреннюю часть бёдер и плавно раздвигает его ноги, чтобы в следующую секунду рывком заставить упасть на кровать спиной, закинуть ноги себе на плечи и снова уткнуться губами в член. ― Анто-а-а-а… ― всё, что может ответить Арсений, когда тот, недолго думая, отодвигает стринги, выпуская член «на волю», и берётся облизывать его уже безо всяких преград: вбирает в рот, лижет по кругу, насаживается, плотно смыкая губы и втягивая щёки. У Арсения дрожат бёдра, он не знает, куда деть руки — хватается за скомкавшееся в считанные секунды одеяло, жмурится что есть сил, до взрывов звёзд за закрытыми веками. ― Так? ― всё так же игриво уточняет Антон, дразня кончиком языка уздечку. Арсений может только кивать и стонать — на нормальные слова его не хватает. Антон опускается ниже и вбирает в рот яичко, это немного больно, и Арсений вскрикивает от неожиданности, чуть взбрыкивая. ― Не так сильно… ― Простите! ― кается Антон, зализывая свою непреднамеренную грубость. ― Сильно больно было? Я больше так не буду… Арсений сдерживает смешок и облизывает сухие от частого дыхания губы. ― Всё нормально, просто… нежнее, хорошо? ― Как Нестле? ― Да. Пока Арсений пытается совладать с дыханием, прикрыв глаза рукой, Антон стягивает с него трусы, оставив их болтаться на щиколотке, снова кладёт его ноги на плечи и, взяв за бёдра, придвигает к себе ближе, так что задницей тот теперь почти свисает с кровати. Наклонившись и взяв член в руку, Антон облизывает его, чуть дует на щёлку, целует и со смешком говорит: ― Это Стендап на ТНТ, и наш следующий комик ― Антон Ша-а-астун. Арсения пробирает хохотом, он приподнимается на локтях, смотрит на довольного собственной шуткой Антона между своих ног, и это одновременно самое смешное, возбуждающее и умилительное зрелище. — Антон… — Да, Арсений Сергеевич? Вы хотите подсказать, что делать дальше? Я внимаю… — с этими словами он облизывает палец и пристраивает его к заднице Арсения, оглаживая сжавшиеся мышцы ануса. Арсений снова падает на спину, чуть приподнимает бёдра, чтобы Антону было удобнее, и не сдерживает стон, когда тот проникает пальцем внутрь совсем чуть-чуть, и тут же вытаскивает. ― И вынимаю. ― Господи… ― Можно просто Антон. Так что мне сделать? Скажите. ― Блядь. Антон кружит вокруг дырки пальцем то надавливая, то касаясь едва-едва, вызывая больше щекотки, чем приятного возбуждения, но всё равно у Арсения полыхает мозг и всё тело, потому что это делает с ним Антон. ― Так? ― проведя вверх-вниз между ягодиц, уточняет тот. ― Или так? ― Снова введя палец по одну фалангу, он, вместе с тем, трепетно целует поджавшуюся мошонку и член у самого основания. ― Я… ― выдыхает Арсений хрипло и облизывает пересохшие губы. ― Вы?.. ― Я-зыком, Антон. Пожалуйста. ― О-о-о, а я уже думал, не попросите! ― радостно восклицает Антон и фиксирует ноги Арсения так, что теперь тот упирается ему стопами в плечи. Раздвинув пальцами ягодицы, он какое-то время медлит, и Арсений аж начинает переживать, что тот там такого страшного увидел. Неужели он плохо помылся и побрился? Или его подростковая жопа покрылась непривлекательными прыщами? Или там образовался портал в ад? Он уже открывает рот, чтобы спросить, как Антон тоненько стонет и выдыхает: ― В жизни ничего красивей не видел… У вас веснушки на заднице! Арсению одновременно хочется и растечься влюблённой лужей перед Антоном, и рассмеяться — настолько искреннего восторга он не слышал и не наблюдал ни от одного из своих любовников. И никто никогда не выводил его на эмоции так… А Антон всего парой слов, да что там, одним своим существованием заставляет испытывать такую гамму чувств, что, кажется, обычный человек уже должен взорваться от переполненности. Арсений и взрывается мысленно ― любовью, и не мысленно ― смехом. Но долго смеяться ему не дано: в следующее мгновение Антон наклоняется и широко лижет от дырки к мошонке, и ещё раз, и ещё, добавляя больше слюны, сминая пальцами задницу и издавая такие довольные стоны, от