Арсу снова 17

Арсений курит прямо на кухне, игнорируя и внутренний голос, который твердит, что он пожалеет об этом, и взгляды Антона: то жалобные, то серьёзные, то снова как у Симбы, осознавшего смерть Муфасы. Но Арсений непреклонен. Тогда Антон подключает тяжёлую артиллерию ― подходит и молча отбирает очередную прикуренную сигарету, тут же запихивая ту в рот. ― Если тебе можно, то и мне тоже, ― аргументирует он и садится за стол не напротив, а придвигает стул так близко, что теперь они с Арсением соприкасаются коленями. ― То е-е-есть… То-о-о е-е-есть… Подожди-и-и… ты, блядь, знал всё это время и молчал? ― всё-таки не выдерживает Арсений молчаливой пытки, которую сам и затеял, и смотрит на Антона обиженно и поражённо. Он, как самый настоящий стратег-ниндзя, два месяца места себе не находил и всё думал, как преподнести весь случившийся пиздец на блюде адеквата, а Антон, выходит, знал с самого начала, подло мариновал его в собственных мыслях и загонах и, более того, сделал это всё с ним сам! Да где это видано вообще?! На самом деле Арсений понимает — он не имеет права злиться так сильно, ведь он и сам тот ещё фрукт и тоже мариновал Антона долго и качественно. И если быть честным до конца, то большую часть времени он вовсе не хотел ничего Антону рассказывать. Это только в последние дни на него снизошло озарение. Но всё равно ему обидно, досадно, и всё это ни хера не ладно! ― Да ты выслушаешь меня или нет? Я не всё время знал, я сам охуел, когда до меня дошло! По Антону видно ― тоже волнуется: переживает, нервно теребит и тяжёлые браслеты на запястьях, и сигарету в пальцах (кольца его так и остались на тумбочке в спальне). Арсений, перестав залипать на этих самых пальцах, которые совсем недавно довели его до оргазма, спохватывается и молча отбирает сигарету обратно, тут же затягиваясь так, что начинает кашлять. Антон дёргается к нему и гладит между лопаток — прямо как в их первую встречу с мелким Арсом. ― Рассказывай. ― Арсений, совладав с дыханием, кидает на Антона взгляд исподлобья. ― Только обещай не психовать и понять меня правильно. ― Не могу, ― честно отзывается он и после второй затяжки передаёт сигарету обратно. ― Ладно, блин, ну это сложно. Я собирался вчера объяснить до того, как мы… это-самое, но чёта… ― неловко признаётся Антон и, пожевав губу и поймав строгий взгляд, сдаётся. ― Я правда не с самого начала знал. И я вовсе не специально, клянусь! Я сперва в самом деле на сто проц был уверен, что ты просто очень похожий на Арсения бро, о котором Кот никогда не упоминал. Ведь… ну это даже сейчас не очень в голове укладывается… Короче… С чего ж начать-то? — Попробуй с начала, — подсказывает Арсений немного раздражённо, и Антон смотрит на него, как котёнок, которого потыкали носом в собственные ссаки. Поэтому, тут же смягчившись, Арсений добавляет уже ласковее: — Пожалуйста?.. — Хорошо. Так… Окей. Блядь. Ну-у-у… — Антон трёт затылок и очевидно пытается собраться с ускользающими мыслями. Арсений хочет его поторопить, но лишь напрягается сильнее, молча буравя взглядом. — Ты вчера сказал, что предполагал, будто твои превращения — они из-за секса происходят, а потом связал всё с часами. Но… тут немного другое. — Тут я уже догадался. — Да. Ну вот… С начала, говоришь… В общем, наверно, начало тут… Помнишь, я рассказывал об одной гостье в отеле, которая напилась, не дошла до номера, уснула в коридоре и обоссалась? Арсений аккуратно кивает. Антон снова очень трагично и тяжело вздыхает, делает пару долгих затяжек, скуривая сигарету до фильтра, и выбрасывает тот в чашку с недопитым кофе. Арсений всё ещё не торопит его, и в образовавшуюся паузу старается собраться с мыслями и не психовать ― Антон ведь попросил ― хоть его и подмывает огрызнуться, обозлиться и строить из себя обиженку до конца жизни. Но он понимает — это не самый лучший вариант развития событий, поэтому молчит и смиренно ждёт, хоть это и ебать, как сложно. ― Так вот, ― продолжает Антон после, наверное, целой минуты молчания. ― Она наутро, когда мы вышли на улицу покурить, меня очень благодарила, что я не оставил её там в коридоре, помог добраться до номера, не стал вызывать охрану и так далее. Сказала, типа вообще обычно так ся не ведёт, просто ей сердце один мудак разбил, и она вот с горя и того… ещё, грит, готова услугой отплатить за услугу и сделать всё, что мне в голову придёт! Я тогда подумал — это, тип, подкат такой. Но я ж геюга и не по этим делам. Так ей и сказал… И добавил ещё, что ничё мне не надо — эт вообще-то моя работа. Да и в принципе то, чего бы мне хотелось, она исполнить не сможет, хоть ты усрись. Она только усмехнулась и сказала «а ты проверь» — мол ей не повезло в любви, так пусть хоть мне повезёт или чёт такое. Ну я и ляпнул сгоряча: хочу, грю, чтоб любимый человек смог… чтобы ты… чтобы было так, да бля… чтобы любимый человек почувствовал себя со мной на равных, что ли. Я не помню, как сформулировался, но мысль была примерно такая. Я же был влюблён в тебя уже давно! И меня типа тоже напрягала наша разница в возрасте. Я думал — мне никогда не светит быть с тобой. Типа, ну что я, девятнадцатилетний пиздюк, могу тебе дать?.. Арсений на вдохе давится воздухом ― Антон чуть ли не слово в слово повторяет его собственные мысли по поводу них, их разницы в возрасте и ситуации в целом. Вот это прикол, конечно. Если бы они додумались поговорить сразу — до того, как Арсений начал эти свои «Винкс Энчантикс», а то и ещё раньше — возможно, ничего этого бы и не было: всех этих загонов и нервотрёпки, интриг и пиздеца. Но, вероятнее всего, не было бы и того хорошего, что случилось за эти два месяца, а это уже обидно. С другой стороны — а как начать подобный разговор? Когда ты батя, дрочащий на лучшего друга своего сына… Арсений, конечно, видел много порнухи с такой тематикой, но не представлял, что такое возможно в жизни. Жизнь и фильмы для взрослых ведь — вещи совершенно разные. И ни одна, даже самая долгая, прелюдия в порно не длится два с лишним года. — А она что? — подталкивает Арсений продолжить, когда мысли начинают наваливаться одна на другую и мешают соображать. Не то чтобы Арсений мог похвастаться умением соображать раньше. ― Она сказала окей. И выехала… А я забыл об этом разговоре тогда. — Просто забыл? — Ну да! Знаешь, сколько неадекваш в неделю бывает в одном отеле? Чего стоит один только чел, который выращивал плесень на батареях! А тот, который с вибратором и в Ви-Ар очках в окно вышел? Ну я рассказывал. Ещё была девушка, которая забила секс-игрушками целый шкаф и уехала без предупреждения на несколько дней, а потом, когда вернулась, отказывалась выселяться. А буквально недавно заехала тётка, которая напилась в жопу, где-то познакомилась с ещё одной тёткой, привела с собой в отель, а та её обокрала! А у нас тип правило — гости гостей только по паспортам во избежание вот таких моментов, но хуй все клали на это… — Ты отвлекаешься. — Прости. — Ты ведь… не узнал меня, когда увидел мелкого Арса. — Это должно было звучать вопросом, но говорит Арсений утвердительно. И не узнаёт свой севший от нервов голос. Ему не то чтобы не интересно слушать про неадекватных гостей антоновского отеля, просто послушать про то, что происходит с ним — с ними обоими — интереснее и важнее в разы. ― Конечно, не узнал! ― Антон всплескивает руками. ― А кто в здравом уме поверит, что такое возможно всерьёз? Я перед ДэРэ Кота полночи ворочался и представлял, конеш, как было бы круто, если б ты был моего возраста: как бы мы встретились, как бы могло всё сложиться… Но я и раньше о таком думал и фантазировал… почти каждую ночь. Ну… тип понятно, да? — Дрочил? — Конечно. — Тогда да. — Ну вот. Ну и поэтому, когда я встретил мелкого Арса… тебя… мелкого, блин… Я охуел, конечно, но не срастил. Да и пьяный уже был к тому времени! Не сильно, но пара бутылок пива во мне бултыхались. А ещё ты так гладко сразу начал стелить про гимназию свою эту, про то что гей и про «дядю», что я прям поплыл и поверил всему, что ты наговорил тогда. — Мне