которых пальцы ног поджимаются. Арсению хочется выть, говорить, как ему хорошо, просить не останавливаться и продолжать, но всё, что он может ― это дышать, широко раскрыв рот и пялиться в потолок, ловя вертолёты. ― Я всё делаю правильно? ― спрашивает Антон между короткими полизываниями, после чего, не дожидаясь ответа (он бы и не дождался, Арсений в состоянии лишь проскулить что-нибудь невнятное), медленно проталкивает язык внутрь. Арсений не сдерживается ― стонет протяжно, громко, вновь комкая в руках одеяло. «Да-а-а» ― хочется ответить ему, но он только заполошно дышит и качает головой, не задумываясь о том, что Антон его вообще-то не видит. «Ещёо-о-о» ― хочется простонать и насадиться сильнее: если ещё пару секунд назад Антон буквально трахал его языком, насколько позволяет положение, то сейчас он просто дразнит дырку, легко облизывая вокруг и собирая стекающую до копчика слюну. «Люблю тебя, обожаюу-у-у!» ― хочется провыть на воображаемую луну, которую Арсений нарисовал в своей голове. У луны лицо Антона, и если это крипово, то ему плевать. Ведь Антон делает всё идеально: лижет настойчиво, словно Арсений ― его любимый сорт мороженого, которое тот не ел вечность, а пальцами раздвигает ягодицы шире и мнёт их, так самозабвенно увлекаясь, будто это лучшая игрушка-антистресс на все времена. Арсений теряет голову (фактически, он давно её потерял, а сейчас она просто прислала ему весточку без обратного адреса), стонет надрывно и дышит так часто, будто у него астма, и без ингалятора не выжить. Отстранившись, Антон снова некоторое время ничего не делает, а у Арсения даже нет сил посмотреть, что там внизу происходит, он может лишь чувствовать, как жарко дышит тот на его задницу, поджавшиеся яйца и член, как мнёт ягодицы, как прижимается немного колючей от щетины щекой ко внутренней стороне бедра и мягко целует чувствительную кожу на сгибе. В какой-то момент, когда Арсений капитально плывёт, Антон тихонько хихикает, и на это в принципе нет сил отреагировать, хоть и любопытно. Томить же Антон Арсения явно не намерен и сообщает причину своего веселья сразу же: — А попка-то не яблоками пахнет… а ромашками. Арсений накрывает лицо рукой и глухо смеётся. — Это мыло, — хрипит он. — Да, знаете, я понял, что вы не пукаете ромашками. Если Антон надеялся этим нелепым диалогом понизить градус желания и горячности, то это он зря: Арсению хоть и смешно (и немного неловко), но стоит у него всё равно так сильно, что можно членом бурить скважины. ― Скажите, что дальше. Вслух. — Уже значительно серьёзнее требует Антон. ― О-о-о-ох… ― красноречиво отвечает Арсений, не совсем соображая, что от него требуют. Антон, тем временем, поцелуями перемещается по бедру вверх, к колену, убирает руки с задницы и, бережно обхватив лодыжку Арсения пальцами, целует в косточку у стопы. Этот нежный, но в то же время отчего-то безумно возбуждающий жест, заставляет Арсения открыть глаза, снова приподняться на локтях и посмотреть на растрёпанного, покрасневшего Антона, глаза которого горят ярче, чем закатное солнце за окном. И если бы сейчас Арсения кто-то спросил, кто прекраснее ― закат или Антон, он бы безоговорочно выбрал Антона. Да, вот такой он поехавший. ― Что. Дальше. Арсений. ― Уточняет Антон, снова целуя его ногу и придерживая её одной рукой. Другую руку он кладёт на член Арсения, но пока не обхватывает пальцами, просто проводит вверх-вниз, гладит, словно стесняется своих действий. ― Пальцами… ― чуть ли не пищит Арсений, и стыдно тут ему: он ни перед кем никогда не был таким раскрытым. Да и никто никогда не спрашивал, как он хочет, просто делали. А Антон определённо знает, как повысить градус и так невыносимой жары. ― Что-что? ― Ещё и издевается! Арсений прикрывает глаза, делает пару глубоких вздохов, облизывает губы и повторяет, чуть более осмысленно: ― Хочу, чтобы ты трахнул меня пальцами, Антон. ― Люблю, когда вы зовёте меня по имени. ― Антон выглядит смущённым и довольным одновременно, но вместо того, чтобы тут же приступить к выполнению просьбы, он склоняется над членом и снова вбирает в рот, насколько может. Он будто знает, как именно нравится Арсению больше всего: кружит языком вокруг ствола, теребит кончиком щёлку, собирая капли прекама, целует уздечку и дразнит чувствительные края головки, заставляя Арсения стонать на одной ноте и, не сдержавшись, поддавать бёдрами. Он сосёт так хорошо, увлечённо и с таким удовольствием, что в Арсении просто буквально вулкан просыпается: он понимает, он близок к оргазму, ему достаточно ещё чуть-чуть… И он уже даже собирается сказать об этом Антону, как тот неожиданно пытается заглотить член, проталкивая его в горло, но давится, кашляет, отстраняется и садится на пятки, дыша тяжело и утирая рукой накатившие на глаза слёзы. ― Простите, ― бормочет он, глядя на взволнованного Арсения. ― Очень хотелось. ― Не надо так сразу. Постепенно. ― Да, я помню, как Нестле. ― Поцелуй меня, ― просит Арсений внезапно. Антон, кивнув, поднимается на ноги, наклоняется над ним, упираясь руками в кровать, и целует так же жадно, так же жарко и так же восхитительно, как только что сосал. Арсений обхватывает его руками за шею и роняет на себя, не разрывая поцелуя. Они вместе переползают выше по кровати, Антон аккуратно, словно Арсений фарфоровый, укладывает его на подушки и принимается выцеловывать его шею, ключицы, грудь, чувствительные соски и живот, и Арсений снова едва не воет от шквала эмоций и ощущений. Вообще-то, ему тоже хочется ответно целовать, трогать, гладить и сосать, но Антон явно не собирается сегодня позволять ему вообще что-то делать: он намерен всю душу из него выцеловать, вытрахать или вылизать, а все попытки Арсения потискать его в ответ пресекает. ― Лежите, молчите и будьте красивым. Я сам всё сделаю, ― между поцелуями говорит Антон томным голосом. Арсений решает: хоть что-то он сделать должен, поэтому тянется рукой к тумбочке за смазкой и презервативом, но и тут терпит неудачу, не дотягивается, а Антон не даёт ему ни на дюйм сдвинуться чуть левее. ― Я вас так сильно люблю… ― шепчет тот, прижавшись губами к животу Арсения и стиснув его бока руками почти до боли. ― И никуда не отпущу, понятно? ― Антон… ― Арсений на самом деле не знает, что сказать, кроме как ответить взаимностью. Но и этого он не успевает — Антон резко встаёт на колени и, глядя вперёд большими испуганными глазами, сообщает: ― Надо пописать. Арсений держится ровно три секунды, прежде чем начинает хохотать. Антон, быстро чмокнув его в пупок, широченно улыбается и выматывается из комнаты словно на реактивной тяге. Пока его нет, Арсений спокойно достаёт из тумбочки смазку и презерватив, укладывает их рядом с собой на подушку и накрывает крепко стоящий член юбкой, тут же сжимая пальцы и чуть двигая рукой вверх-вниз, натягивая ткань — он не усердствует, ведь есть опасность кончить слишком быстро, а кончать без Антона он не собирается, у него совершенно другие планы на вечер. К тому же, тот ещё не исполнил его просьбы, а Арсению жуть как хочется ощутить пальцы или член Антона в заднице. Тот возвращается в комнату полностью голый и сияющий улыбкой до очаровательных ушей, и Арсения вновь затапливает нежностью и любовью от взгляда, которым тот его одаривает. ― Скучали? ― Очень, ― подтверждает он, кивая на руку на члене. ― А что это за пала-а-атка? ― хлопает глазами Антон, подползая по кровати к Арсению на четвереньках. ― А можно внутрь? ― Нужно… ― раздвигая ноги, соглашается Арсений и ждёт, пока Антон усядется между ними. ― Ты руки и член помыл? ― Обижаете! Даже с мылом! Вот, понюхайте! ― Антон тычет ладонью Арсению под нос, но вместо того, чтобы рассмеяться и действительно понюхать, тот берёт его за запястье и облизывает указательный палец, тут же втягивая его в рот. Антон вздыхает, не отводя взгляда от глаз Арсения, и облизывается, забыв закрыть рот. ― Помнишь, да? ― закончив с указательным, Арсений принимается за