наоборот казалось, что я хуйню несу, и ты ни за что мне не поверишь, — уныло признаётся Арсений. — Да какой там! Ты чё-ё-ё. Я так на тебе залип, что поверил бы, наверно, если бы ты сказал, что с другой планеты, а в заднице у тебя вшит микрочип, который может спасти Землю от нашествия пауков-убийц и гигантских инопланетных летучих мышей. Я ж въебался в тебя в тот вечер сразу по самые уши и понял: о, типа это ли не возможность наконец попробовать выбросить взрослого-тебя из головы? А когда ты чулки и платье Иркино одел — надел? Надел, — я вообще пиздец как охуел сам от себя и того, как меня вставило! Арсений ощущает, как от воспоминаний того вечера — действий Антона, его слов, того, как он тащился от Арсения в платье и чулках, от того, как плыл он сам из-за прикосновений уже в машине — краснеют скулы, но при этом он продолжает буравить Антона тяжёлым взглядом, желая услышать всю историю целиком. — Поэтому на следующий день ты начал извиняться, — бубнит он после тихого покашливания, стараясь незаметно справиться с незваным возбуждением. — Ну потому что, блин, да? Я протрезвел и понял, что мои чувства ко взрослому тебе никуда не делись, а просто немного затуманились алкашкой и охуенным тобой, но мелким. Ты не представляешь, как меня колдоёбило, это ж пизда. Ну и тогда я подумал, что со взрослым мне всё равно ничё ж, наверно, не светит… Поэтому, хули нет, если да — надо попробовать подкатить к мелкому, который тоже, вроде как, проявил интерес… Я ж не выдумал же? Тогда в квеструме и в клубешнике, мне показалось… Я ж в гости не просто так припёрся, прогуливая пары. — И ты совсем не догадался, даже когда прочитал, что именно я искал в интернете? Про всех этих знахарок и прочих ведьм? — Слушай, ну нет… Ну смотри, давай начистоту: если бы такая хуйня — все эти биббиди-боббиди-бу, я имею в виду — случилась не с тобой, а с кем-то из твоих знакомых, ты бы поверил? Да даже со мной, к примеру. Ты бы вообще задумался о том, что такое в жизни бывает? Что ты можешь по щучьему велению и по своему хотению сделать кого-то моложе или старше? Он понимает, к чему клонит Антон, хмурится и мотает головой, затем кивает, подтверждая: — Нет, не поверил бы. — Ну вот. Типа мне рил было легче согласиться с тем, что ты «из этих» — я, кстати, имел в виду всяких там шаманов-извращенцев и участников «Битвы экстрасенсов», а не девственников, но не суть — чем с тем, что ты стал на двадцать лет моложе просто потому, что я этого захотел. Тут тогда хотя бы объяснение было б — ты чокнутый. А так получалось бы, что чокнутый скорее я сам. Арсений несильно бьёт Антона в плечо, выражая своё недовольство насчёт чокнутого, а тот лишь тихо хихикает и, поймав его руку за запястье, притягивает к себе и целует тыльную сторону ладони. Как королеве — хмыкает Арсений мысленно, вспоминая слова Егора. Ладно, чего уж там, оба они чокнутые — сидят вон, обсуждают дичь какую-то несусветную, в которую сами едва верят. Поэтому Арсений быстро успокаивается и кивает, чтобы Антон продолжал: — Давай дальше, чокнутый мой. — Ну я тип пытался сопоставить, конеш — сидел на работе и втыкал в стену, когда заездов не было — но ты так ловко импровизировал со всеми этими историями, что я, ну, повёлся на всё, как нищенка на пять тыщ. И мне было хорошо с мелкоарсом, как, мне казалось, никогда не будет со взрослым. Потому что, знаешь ли, я и раньше надеялся, что это всё подростковая влюблённость — ну тип много ж кто ловит временный краш в горячих родителей своих друзей? Я так думаю… И я думал, что меня попустит, но не-е-ет. Я типа не надеялся на «нас» всерьёз, ведь между нами типа пропасть и всё такое… Антон заметно грустнеет — голос его ломается на последнем предложении. А его слова задевают в Арсении ту самую болючую и туго сжатую пружину, которую он столько времени холил, лелеял и взращивал своими страданиями и точно такими же мыслями о том, что между ним с Антоном культурная пропасть, причём дело не только в возрасте — они совершенно разные во всём. Поэтому сейчас слышать свои же мысли от любимого человека — всё равно, что ковырять незажившую рану — больновато, неприятно. Но ответить нечем. Правда иногда бывает такой вредной и колючей. — Ты, наверно, думаешь, что я тупой совсем, раз сразу не догадался. Всё ведь очевидно было? — Антон понуро опускает голову, отпускает руку Арсения и пялится в столешницу. От этого у Арсения всё внутри скукоживается, как изюм — ему не нравится такая резкая смена настроения. — Я так никогда не думал, Антон. — Он тянется к нему и гладит по макушке, перемещает ладонь на его щёку, так что Антон прикрывает глаза и ластится как кот, едва не начиная мурлыкать. Разумеется, он так никогда не думал, ведь и сам — тот ещё тормоз, до которого дошло, что Антон влюблён в него-взрослого, только спустя дохуя времени. И что он сделал, когда-таки дошло? Вот именно, ничего. Он тоже отказывался воспринимать очевидные вещи. — Ты же всё равно понял в итоге?.. Пусть пока не очень верится в сказанное, но и не верить получается с трудом, ведь факты налицо, на лице и на теле. К тому же, Антон прав — будь Арсений на его месте, он бы тоже не смог просто так с ходу представить, что подобные превращения возможны. Да даже несмотря на то, сколько дичи они с Егором прочитали про всякие реинкарнации и вызовы духов, и на то, что Арсений сам подвергся этой магии-мистике-хуистике, ему до сих пор непонятно, как подобное вообще возможно. Поэтому он бы вряд ли срастил всё. И тоже бы искал логичную, обоснованную и осмысленную причину всему происходящему. Он ведь и искал — но так и не нашёл. ― Знаешь, когда? — не открывая глаз, отзывается Антон. Он поворачивается и оставляет короткий поцелуй на ладони Арсения, как тогда, в лифте. Сердце от этого делает кульбит. — Только когда рассказал тебе в парке эту историю с обоссыхой-ведьмой. Меня тогда та-а-ак жойска переклинило! Я ведь поцеловал мелкого Арса, и подумал, что, ну, всё сходится? Бред, конечно, всё ещё, но сходится! Я так охуел, когда понял, что ты — это ты, ну в смысле взрослый. Потому и свалил тогда — переварить… Арсения этими словами как по лицу ссаной тряпкой ебашит: он прекрасно помнит тот недопоцелуй, когда он даже сообразить ничего не успел, а Антон сбежал, будто обжёгшись. И теперь то его поведение действительно кажется оправданным, пусть всё ещё сложно поместить сказанное в голове. — Не раньше? — уточняет он аккуратно, высвобождая руку. Он боится спугнуть разговорившегося Антона. — Я думал, естессна, что, мало ли, такое возможно, когда увидел тебя с Егором в клубе тогда — он же явно что-то понял раньше меня, да? И потом, помнишь наш спарринг?.. Но я не сращивал никак. Потому что, повторюсь, чот по уши въебался в тебя-мелкого, задвинув взрослого и то, что у нас всё равно ничё не получится, на задний план. — Но почему ты тогда не поддавался мне-мелкому? Сам говоришь, что хотел подкатить, но… Я ведь пытался тебя поцеловать — и не раз — а ты убегал от меня, как от прокажённого! — Блин, да я зассал, окей? Чёрт, да как объяснить-та… Я первые две недели места себе не находил и думал, чё мне с этим всем делать, потому что: «А-а-а-а! Как это вообще возможно любить двух человек одновременно?». — Он размахивает в воздухе руками, изображая панику, и это вызывает у Арсения нервную усмешку. — У меня это в башке не укладывалось. Я столько начитался всякого про полиаморию, сколько не читал в жизни. Да я вообще только благодаря этому всему узнал про такое явление! Не то чтобы меня попустило после этого, конечно. Я типа не мог своего внутреннего э-э-э-м, как его назвать-то… — Зверя? — Ласкового и нежного зверя, ага. Да не. По-другому… Ща сформулируюсь… или нет. Ну, если коротко, то я пиздец, какой верный, шоб ты знал. И типа даже тот факт, что я смог влюбиться в мелкоарса, — да, влюбиться, да, за пару недель, — в то время, как давно уже люблю взрослого, меня изнутри просто разрывал. Да даж несмотря на то, что я смирился, что со взрослым мне ничё не светит, я всё равно думал, что я типа… изменяю?.. Тебе? Сам