средний. ― Пальцами. ― Ага-а-а… ― кивает Антон, будто в трансе, переводит взгляд на подушку с покоящейся там смазкой и презервативом, и сглатывает. ― А можно?.. Потом… тем-этим… ну, вибратором? ― Потом ― можно. Но сегодня я хочу тебя, ладно? ― Ладно. ― Давай. Я тут не молодею. ― Только сказав это, он понимает — к нему эта фраза не применима, а Антон лишь подтверждает его мысли тихим смешком. ― Пожалуйста? ― просит Арсений, отпуская чужую руку. ― Ну раз уж прям «пожалуйста»… — Кольца сними. — А. Да. Антон, явно нервничая ― это лишь сейчас становится заметно ― стягивает с себя кольца и кладёт их на тумбочку: Арсений пользуется моментом, когда над ним маячит проколотый сосок, и, взявшись за чужие бока, на мгновение присасывается к заветному местечку. Антон рвано выдыхает-скулит, упирается руками в изголовье кровати и жалобно просит: — Ну… А-а-арс, ну это запрещенный приём… ну потом, пожалуйста… — Только тогда Арсений его отпускает, чтобы вернулся в исходное положение между его ног. Антон берёт тюбик смазки и, выдавив ту себе на ладонь (а также на кровать, юбку и бедро Арсения), приставляет пальцы к заднице. Арсений ободряюще кивает, разводит ноги шире, взявшись руками под коленями и улыбается, когда Антон, прикусив кончик языка, сосредоточенно вводит сперва один палец, затем, вытащив, тут же добавляет второй. Арсений вздыхает, закрывает глаза и прикусывает губу от приятных ощущений. ― Так ― хорошо? ― взволнованно интересуется Антон. ― Да, не бойся. ― Вы только скажите, если что-то не так или больно, или неприятно, ладно? ― Не волнуйся, всё отлично, ты можешь ими пошевелить, да-а-а… ― стонет Арсений, когда Антон выполняет просьбу и сгибает пальцы, вставленные по две фаланги, внутри. Он не находит простату сразу, но всё равно ощущения дарит прекрасные. ― Я пробовал… сам себе, но ничего не понял, поэтому мне нужно будет, чтобы вы тоже мне потом показали и объяснили. ― Хорошо. Антон толкается пальцами глубже, резко въезжая ими по самые костяшки, и Арсения буквально подбрасывает на матрасе. ― Пжи-пжи-пжи-пжи-пжи, ― шепчет он замершему Антону, открывает глаза и, кивнув, выдыхает: ― Плавно. ― Простите. ― Всё хорошо. ― Так? ― Антон вытаскивает пальцы полностью, оглаживает дырку кончиками, собирая подтёкшую смазку, и теперь уже плавно вставляет вновь. Арсений одобрительно стонет и раздвигает ноги, насколько позволяет растяжка. Скажи ему кто, что когда-нибудь его, в его подростковом теле, в юбке, будет трахать пальцами Антон Шастун, он бы не поверил даже на секунду, так как это казалось таким недостижимым, таким абсурдным и таким нереальным. Но вот, где они сейчас: Арсений буквально течёт под Антоном, раздвигает перед ним ноги, любит глазами и всем собой, и это самая, что ни на есть, реальная реальность. Антон очень внимательно наблюдает за своими движениями, а Арсений не менее внимательно наблюдает за Антоном, наслаждаясь видом. Он снова сгибает пальцы, а Арсений ёрзает, стараясь подстроиться, и когда Антон давит на простату, протяжно стонет низкое «да-а-а-а», выгибаясь дугой. ― О-о-о-о-о, ― восхищённо тянет Антон и двигает пальцами уже более уверенно, стимулируя простату и заставляя Арсения дрожать, выгибаться и стонать не прекращая. ― Пиздец. Я щас кончу. ― Нет! ― слишком резко отзывается Арсений, мотает головой из стороны в сторону, но не может собрать мысли в кучку, ведь Антон, то вытаскивая, то вставляя пальцы глубже, очень чётко и умело находит нужный угол и жмёт, толкается, надавливает, буквально выбивая искры из глаз Арсения. ― Почему-у-у? ― чуть ли не обиженно спрашивает тот. ― Потому что я так сказал, вот почему. ― Арсений отпускает ноги, упирается пятками в кровать и приподнимает бёдра, а Антон так и не вынимает пальцы, продолжая трахать и попадать по простате. ― Блядь, Антон, Антон, А-а-ан… пжди… а-а-а-а… Вместо того, чтобы притормозить, Антон наклоняется и целует ― влажно, настырно, толкаясь языком в рот, заглушая стоны. Арсений уже на грани, он