себе? Хэ-зэ, как это объяснить, короче. Я долбоёб, наверно. — Прекрати так себя называть! — злится Арсений, хмурясь. — Ну и поэтому, наверно, я и не мог себя типа «отпустить» и позволить себе тебя хотя бы поцеловать. Хоть и думал о том, что мол: а вдруг? Вдруг это правда тот же Арс? Вдруг такое в самом деле возможно? Вдруг бог есть, вдруг, не знаю, теория заговора правда существует? Вдруг, Летающий Макаронный Монстр — на самом деле не выдумка? — Ну ты вспомнил, конечно… — фыркает Арсений. — Поэтому тогда в парке я вроде как осмелился — типа ура, взял яйца в кулак, задвинул подальше эти свои загоны дурацкие и ревность к собственной верности. И поцеловал… — И сразу в тот же момент понял? — Прикинь? У меня в башке, как в фильме, флешбеками и тот разговор с этой гостьей пролетел, и все твои рассказы, и знахарки эти твои, и «Из тринадцати в тридцать», и про девственность и прошлый век разговор наш. И ещё то, что Кот несколько раз запинался и называл тебя «мой па-а-а… Арс» — я сперва вообще думал, что он имеет в виду «парень»! Прикинь, насколько мне вся эта хуйня мозги перепутала? С каждым новым словом Антона уровень охуевания в Арсении поднимается всё выше, замещая собой злость и негодование за то, что не рассказал всё сразу. Он молча поднимается на ноги, пытаясь уложить в голове услышанное: всё это, несмотря на то, что звучит полнейшим бредом, настолько слаженно и складно, что просто не может не быть правдой. Или же ЛММ и теория заговора действительно существуют. И вообще они в Матрице. А где тогда его таблетки и прикольный чернокожий чел в чёрном плаще? Потянувшись за новой сигаретой, Арсений предлагает и Антону, но тот мотает головой и наблюдает за тем, как он трясущимися руками пытается прикурить. Когда у него ничего не выходит, Антон просто молча вынимает из его руки зажигалку и в два щелчка поджигает сигарету, неотрывно при этом глядя в глаза. ― Дальше? ― выдыхает Арсений, на секунду теряясь в облаке дыма. ― Дальше… — Антон явно вспоминает, теребя теперь зажигалку в длинных пальцах. — Я когда словился наконец и срастил это в своей голове, то хотел сразу же тебе всё рассказать, объяснить и, может, даже показать? Я ведь даже запланировал поездку эту в тот комплекс, чтобы там признаться! Типа хоба, смотри как могу! С днём рождения! Но… опять застремался сказать прямо… Целовал тебя тогда в бассейне и думал, что ты меня возненавидишь тут же, если расскажу, что я такое с тобой сделал. И всё, что мы с мелкоарсом пережили, на хуй пойдёт на помойку… Антон снова озвучивает мысли Арсения, и это опять неприятно скребёт по сердцу. Но он не перебивает, слушает внимательно и, сев обратно на стул, лишь переплетает с Антоном пальцы свободной от сигареты руки, показывая — он здесь, пока не собирается сваливать, даже несмотря на то, что история с каждой секундой становится всё более абсурдной, хотя кажется, что абсурдней некуда. — То есть тогда ты уже знал точно. ― Арсений лишь звучит уверенно, но на самом деле он в ахуе и попросту не знает, что ещё сказать. — Я… да, наверно. В твой день рождения я уже прям уверился, что ты — это ты… скорее всего… Ну и решил проверить, на что способен и как далеко это может зайти. Но потом мы попали за решётку, и было не до того совсем — я так перенервничал, пиздец просто! А после, уже дома, я не смог всё испортить до, поэтому испортил после. На самом деле, всё было опять чисто случайно! Я типа… ну мне было так кайфово с мелкоарсом, я и представил, как было бы круто проснуться с тобой-настоящим, взрослым, и вот… начудил, получается. Но ты проснулся раньше! И сбежал. Я типа тогда так охуел, что ничё, кроме «Какого хуя?» из себя не смог выдавить. ― Ты не разговаривал с мелким-мной почти неделю. ― Я испугался, понятно? Не только тебе тут страшно было в этом всём болтаться! Я, между прочим, тоже обосрался, когда понял, что да — всё-таки смог вернуть тебя обратно! Типа одно дело, когда ты просто думаешь и предполагаешь, что можешь такое сотворить, а другое — когда всё действительно случается, по-всамделишному! Я в такой отказ ушёл, пиздец! Бухал все выходные, а потом долго тупил, думая, что делать и как тебе рассказать, чтоб без жертв обойтись. — Но… ты был у нас в гостях, мог бы… — Был, и чё? Я ведь… же даже ни разу не соврал, что рад тебя видеть!.. Ну, типа взрослым. Бля, да ну камон, я решил, что если скажу всё — то ты меня прибьёшь на месте, и всё тут. И никогда не захочешь больше видеть. Ты тогда и так запретил мне подходить близко к горячим и колюще-режущим вещам в вашем доме! Я и прикинул, что если расскажу тебе «страшную тайну», то мне вообще нельзя будет даже к дому твоему приближаться, и с Котом общаться. Ну и я чёт хотел типа наедине, не при нём… ― Ладно. — Голос ломается даже на таком коротком слове. Арсений кивает. — Давай дальше. — Дальше… А! Дальше начался жойский завал и на работе, и в унике, и у меня времени не было не то, что подумать и разобраться в ситуации, но и поспать нормально. А она ведь вернулась тогда в отель — ведьма эта. И история с ней повторилась почти точь-в-точь. Но наутро она спросила меня, получилось ли то, что я загадывал ещё в прошлый раз! Тогда я точно понял: либо это всё по-настоящему, и я себе ничё не выдумал, либо и она, и я сошли с ума. Но с ума ведь поодиночке сходят, да? Спрашивал у неё, как так-то? Но она только загадочно улыбалась и молчала, будь она… здорова. Ну и когда ты позвал меня к себе отдохнуть, я подумал, вот он ― шанс! Я ведь даже начал про неё рассказывать — про ведьму-то… но… но когда понял, что щас могу всё сломать своими откровениями, не стал. Ты тогда ушёл в комнату, оставив меня спать, но я не спал, блин, я думал, как начать этот дебильный разговор! — Антон хватается за его руку и жалобно смотрит в глаза. Арсений замирает на несколько секунд, и только после его короткого кивка Антон смелеет и продолжает: — Я даже трусы эти достал, чтобы показать и спросить, типа ничего не напоминает? Лежал тут, как дебил, ворочался, думал, может, напоследок вздрочнуть и мозги прочистить. Но… Но не смог — перенервничал. А когда осмелился встать и подошёл к двери… Напряжение Арсения не остаётся незамеченным: Антон смотрит на него так красноречиво, что становится понятно ― он слышал, чем Арсений занимался тогда за закрытыми дверями комнаты. Это могло бы смутить, если бы шок не превалировал над остальными эмоциями. ― Ты всё-таки проверял меня… ― говорит он глухо. Осознание это приходит вместе с воспоминаниями: тогдашними словами Антона, его пронзительными взглядами, его намёками и действиями. Арсений ведь уже тогда предположил, что Антон не просто так темнит со всеми этими фразами, которые говорил сперва мелкому Арсу, а потом повторял ему-взрослому. Но тогда в это верилось с трудом, а сейчас, оказывается, лучше бы он срастил и всё-таки поверил. ― Да-а-а, прости… — тянет Антон, щекотно водя пальцем по ладони Арсения, как будто собираясь приговаривать про «Сороку-ворону». — Но я даже скорее себя проверял, что ли. Мне нужно было точно знать, что крышечка на месте, и я не ебанулся в край. И ты — это правда ты, а не плод моего воображения. ― Но? ― Но опять подумал, что если скажу — испорчу всё к чёртовой матери! Я, блядь, столько, сколько за эти два месяца, не думал за все двадцать лет жизни! — Тоже всё порешал за всех. Датс ма бой. — Бли-и-ин. Ну блин. Ну да, получается. Но ты сам представь только — как вообще можно начать такой разговор? Привет, Арсений, я, кажется, знаю, почему ты превращаешься в себя-малолетку — это всё делаю я, прост у меня какая-то чакра в очке открылась, а открыла мне её одна случайная ведьма. Но я делаю всё по-крысятски, потому что у меня слишком маленькие яйца, чтобы сказать тебе об этом нормально и по-человечески. — Антон кривляется, а Арсений не удерживается от улыбки. — Нормальные у тебя яйца. — Он хочет добавить ещё что-нибудь про собственный рот, и что они идеально туда помещаются, но вовремя затыкается. — Да ну я ж не об этом… — Антон краснеет, тяжко вздыхая. — Не об этом. — Мне было очень хорошо с тобой — с любым тобой! — и хотелось продлить тогдашний момент и не портить его идиотской правдой, которая может всё только сломать. Я подумал… может, и так выйдет?.. Как переобулся, а? Ну, вдруг, у меня — у нас с тобой-взрослым — всё-таки может получиться? И типа я же делал намёки, пытался как-то подтолкнуть тебя к тому, чтобы ты сам рассказал мне… Потому что я сам никак не мог. — А как ты это себе представлял? Думаешь, мой вариант был бы менее идиотским? Привет, Антон, я в два раза тебя старше и я отец твоего друга, но я вот уже два года дрочу на тебя, и поэтому чувствую себя грёбанным извращенцем! Зато теперь я каким-то неебическим образом стал твоим ровесником и могу позволить себе дрочить на тебя без загонов, что у нас шестнадцать лет разница в возрасте, ву-ху-у! Потрахаемся? — Да пиздец, на хуй, блядь, — уныло констатирует Антон, а затем удивлённо смотрит Арсению в глаза. — Стоп, что? Ты сказал два года? — Э-э-эм… Да? Сказал? — Ебать, пиздец. То есть… Ты уже два года меня… на меня… а я тебя… бля. Мы долбоёбы, получается? — Не без этого, получается. — Охуеть. Это ж ещё можно было два года назад тебя завалить? — Антон нервно хихикает, чешет затылок и выглядит так ошарашенно и забавно, что Арсений не выдерживает — хмыкает. — Эу-эу, не преувеличивай, — закатывает он глаза, думая о том, что поговори они начистоту раньше, возможно, да, так бы и было. — Но ладно… Мы оба хороши. Ты боялся, что я тебя осужу за то, что со мной все эти «дворцовые перевороты» делаешь ты. А я — что между нами всё кончится, если ты узнаешь, что я-мелкий — это я-взрослый. У меня, блин, вагон комплексов, загонов и сын. А ты молодой парень, которому я буду только обузой… — Да ну бля, камон, я никогда о тебе так не думал! Ты глупости тут не говори давай! — Может, я утрирую… — Ещё как утрируешь, ну… Но к слову о Коте… мне было так стыдно перед ним тоже! Типа — ну чё я за друг-то такой, получается? Пришёл и собрался увести из семьи папку… Да такое только в тупых комедийных фильмах типа «Пирога» возможно, мне кажется… — Я… тоже переживаю за него и его реакцию, — соглашается Арсений. — Но он умный мальчик. Слишком умный — умнее меня. Он… поймёт… Да уже понял: он же и сам мне втык давал несколько раз, чтобы я тебе признался. — Правда? — Угу. Говорил, что хоть ему пока сложно осознать это вот всё — ну, то что я его батя, а ты друг, и всё вот это… наше. Но он хочет нам счастья. — Он у нас… такой… хороший… — Арсения прям размазывает от этого «у нас» — он растекается в улыбке, а Антон внезапно шмыгает носом, как будто собираясь начать плакать. К такому Арсений точно не готов! Но никаких рыданий не происходит, и в следующую секунду Антон попросту громко чихает, едва успевая прикрыться рукой — до Арсения всё равно долетает несколько брызг слюней. — Бля, прости-и-и. Правду говорю прост. — Продолжай. — Арсений медленно поднимается на ноги и тянется за бумажными полотенцами, стоящими на тумбе рядом с холодильником. Попутно он поправляет на дверце сползший магнитик с игривой надписью «I-heart-Amsterdam». Протянув Антону бумажные полотенца, он вытирает лицо и ловит себя на мысли, что ему даже ни капельки не противно — это он настолько преисполнился в познании или просто настолько сильно Антона любит? — Ну чё, я ж на день рождения тебя звал изо всех сил, чтобы уж точно ни ты, ни я не отвертелись, и чтоб рассказать всё. — Тщательно высморкавшись, продолжает Антон. — Но я подумал: нах слишком долго ждать? Я ж весь изведусь! Поэтому решил, что надо раньше… Пан или пропан… Или как там? — Пропал. — Не суть, короче. Я, вроде как, собрался с духом — пришёл! Но сперва был сбит с толку вибратором твоим — ой, сколько у меня мыслей на его счёт было, ты б знал, да и до сих пор есть… — а потом оказалось, что вы тут зависали с Егором, и я, ну, передумал говорить… ― Передумал, — фыркает Арсений недовольно. ― Не тебе меня осуждать! Я хотел, правда, но подумал, что если не скажу, так будет лучше. Да и откуда я знаю, что у вас там… с ним. Особенно после того, как мелкоарс подтвердил, что раньше-то у вас уже было. Я ревновал и решил, что совсем тут не к месту. ― Между мной и Егором давно ничего нет. — Арсений уже говорил эти слова Косте, пришло время припечатать их и для Антона. ― Но я же этого не знал. Потому и ушёл. ― Антон звучит так подавлено и виновато, что у Арсения сердце щемит: он шагает к нему и кладёт руку на макушку, привычным жестом зарываясь в кудри и перебирая их пальцами. Антон, недолго думая, обхватывает Арсения за талию, притягивает к себе и утыкается носом в голый живот, щекоча дыханием кожу. Какой-то театр абсурда, да и только — думает Арсений невесело. Чем дальше в лес — тем сложнее и тупее ситуация. ― А в твой день рождения… В лифте… — напоминает он тихо. ― Я тогда сказал, типа соскучился по мелкому Арсу? Я не то имел в виду… то есть, то, но в смысле я скучал по тому, что было между нами. Ну пойми меня правильно… Блин, это звучит, будто вы с ним разные люди? ― Нет… — мотает головой Арсений, но потом добавляет: — Да. Но я тоже воспринимаю его другим человеком. — И мы же тогда с Егором остались досиживать, когда все рассосались спать, я ж ему рассказал… ― Егор в курсе, что это всё ты? ― Нет, не так в лоб, но он выпытал у меня, что я в курсе, что ты это ты… ― Ну охуеть теперь! ― Из-за этой новости Арсений снова начинает злиться, и он уже собирается возмутиться, но Антон ненавязчиво начинает кружить лёгкими поцелуями вокруг пупка, двигается вниз, до пояса лёгких домашних штанов, и обратно, и это немного расслабляет. Хоть и не делает ситуацию легче. ― Прости-и-и, — тянет Антон жалобно. — Я попросил его ничего тебе не говорить, я ведь сам хотел, совсем сам… Я даже почти раскололся… в тот момент, когда ты меня в сортире нашёл бухущего. В любви признался даже… — Ты помнишь… — Всё я помню… Я даже помню, как перепугался, что ты меня неправильно поймёшь… — И добавил, что и Костю тоже любишь. — И добавил. Да… — Но почему ты тогда опять превратил меня в подростка вместо того, чтобы уже, наконец, рассказать? ― Да ну бли-и-ин. Ну потому что позавчерашняя ночь в палатках и вообще наша эта поездка… я понял, что тебя это напрягает — я ж видел! И так и не смог сказать словами через рот. Я пытался как-то подползти к тебе взрослому столько раз, но у меня это не получалось? Типа, совсем? И до ДэРэ, и во время, и у костра — ты же помнишь мой вопрос тогда? — и после, уже в машине. Я подумал, что если верну мелкоарса, с ним будет поговорить легче и проще! И мне, и тебе самому. Так ведь оно и есть? Арсений вспоминает всё: и то, что происходило с мелким Арсом, когда он «ещё был здесь», и их с Антоном весьма откровенные переписки с «молодого» аккаунта, и что Антон вечно, то и дело, намекал на него-взрослого, когда не намекал на секс, а Арсений попросту игнорировал обе эти темы. И даже тогда — в обезличенной форме — да, ему действительно было легче общаться с Антоном, когда он был… не собой. ― Тебя тоже по-прежнему напрягает то, что я старше? — интересуется он вкрадчиво, стараясь, чтобы голос не звучал отчаянно и сломлено. ― Да ну нет же! — Антон поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Я же уже говорил сегодня, что меня не волнует твой возраст и твоё тело… в смысле, тело волнует, ещё как: я себе чуть руки до мозолей не сдрочил, но смысл не в том! Сначала да, напрягало, но только потому, что ты сам закрывался каждый раз, когда я пытался проявлять внимание и инициативу… А мелким ты, ну, позволял больше. И меня бесит, что тебя это всё ещё ебёт. — Ну что-то ведь меня должно ебать — если не ты, значит эта хуйня, — хмыкает Арсений — Антон в отместку несильно щипает его за бок, так что он аж шипит. Он не может не признать, что и здесь Антон снова прав, но и подтверждать вслух ничего не собирается — это было бы слишком лёгким признанием поражения. Он лишь вздыхает, смотрит на кудрявую макушку Антона, вновь уткнувшегося носом ему в живот, и, перекинув ногу через его колени, опускается сверху — лицом к лицу. Всё это — магия, ведьма-обоссыха, превращения