понимает — стоит Антону сейчас хотя бы коснуться его члена, он кончит незамедлительно. Да какой там, он кончит, даже если тот просто продолжит в том же темпе ебать его пальцами. Это он и пытается сказать, но сил хватает только на рваные стоны в любимые губы и закатывание глаз. А Антон, явно осмелев и осознав правильность своих действий, добавляет третий палец, и мир Арсения взрывается, хотя он всего-то накрывает собственный член под юбкой ладонью. Его всего трясёт и выгибает: оргазм волнами проходится по телу от самых кончиков пальцев ног до макушки и концентрируется внизу живота жаркой пульсацией. Антон прекращает целовать, но не прекращает хаотично вдалбливаться пальцами в задницу, выжимая из Арсения все силы. Он садится на пятки и начинает яростно дрочить, смотря Арсению между ног, на то, как его пальцы растягивают дырку, и если бы Арсений мог, он бы кончил ещё раз. Чтобы тоже догнаться оргазмом, Антону требуется всего около пары десятков резких движений по собственному члену: он забрызгивает спермой юбку Арсения, немного попадает на живот и бедро, и с протяжным стоном падает сверху, дыша так тяжело, будто пробежал ежегодный сочинский марафон и занял почётное первое место. ― Бляздец, ― хрипит он Арсению в ухо, когда его дыхание немного приходит в норму. Возразить на это нечего. ― Я всё испортил, раз не затормозил? ― тревоги в голосе Антона не занимать, и поэтому, чтобы успокоить, Арсений гладит его по голове и зарывается пальцами в волосы на затылке. ― Ты бы всё испортил, если бы затормозил. ― Голос слушается плохо, и Арсений прокашливается, поворачивая голову и утыкаясь носом в нос Антона. ― Я тебя люблю. ― А я тебя, ― улыбается Антон сыто и закрывает глаза.

+++

Более-менее придя в себя, Арсений, не слушая препирательств, заставляет Антона встать и сходить в душ и присоединяется к нему сам. Там они проводят чуть больше времени, чем планировали: Антон не выпускает его из объятий и целует так долго, будто компенсирует всё то время, пока они оба тормозили. А ещё он дрочит им обоим, обхватывая оба члена своими длинными пальцами, и они снова кончают, даже почти одновременно. После они заказывают доставку еды, ведь Арсений вспоминает, что не завтракал: сперва было не до того из-за стресса после превращения, потом было не до того из-за стресса после аварии Кости, а потом было просто не до того. Из-за двух крышесносных оргазмов. Сейчас они лениво валяются голые и сытые в кровати: Арсений на спине, Антон рядом на боку, подперев голову рукой. Другой рукой он «шагает» тому по животу и груди, и когда дошагивает до пупка, желудок Арсения издаёт такое агрессивное «брблрбр», что пугаются, похоже, оба. И оба смеются. А ещё Антон периодически томно вздыхает, на что Арсений реагирует молчаливыми смешками. В очередной такой вздох он не выдерживает и требует: ― Да говори уже. ― Да что-о-о? ― Ты же явно хочешь что-то сказать. ― Хочу. ― Тогда говори. ― Не знаю, как. ― Антон прячется у него под мышкой и бубнит что-то неразборчивое. Ну вот, думает Арсений, невольно напрягаясь, Антон всё понял, осознал, сейчас встанет и уйдёт, оставив его одного с разбитым сердцем. О, а вот и любимые овечки-мысли в загоны вернулись. ― Если ты щас думаешь, что это из-за того, что я собрался тебя кинуть, то заткни свои мысли, дурак, ― говорит Антон серьёзно, снова подпирая голову рукой и смотря на Арсения. ― Нет? ― Нет! Пидора ответ! ― Хмыкает он и, наклонившись, коварно кусает Арсения за сосок. Тот чуть ли не взвизгивает, смотрит на Антона охуевше. ― Эй! Больно! ― Зато бесплатно. ― Ты смотри, какой ты бесючий стал! ― Арсений быстро группируется и, повалив того на спину, седлает его бёдра, а руки, схватив за запястья, фиксирует над головой. Антон двигает бёдрами, игриво улыбаясь, но в следующую секунду тяжело вздыхает и жалуется: ― Я больше не смогу, Арс. Даже вхолостую, надо перезарядиться. ― А мне больше и не надо. Говори. ― Что говорить? ― Антон. ― Ладно! Только… ты