и суперспособности — слишком сложно для понимания и по-прежнему кажется нереальным. Но воспоминания одно за другим складываются вместе со словами Антона как картинка пазла, и это одновременно бьёт под дых, но вместе с тем и ласково укрывает одеялом реальности: умещает всё на свои места и расставляет все точки над нужными буквами. Они ведь оба дураки, раз столько времени тупили и не рассказывали друг другу важных вещей. Возможно, они могли бы раздуплиться раньше, до того, как эти абракадабры начали происходить, и по-взрослому всё обсудить, но куда им без припизднутых историй? Пусть всё ещё пытается осмыслить дикую правду, но Арсений очень рад, что Антон не стал рубить с плеча и раскрыл свой секрет именно сейчас, когда они оказались к этому морально готовы. Поэтому, сидя на Антоновых коленях и гладя его по голове, плечам и спине, Арсений думает, что лучшего времени быть не могло. А ещё, что он безумно Антона любит. Эта мысль, как никогда сильно, греет его изнутри. ― Ты зол на меня? ― убито спрашивает Антон, и его хочется пожалеть, приласкать и никогда никуда не отпускать, что Арсений и собирается делать ближайшие пару тысячелетий. — За то, что не сказал раньше. ― Я не зол. Просто в ахуе. Надо переварить… — Я тебя очень сильно люблю. Я не хотел всё испортить и потерять тебя насовсем. — Антон трётся носом о шею Арсения, и это немного щекотно, о чём он и сообщает и игриво кусает Антона за бровь. Тот хмыкает и ощутимо расслабляется в его объятьях. Они молчат какое-то время. Арсений смотрит в стену, где висели часы, и тут его собственные внутренние шестерёнки начинают активно крутиться — он не может не спросить: ― Так часы ты, получается, не заколдовывал? ― Чё? — недоумевает Антон, поднимая голову. ― Ну я рассказывал: они останавливались и начинали идти каждый раз, когда ты… чудил. ― А! Я не знаю? Может, прост совпадение? Сейчас же ты в своём теле, а часы не идут… ― Мы не можем этого знать — Егор увёз их на свалку. ― А-а-а… Тогда не знаю? Арсений ещё немного молчит, обдумывает и эту мысль, которая кажется такой мелкой и несущественной по сравнению с тем, что он только что услышал, и что надо бы расставить по полочкам в голове. Но в следующую минуту он склоняет голову набок и смотрит на Антона пристально и с любопытством: ― А ты, получается, в любой момент так можешь? ― Похоже, да. Сейчас же сработало… — И сколько угодно раз? — Э-э-э. Я не проверял, есть ли у этого… этой магии лимит. А что? Тебе не хочется быть собой? Сейчас, когда мы вроде выяснили, что всё… ну, норм? Норм же всё? ― Антон становится прямо олицетворением умилённого эмодзи с большими глазами, и Арсений наконец улыбается, наклоняется и трётся носом о его нос, а пальцами почёсывает затылок. ― Всё норм. Честно. Просто думаю, как это можно использовать… ― М-м-м. Мне нравится ход ваших мыслей, Арсений Сергеевич. ― Знаешь, а мне начинает нравиться то, что ты зовёшь меня на «вы». Антон играет бровями, оглаживая Арсеньеву поясницу. Приятно. Хочется продлить этот момент на неопределённое время. — А у тебя это только со мной так получается? — Э-э-эм. Не знаю, а ты хочешь проверить? Не дожидаясь ответа, Антон кладёт руку ему на затылок и притягивает к себе, чтобы поцеловать в губы. Арсений с готовностью и немалым энтузиазмом отвечает, тут же просовывая язык в чужой рот. Это их первый поцелуй в «нормальном теле», и Арсению думалось, что он не должен ощущаться как-то по-другому, но он ощущается, словно только так и должно было быть изначально: ярко, пылко и правильно. Эмоции и любовь буквально распирают грудную клетку, сердце клокочет как бешеное, дыхание сбивается, и Арсений чувствует себя… хорошо? Наверное, так и ощущается счастье. Целуются и целуются они, пока в лёгких не заканчивается воздух, а губы не припухают и не начинают побаливать, но это приятная боль, гораздо приятнее всех душевных терзаний Арсения. Если бы было можно, он бы так и продолжал сидеть на коленях Антона, обнимал его и целовал часами напролёт, но суровая реальность, о которой тот вспоминает, грустно вздыхая, подкрадывается как хищник к жертве: ― Так не хочется от вас уезжать. — Антон откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. ― Так не уезжай, я же не гоню. — Арсений мягко гладит его затылок, другую руку размещая на груди, где заполошно бьётся сердце. ― Завтра на работу, вставать рано, а я во вчерашней одежде. Вряд ли мне обрадуются, если припрусь в футболке, пахнущей костром. ― Я же обрадовался. ― О-о-о да, я заценил! Мы можем… ещё раз, по-быстрому, а? ― Антон открывает глаза и снова играет бровями. Покачав головой и чмокнув его в нос, Арсений нехотя поднимается с его колен. ― Я не прощу себе, если ты будешь завтра разбитый и невыспавшийся. ― Но оно того будет стоить! ― Поезжай, а после работы приезжай ко мне. ― Но у меня опя-а-ать начинается ебалда-а-а — ближайшие дни прям завал сутки-сутки. Только и буду успевать пить энергосы и зажёвывать их кофе и сигаретами. — Антон надувает губу. — Значит, приезжай когда ебалда закончится. Я буду тебя ждать. И никуда не денусь. — Правда? ― Ты сам говорил — у нас есть куча времени, нам не обязательно торопиться. — Но жизнь так коротка, Арсе-е-ений! А вдруг на нас сегодня-завтра упадёт метеорит? Или меня загрызёт бешеная собака? А вдру-у-у-уг Аннушка уже разлила масло? — Антон делает большие и страшные глаза, отчего Арсений смеётся. — Антон, не драматизируй. — За это самому себе хочется дать леща, потому что это вообще-то Арсений — королева драмы, и это ему бы не драматизировать почём зря. — Всё с тобой будет хорошо. Тебе действительно надо отдохнуть после таких насыщенных выходных. Да и мне не помешало бы: это тело не молодо, два оргазма за день ― я уже вымотан. Он, конечно, преувеличивает, и правда мог бы ещё пару раз, но не сегодня. Ему в самом деле нужно осмыслить всё произошедшее. ― Во-первых, охуенное тело, между прочим! — Антон трепетно проводит пальцами по ключице Арсения к соску и нажимает на него, как на кнопку. — Во-вторых, мы можем это легко исправить! ― Глаза его задорно загораются, но Арсений лишь улыбается. — А в-третьих, что такое два оргазма? Хочу заставлять тебя кончать, пока не вырубишься от усталости… Арсений давит в себе стон и ощущение того, как слова Антона отдаются внизу живота томящим возбуждением. ― Езжай, а я буду тебя ждать. Ожидание ведь только усиливает желание. К тому же, я не хочу, чтобы наш настоящий, — специально выделив это слово, Арсений наклоняет голову вбок, — первый раз случился впопыхах. ― Ой как красиво-о-о-о… ― тянет Антон довольно, тоже поднимаясь на ноги и разминая плечи. ― Я думал, ты скажешь «как пафосно» или «как сопливо»! ― И это тоже, — согласно отзывается он. — Точно дождёшься? И не будешь загоняться и думать, что это всё неправильно, что мы поступили глупо и всё такое прочее? ― Будешь нагнетать, жопу откушу, ― угрожает Арсений, вмиг делаясь серьёзным. Антон поднимает руки, сдаваясь, и чуть пятится. ― Всё-всё, молчу! — Он замирает и лукаво смотрит Арсению в глаза. — Поцелуй на удачу? На случай, если Аннушка всё же разлила масло. — Иди уже сюда… Позже той же ночью, уже лёжа одиноко в кровати, Арсений пялится в потолок и обдумывает всё услышанное, сказанное и сделанное за день. И ему… хорошо. В кои-то веки он не загоняется, а думает о случившемся с приятным послевкусием. Это ли не прогресс, это ли не радость? Он уже почти засыпает, когда на телефон приходит сообщение от Антона. Прочитав его, Арсений сначала умиляется, а потом ржёт в подушку. Тот пишет: Антон 1:52 я доехал. жив, цел, орёл. думаю о вас и не могу уснуть буду маяться всю смену! Антон 1:53 А ещё я люблю вас ВРОООООООООООООООООООООООООООООТ ТААААААААААААК!

Арсений 1:53

Как-как?

Антон 1:54 бля ВОТ! ВООООООООООТ!

Арсений 1:54

Ну нет, как именно в рот ты меня любишь? ))

Антон 1:55 блин ничо не могу придумать кроме очевидного сейчас ПАЛЬЦАМИ!!! Арсений отправляет ржущий эмодзи и палец вверх, а затем приписывает, что точно так же любит Антона. В рот. Пальцами. И не только.

+++

— И чё, получается, прям поговорили? — Угу. — Прям словами поговорили? — Да. — Прям и всё решилось хорошо? Никто никого не ненавидит? Все счастливы? — Так и есть. — Сколько говорили? — Кажется, полгода. Но по факту… минут двадцать? — Арс? — М-м-м? — Прости, но ты долбоёб конченый, вот что я тебе скажу. Арсений недовольно кривится и закатывает глаза, а Егор ржёт, сворачивая свой автомобиль к стоянке больницы. Они приехали забирать Костю, которого уже выписали из стационара и отправили долечиваться с его ногой дома. Врачи сделали хорошие прогнозы и сказали, что сотрясение никаких побочек не дало, так что смысла задерживать пациента в больнице больше нет. Костя, завидев их ещё издалека, угрожающе машет им больничным костылём, выданным специально, чтобы он доковылял самостоятельно до трансфера, любезно предоставленного Егором. Арсений коварно думает, что теперь будет звать сына Костыль, а не Костя. — Чё вы так долго-та? — бухтит тот, когда Арсений выходит из машины и помогает ему разместиться на переднем сиденье. — Пробки же, — удивляется Егор. Арсений мысленно фыркает, потому что пока ждал приезда Егора, писал по работе про анальные плаги. На дорогах пробок было и то меньше, чем в статье. — Да я не про сегодня, я про вообще! Меня достало лежать в больнице! — Ты пробыл тут всего пять дней, — усмехается Арсений. — Не всего, а целых пять! Тут ужасно кормят, нечего делать и вообще я хочу домой. — А вот нечего было… — Он уже собирается прочитать сыну очередную лекцию о небезопасности байков, но ловит его жалобный взгляд и просто вздыхает, ерошит его волосы и закрывает двери машины. — Поехали домой. — А мы закажем пиццу? — уточняет сын требовательно. — Закажем. — И посмотрим какую-нибудь лютую хрень по ящику? — Посмотрим. — А мне полагается какая-то моральная компенсация за то, что ты опять ты, хотя ещё пару дней назад был не ты? Егор фыркает, смотрит на Арсения через зеркало заднего вида и вздёргивает брови, мол — и что скажешь? Арсений вздыхает и устало трёт переносицу. — Какую компенсацию ты хочешь? — Чтобы ты рассказал, что опять случилось! Я имею право знать! Я пострадавшая во всех смыслах сторона! — Давай доедем до дома, а потом мы тебе всё объясним, хорошо? — Мы-ы-ы? — недоверчиво тянет Костя, поворачивая голову к Егору. — Я тут вообще ни при чём, я всего лишь водитель, — фыркает тот в ответ. Дома Костю ждёт сюрприз в виде растяжки «Welcome home» над телевизором, торта с надписью «Это мальчик!» и Эда и Антона, сидящих на диване в гостиной и играющих в «Мортал Комбат». Антон, судя по всему, побеждает, потому что поддаваться он не намерен, а у Эда сломана рука. При виде друзей Костя оживляется и едва ли не пищит, собираясь уже чуть ли не вприпрыжку бежать к ним, несмотря на гипс на полноги и на то, что Арсений с Егором играют роль его костылей. — Дарова-а-а больным телепузикам! — подойдя, Антон сперва ерошит Костины волосы, а затем тянется и оставляет короткий поцелуй в уголке губ Арсения. То, каким взглядом провожает этот жест сын, Арсений бы хотел запечатлеть в памяти навечно, но, к сожалению, у него всё-таки никуда никаких микрочипов не вшито, и фотографировать глазами он не умеет. — «Ну охуеть!», проконстатировал Константин, — охуевает сын, хлопая глазами и переводя взгляд от Антона к Арсению и обратно. — А мне вы когда сказать собирались? — Вот сейчас и собирались. Пить-жрать хочешь? — улыбается Антон и, подменив Егора, подхватывает Костю под руку, помогая доковылять до дивана. — На меня не смотри, малой, я сам не в курсе, — качает головой Эд, смещаясь в угол, чтобы освободить больше места. — Да в смысле, вы все тут охуели? Рассказывайте давайте! — не выдерживает Костя, когда все, как ни в чём не бывало, начинают заниматься своими делами — Арсений моет руки в раковине на кухне, Антон открывает коробки с ароматной пиццей, Егор вроде как порывается незаметно свалить, но его не отпускают, в три голоса — Эд, Антон и Арсений — требуют остаться. — Надо будет пуфики купить, — замечает Арсений, присаживаясь на пол прямо на ковёр рядом с невысоким журнальным столиком. Антон присаживается с ним плечом к плечу, а Егор — напротив. — Или кресла-груши. — Или просто кресла. А чё? Удобно ж? — предлагает Антон, протягивая по куску пиццы сперва Косте, потом Эду. — Так, блядь, вы так и будете продолжать издеваться? — чуть ли не истерит сын, а Арсений, вздохнув, прячет улыбку в банке пива, которую ему протянул Егор. — Я на вас в суд подам, слышите? — Да не кипишуй, мелкий, дай им насладиться моментом. Не видишь, их самих разрывает? — в противовес спокойно осаждает Костю Эд. И он прав, как никто — Арсения буквально распирает начать разговор и объяснить сыну всё, как есть. Он бросает взгляд на Антона, тот молча кивает и смотрит на недовольно пыхтящего Костю. — Короче, дело было так… Следующие минут десять Арсений и Антон то прерывая, то дополняя друг друга, рассказывают их дебильную историю — разумеется, умалчивая о некоторых пикантных моментах — и ловят то охуевшие, то понимающие, то снова недоумевающие взгляды. От Егора, Эда и — самого ошарашенного из них — Кости комментарии летят один другого краше и матернее. А к концу их рассказа Арсений просто кладёт голову на плечо Антона, а тот, улыбнувшись, целует его в макушку. Тепло, уютно и хорошо. Но… «Ну и пиздец» — «Ну и охуеть» — «Ну и долбоёбы», — одновременно говорят Костя, Эд и Егор. — Ты как вообще? — Арсений обеспокоенно смотрит на сына, пытаясь разобрать его реакцию на всё сказанное и произошедшее. У Арсения было достаточно времени, чтобы переварить это и наедине с собой, и по телефону с вымотанным работой Антоном. Да даже несколько минут в машине с Егором дали плоды и помогли рассортировать всё как следует. А у Кости, по сути, есть только сейчас: на него они с Антоном информацию вылили буквально как ушат воды. Так что если сын скажет, что ему нужно время подумать, Арсений будет обязан его предоставить, потому что иначе, что он за родитель такой поганый? Тот, конечно, сам неоднократно говорил, что надеется на подобный исход событий, и что они с Антоном должны сойтись, раз уж давно любят друг друга. Но в то же время его и напрягало то, что Антон его друг, а Арсений всё-таки отец. И сейчас это костью — и даже не сломанной — поперёк горла встаёт. Арсению очень важно знать, как Костя к этому относится. Потому что если плохо, то… он не знает, что будет делать и как с этим разбираться. Но проблемы, думает он, нужно решать по мере их поступления. И, самое главное, не откладывать больше в дальний ящик, надеясь на «когда-нибудь». Потому что порой это «когда-нибудь» не случается вовсе. — Эта чё получается? — Костя сощуривается и скептически оглядывает сперва Антона, затем Арсения, и так пару раз, будто надеется, что ему сейчас скажут, что это всё дебильный розыгрыш. — Мне теперь Антоху мамкой называть придётся? — То, что я сплю с твоим отцом, не делает меня твоей мамкой, Кот, — цитирует Антон старый мем и неловко смеётся, поправляя чёлку. Покачав головой, и ещё пару секунд побуравив Арсения взглядом, сын всё-таки расплывается в широченной улыбке и радостно припечатывает: — Я уж думал, что состарюсь раньше, чем вы до этого дойдёте, придурки. Я рад за вас, ну! — Правда? — Арсений всё же немного недоверчиво смотрит на сына, а тот активно кивает. — Честно-честно! Благословляю и всё такое, что ещё сказать? Только, чур, я сегодня ночую у Эда. Я пока ну, наверно, не готов слушать, как вы трахаетесь за стенкой. Арсений вспыхивает смущением, как красна девица, отзеркаливая Антона, который тоже краснеет и опускает глаза. Про кинутое Костино «пока» Арсений старается даже не думать — он сам никогда не будет готов, чтобы его сын слышал, как они с Антоном занимаются сексом. — Видимо, пить мне пока нельзя, — хмыкает Егор и отставляет ещё не открытую банку пива в сторону.