это… обещай не психовать, хорошо? Арсения всё это напрягает ещё сильнее, чем раньше: и такое предупреждение, и жалобный-олений взгляд Антона. Что он собирается такого сказать, от чего Арсений может распсиховаться? По идее, конечно, что угодно, но камон, он взрослый мужик, он справится со всем. По крайней мере, он очень на это надеется. Антон тормозит, ломается, прячет взгляд и кусает губу, и это немного подбешивает. Арсений закатывает глаза и сползает с его бёдер, собирается встать с кровати и, картинно обидевшись, уйти на кухню, но Антон хватает его за талию и тянет на себя: ― Эй, стоять! Куда? ― Ты же не хочешь разговаривать. Он понимает, что ведёт себя как самый настоящий охуел. Он целых два месяца не рассказывал Антону ничего, а сейчас собирается обидеться на то, что тот просто что-то боится поведать. Только это его, на самом деле, удерживает на месте. Ну и руки Антона на боках, разумеется. ― Да ну блин. Я мысли формулирую. Дай мне минутку. Или десять. ― Антон не отпускает его и не выпускает из кровати, а Арсений пока не собирается ложиться обратно, так и сидит, смотрит на того через плечо. Но Антон будто и не торопится растопить лёд интриги. ― Ну? ― Хуй сосНУ. Ща. Блин. ― Он тоже садится, вплотную к Арсению, целует в плечо и утыкается туда же носом. ― Ладно. Встань? Пли-и-из? Арсений недоверчиво косится на Антона, но всё-таки поднимается с кровати, ждёт, пока тот встанет следом и, взяв за руку, подведёт к зеркалу. ― Ты же сказал, что больше не можешь, ― подначивает Арсений, когда Антон становится вплотную к нему и кладёт руки ему на бёдра. ― Ответь честно, ты хочешь вернуться в своё тело? — Тон Антона серьёзен до невозможности. ― Это не… ― Арсений останавливает себя, потому что в голову снова лезут дурацкие вопросы: «Что, если это невозможно?», «Что, если я загонюсь опять, когда всё станет как раньше?», «Что, если Антон разочаруется во мне?» и «А если я ― в нём?». Ну и на хрен вот он опять завёл этот разговор? Всё же было так хорошо. Зачем снова ворошить этот улей неуверенности и страха с пчёлами-убийцами? Арсений не отвечает, а Антон не отводит от него взгляда. ― Да или нет, Арсений. ― Антон, я не очень хочу обсуждать эту тему сейчас. Давай не сегодня? ― Да или нет? Ты должен мне желание, между прочим. Так что ответь! ― Я боюсь, окей? ― выпаливает он, зажмурившись и уткнувшись лбом Антону в плечо. Антон нежно гладит Арсения по спине, и в этот раз от его прикосновений не мурашки бегут, а какие-то тёплые волны. Уютно. ― Вы у меня такой дурак, Арсений Сергеевич, ― ласково шепчет Антон и поднимает его голову за подбородок. ― Я обещал, что ничего не изменится. Обещал? ― Угу. ― Угу. Тогда молчи и закрой глаза. ― За тобой не угонишься: то открой глаза и смотри на себя, то закрой. Зачем? ― Не задавай вопросов. ― Я не понимаю. ― Просто закрой глаза. Ты же должен мне желание, — снова напоминает Антон. — Ты жук. Ты минуту назад израсходовал своё желание на вопрос. — Не будь занудой. Сам же попросил рассказать. ― Хорошо. ― Арсений раздражённо закатывает глаза, а затем закрывает их. Антон мягко разворачивает его к себе спиной, а к зеркалу передом. Как избушку на курьих ножках. — Ты так и не дал прямого ответа, гений увиливать от темы. Хочешь вернуться в своё тело? Не надо только щас про то, что боишься, это я уже понял. ― А ты что, намагичишь мне возвращение? ― хмыкает Арсений иронично, глаза всё же послушно держа закрытыми. ― Ты знаешь волшебные слова? ― Хочешь? ― Антон, я не понимаю, к чему ты клонишь. Часы разбиты, я останусь таким. Забудем, а? ― Хочешь, блядь, или нет? ― Хочу, блядь… Хочу. Антон ласково целует его в ухо, в шею, проводит пальцами по бокам, снова вызывая мурашки, но уже не такие агрессивные, как раньше. ― Открой глаза, ― шепчет он, крепко обнимая за плечи, будто боится, что Арсений сбежит. Открыв глаза, Арсений несколько секунд не соображает вообще ничего, а потом вглядывается в своё отражение и охуевает по самую макушку. ― Чё, бля?