+++

— На чём мы там остановились? — закрыв входную дверь и обернувшись к Арсению, игриво спрашивает Антон. Костя решил всё-таки оставить «голубков» наедине и уехать к Эду, а Егор с удовольствием согласился ещё раз взять на себя роль водителя. Поэтому сейчас они, наконец, после нескольких дней ебалды на работе Антона, оказываются дома одни. Волнение накатывает, как морской прилив в особую фазу Луны. — Остановились на том, что нужно убрать весь этот срач, помыть посуду, сходить в душ и выспаться? — делая вид, что не понимает намёка, улыбается Арсений и не двигается с места, когда Антон начинает надвигаться на него, как циклон на Средиземное море. — Не, — качает головой он, а когда встаёт вплотную к Арсению, то берёт его руку в свою и тянет к лицу, чтобы поцеловать костяшки. — Не тот список. Но пункт про душ там точно есть. Или ты передумал? — Я не передумал, — шёпотом, чтобы не спугнуть мгновение, говорит Арсений. — А ты? — Какой там. У меня от мыслей о тебе хуй со среды стоит. — О-о-о-о… И что, даже не дрочил ни разу? — Это не особо помогает, знаешь. Арсению отчего-то становится страшно, как не было никогда раньше. Это даже смешно в какой-то степени — он взрослый мужик, а переживает перед сексом, будто это в самом деле его первый раз. Даже несмотря на то, что с Антоном они уже трахались до этого. Дважды. Но оба их раза были как будто не с ним — с другим Арсением. И если обычно это метафора, то учитывая их ситуацию, это самая что ни на есть правда. Они ведь оба определились, что мелкий Арс — это другой человек. Как бы странно это ни было. — Тебе страшно? — будто прочитав его мысли, интересуется Антон. Его за это хочется больно покусать, потому что — ну какого хуя он такой понимающий вообще? Но вместо этого Арсений просто кивает и утыкается носом ему в грудь. — Пиздец. Скажешь, бред полнейший? — Ну-у-у. Не без этого. Но нет, Арсений, нет. Ну нет. Это ж… получается, наш первый раз. А у меня, технически, вообще первый… короче… Бля, да я тоже ссусь страшно, ну. Арсений опускает голову, чтобы проверить и удостовериться, что Антоновы штаны сухие, и тихо хмыкает, когда тот начинает смеяться, как припадочный. — Как ты хочешь? — спрашивает он вкрадчиво, ловя слегка поплывший от выпитого недавно пива взгляд, когда Антон успокаивается и становится серьёзным. — А ты? — Я первый спросил. — А тебе точно не семнадцать? — Щас яйца откушу. — То жопу, то яйца. Хватит съедать меня по кусочкам. — Это я тебе ещё мозг есть не начал! — не без гордости заявляет Арсений и фыркает, когда Антон в отместку тянется и кусает его за нос. — Я хочу… — облизав губы, он встаёт на носочки, чтобы дотянуться до любимых губ, и дышит на них, но пока не целует: — Чтобы ты меня трахнул. — М-м-м… — отзывается Антон тонким скулежом, а потом говорит то, что Арсений никак не ожидает услышать: — А я не хочу. — Чё? В смысле не хочу? Ты охуел? — Тиш-тиш-тиш, нет, не в том смысле! — А в каком ещё смысле? — Арсений не то, что начинает нервничать сильнее, просто охреневает немного. В каком смысле? Хотя до него очень быстро доходит, что Антон имеет в виду, что хочет, наверное, наоборот. Окей, они и так попробуют, но, может, всё же потом, не сегодня? — Я не хочу тебя трахать, Арсений, — кивает тот сдержанно. — Я хочу тебя любить. Ме-е-едленно так. С чувством, с толком и расстановкой. — М-м-м… — Арсений картинно задумывается, стараясь скрыть подлый румянец, заливающий теплом его щёки. — Или это уже перебор? Слишком сопливо? — спохватывается Антон неожиданно и, вдруг схватив Арсения за ягодицу, вжимает в себя изо всех сил. — А так? Р-р-р. — Бля… — Арсений давится вздохом и отвечает хрипло: — И как теперь определиться? — Мы никуда не торопимся, — продолжая наминать его задницу, мурлычет Антон. — Попробуем по-всякому. У нас впереди вся ночь. — У нас впереди вся жизнь. — Окей, я не один перебарщиваю с романтикой, уже хорошо. Он улыбается и наконец целует Арсения, как тому давно хотелось: жарко, жадно, тягуче и со всей любовью, которой больше не стесняется делиться. Арсений отвечает тем же — зарывается в волосы Антона пальцами, жмётся к нему и тихо стонет, когда Антон прикусывает его губы и проталкивает язык ему в рот, обводя кончиком по кромке зубов. Арсению хочется каждый их поцелуй в «родном» теле запоминать и ставить в рамочку на полочку воспоминаний, как фотокарточки, чтобы любоваться ими, снова и снова ощущая невероятное чувство обожания, которое он испытывает к Антону. И замещать ими все неловкие, ненужные, вредные и противные упаднические мысли, которыми он захламил своё сознание за последние несколько лет. — Надо в душ, — с трудом оторвавшись от желанных губ, мямлит Арсений, с улыбкой глядя, как Антон по инерции ещё несколько сантиметров тянется за ним. — Ну так мне тоже, давай вместе, — наивно хлопает тот глазами. — М-м-м. Заманчиво. Но нет. Я пойду первый, мне… дольше. — Я… хочу посмотреть… — Вряд ли. — А-а-арс… — Антон берёт его за руку и целует в ладонь, затем ту же ладонь он прикладывает к щеке и прикрывает глаза. У Арсения сердце от любви щемит, но, покачав головой, он мягко высвобождает руку из Антоновой хватки. — Иди пока… что-нибудь поделай! Я постараюсь быстро. — Ла-а-адно.

+++

Время уже позднее, в комнате царит темнота — лишь настольная лампа рассеивает тёплый тусклый свет, отражающийся от светло-серой стенки. Арсений лежит в кровати и взглядом прожигает дыру в потолке — его всё ещё немного колотит, но это приятное волнение. Он заблаговременно приготовил презервативы и смазку, чтобы не было сложно тянуться за ними в процессе, и положил их под подушку — немного разогреть. Хотя это так не работает, но думать об этом Арсению ничто не мешает. На нём ничего нет — только простыня целомудренно прикрывает голые бёдра и ноги. Немного повозившись в кровати, он думает, как лучше будет встретить Антона, но в итоге сдаётся и просто ложится на спину, прикрывается простынёй и складывает внезапно вспотевшие ладони на животе. Блядь, как покойник, сука, — думает он невесело, снова поднимается и собирается всё же как-то поменять позу: может, лечь-сесть посексуальнее, попривлекательнее, но именно этот момент выбирает Антон, чтобы войти. — Ты такой красивый, — говорит тот с придыханием, глядя на то, как Арсений стоит на колене с отторыпенной в сторону ногой, упершись одной рукой в матрас, а второй придерживая простыню на уровне паха. — Дай угадаю: Человек-паук или Чёрная вдова? — Да бля-я-ядь. — Арсений отчаянно стонет и без сил падает жопой на матрас, поджимая под себя ногу и опуская голову. — Ну ты чего? Охуенно же было! Меня так ещё никто не встречал! — восторгается Антон, подходя к кровати и смело заползая на неё, чтобы тут же оказаться рядом с насупившимся Арсением и боднуть его в грудь влажными после душа кудрями. Добавляет он уже немного неловко: — Не то чтобы мне было, с чем сравнивать… — Я хотел как-то сексуально лечь или сесть, ты пришёл в процессе продумывания позы! — Это было очень сексуально! Я люблю Человека-паука. — Почему ты одет? — игнорируя Антоновы признания в любви не ему, фыркает Арсений, скептически разглядывая его боксеры и футболку. — Я… не знаю. Подумал, что так будет приличнее… — Приличнее для чего? — Да хорош. Не знаю я. Мне как будто как-то… неловко, что ли. Арсений напрягается, уже ожидая, что его сейчас опять накроет загонами — Антону, блядь, неловко оттого, что Арсений в своём теле? Или оттого, что они превращают секс в цирк вместо того, чтобы жарко ебаться? Антон, похоже, видит изменения на его лице — тут же рычит-стонет, стаскивает с себя футболку и отбрасывает её в угол комнаты. Арсений следит за ней взглядом. — Не вздумай только подумать чё-та не то, понял меня? — от этого серьёзного и даже отчасти властного тона у Арсения бегут мурашки по позвоночнику. Он мажет взглядом по животу Антона, по его груди, задерживается на несколько секунд на штанге в соске и сглатывает слюну, мечтая вылизать Антоновы соски так сильно, что аж пальцы ног непроизвольно поджимаются, а в паху знакомо теплеет и сводит приятным томлением. — Доволен? — сняв трусы и демонстрируя себя во всей красе — полувставший член упруго дёргается от пристального взгляда — спрашивает Антон низким голосом. И Арсения от этого попросту ведёт: хорошо, что он сидит, иначе ослабевшие колени не выдержали бы его веса. — Ну-у-у… — Как ебать тебя будем? — в противовес недавней неловкости, спрашивает Антон. Арсений сглатывает. — С чувством, с толком, с расстановкой. Ты же сам говорил. Это всё-таки немного расслабляет. Не то, что Антон, как и Арсений, нервничает, а то, что они вместо того, чтобы переживать, переводят всё в шутку. Или ни хуя не шутку? Арсений протягивает Антону руку и тот, приласкавшись к ней на несколько секунд, кладёт свою большую ладонь ему на грудь и толкает, пока Арсений не ложится на спину, вытягивая ноги. — Лежи, кисунь, — и наклоняется, тут же принимаясь целовать поджавшийся живот и гладко выбритый пах, пока обходя стороной наливающийся кровью член. — О-о-о-о-о-ох… — нетерпеливо тянет Арсений, тут же теряясь, куда бы деть руки: зарыться пальцами в кудри Антона или схватиться за подушку, или накрыть ими запылавшее от возбуждения лицо? Выбирает он всё-таки голову Антона и практически впивается пальцами в его затылок, вжимает в себя сильнее, так что Антон аж воздухом давится и мычит ему в пупок, медленно поцелуями поднимаясь вверх: к соскам, которые тут же начинает терзать губами, зубами и языком. Арсений с тихим свистом вдыхает сквозь зубы, когда Антон сначала больно кусается, а потом зализывает сосок и то же самое проделывает со вторым. Так… хорошо. Но чего-то всё равно не хватает, думает Арсений, когда Антон доходит поцелуями до его шеи, затем до подбородка, и, наконец, целует в губы. А, вот этого — думает он, вслух лишь постанывая — так ему замечательно. — Молодой человек, а вы, случайно, не мороженое? — вдруг спрашивает Антон, отстранившись на расстояние вытянутых, упёртых в кровать по обе стороны от головы Арсения, рук. Тот не сразу понимает, что обращаются к нему, но когда фокусирует взгляд на сверкающих глазах Антона, нелепо уточняет: — Чё? — Тогда почему мне хочется вас всего вылизать до самой вафельки? — Я даже спрашивать не буду… — Готовь свою вафельку, говорю! — требует Антон, пружинисто отстраняется и садится на пятки, хлопая Арсения по бедру, видимо, чтобы перевернулся. — Ты… нормальный? — Считаю до трёх — три! Арсению спорить не хочется, особенно когда взгляд Антона меняется с шутливо-требовательного в упрямо-требовательный. Интересно, конечно, проверить, насколько далеко тот может зайти в этой своей властности и не сорваться на извинения, что перегнул палку. Но, пожалуй, они попробуют это в следующий раз. Сейчас Арсению достаточно и этого, и он послушно переворачивается на живот, обнимает подушку обеими руками и, встав на колени, оттопыривает задницу так, чтобы Антону было удобно. Тот восхищённо присвистывает и тут же берётся за его бёдра обеими руками, начиная наминать ягодицы — то раскрывает их, то плотно соединяет, чтобы снова раздвинуть до максимума. — Братан, ты меня трахать будешь, нет? — спрашивает Арсений нетерпеливо, ведя бёдрами из стороны в сторону, и давится воздухом, когда, после тихого смешка, Антон резко наклоняется и впечатывается лицом в его задницу, тут же с ходу ввинчивая язык в ещё влажную после душа дырку. Арсений даже не представлял, что способен на такие высокие звуки — он буквально пищит, непроизвольно толкаясь назад, пытаясь насадиться на язык Антона сильнее, и недовольно рычит, когда тот отстраняется, чтобы сплюнуть слюну между ягодиц. Растерев её пальцем, Антон снова приникает к заднице губами, лижет широко вверх-вниз и опять острым кончиком языка принимается трахать Арсения с новой силой и с ещё большим энтузиазмом, от чего начинают кружиться голова и дрожать бёдра. В прошлый раз это ощущалось не так… как будто молодое тело Арсения блокировало какие-то рецепторы и не давало полностью прочувствовать всё. Или просто в прошлый раз он был не настолько распалён и взбудоражен. Но сейчас всё ощущается в разы ярче, красочнее, острее и… круче. Ему очень хочется сказать об этом Антону, но всё, что он может — это протяжно простонать нетерпеливое «ещё-о-о-о-о». И Антон даёт ему ещё… Но сперва отстраняется, шебуршит что-то там сзади — не разобрать — снова сплёвывает на расселину и, не сомневаясь ни секунды, вставляет в задницу сразу два пальца. Вводит их медленно, туго, тут же чуть раздвигая и принимаясь лизать между ними, и Арсений от этого взвывает. Член его уже стоит как каменный, прижимается к животу — с головки тягучей блестящей ниточкой на простыню тянется прекам, а от действий Антона сносит башку. Но в этот раз Арсений не намерен кончать только от языка и пальцев в жопе — он так для себя решил. Поэтому в следующий раз, когда Антон ненадолго отстраняется, видимо, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, Арсений хрипит: — Хватит. — Почему? — уточняет тот, но пальцы вынимает и ждёт, пока Арсений отдышится, встанет на колени и повернётся к нему. — Ложись. — Почему? — снова попугаем повторяет тот, и Арсений, злясь и на себя, и на него, что не понимает и не может прочитать его мысли, рвано дёргает головой, чтобы Антон лёг на спину. И когда тот подчиняется, явно ещё не совсем соображая, что происходит, Арсений перекидывает через него ногу, садится на его бёдра и наклоняется, принимаясь жарко целовать этот блядский рот, который только что так хорошо обрабатывал его задницу. Стеснение пропало, градус повышен, Арсений больше не может терпеть — тянется рукой под подушку за смазкой и презервативом. Всё это плюхается на грудь ошарашенному Антону. — Ты уверен? — спрашивает он, глядя снизу вверх так ошалело, будто не за этим они здесь сегодня собрались, а так, мультики по телику посмотреть, да в приставку порубиться. — А я похож на того, кто не уверен? — огрызается Арсений, но тут же смягчается, понимая, что это всё нервы и безумное желание в нём клокочут, заставляя ругаться. — Блин. Прости. Да. Я уверен, я хочу тебя, разве я этого недостаточно показал? — Не-е-ет. Я просто… думал… мы ещё немного… — Антон берётся за его бёдра обеими руками и немного покачивает его вперёд-назад, так что они трутся членами друг о друга, и Арсений плывёт — главное, чтобы морская болезнь не подкатила. — Пососёмся там… — И пососём, и пососёмся, обещаю, — кивает Арсений и наклоняется, чтобы снова поцеловать — уже не так бешено, словно опаздывает на последний в своей жизни поезд — медленно, томно, не трахая рот Антона языком, а плавно играясь с его. Про пососать Арсений, кстати, не пошутил — ему жуть как хочется насадиться ртом на колом стоящий Антонов член, вспомнить, какой он на вкус, тоже посмаковать его, как грёбанное мороженое. Поэтому он решает не отказывать себе в этом удовольствии и сползает между ног Антона, попутно выцеловывая его шею, грудь и торчащие напрягшиеся соски — больше внимания уделяет, естественно, тому, который со штангой. Антон от этого сладко хнычет, чуть ли не дугой выгибаясь на кровати, хватается руками за плечи Арсения и выстанывает его имя на повторе. Арсений слушал бы и слушал это великолепное, надрывное «Арс, А-арс, А-а-арс!», так чудесно срывающееся с любимых губ. Добравшись до члена, он, не церемонясь, вбирает сразу наполовину, даже не давится — теперь нет смысла изображать из себя девственника, не умеющего сосать хуи, как было в прошлый раз — и после довольного и немного удивлённого Антонова «ыаыыаоооы?», проталкивает глубже, до самой глотки, утыкаясь носом в пах, в щекочущие кожу волоски. Антона практически подбрасывает на кровати — приходится упереться руками ему в тазовые косточки, чтобы лежал смирно, пока Арсений медленно выталкивает член из себя, чтобы в следующую секунду, чуть подразнив головку языком, снова насадиться до упора. — Бля-а-а-адь, А-а-а-ар-р-р-рс… — стонет Антон надсадно, дрожа всем телом, стоит Арсению начать ритмично двигать головой — он то заглатывает член, упруго втягивая щёки, то практически невесомо кружит вокруг головки и теребит языком уздечку, облизывает ствол, снова вбирает полностью, так что челюсти едва не сводит. Он сплёвывает вязкую слюну, размазывает её ладонью по всей длине члена, целует поджавшуюся мошонку, лижет каждое яичко и довольный опять прижимается к головке губами, терзая кончиком языка щёлку. — Я не… я не выдержу, Арс, прекрати, я щас кончу, пож-алуйста-а-а… — Кончай, — снисходительно кивает Арсений, снова и снова надрачивая Антону, глядит на него снизу вверх — из-за набежавших на глаза слёз всё плывёт, но ему плевать, он принимается посасывать только головку, чувствует, как пульсирует в руке ствол, как дрожит Антон, как тот не сдерживается — хнычет сбито и кончает на подставленный язык. — Су-у-у-ука-а-а-а… — Умничка, хороший мой мальчик, — улыбается Арсений довольно и облизывается, тут же поднимаясь на руках и, не давая Антону времени как следует отдышаться, целует, размазывая его собственную сперму ему по губам и языку. — Охуеть, — констатирует Антон, когда Арсений распластывается по нему и ёрзает, демонстрируя, что сам он всё ещё в боевой готовности. — У тебя три минуты, чтобы восстановиться, время пошло, — предупреждает он серьёзно. — Какая-то тирания! — Две минуты, пятьдесят секунд. — Мне ебать, как страшно, Арс, — признаётся вдруг Антон шёпотом, будто боясь сказать это громко. Арсений не отстраняется, только продолжает мягко водить пальцем по его груди, теребя покрасневший твёрдый проколотый сосок. — Не бойся, ебать — на самом деле не так уж и страшно. — А вдруг у меня не получится? — В прошлый раз же получилось. — Ну это же другое! Арсений слегка раздражённо закатывает глаза, поднимает голову и кусает за подбородок с очаровательным шрамиком. — Две минуты, — напоминает он, в глубине души понимая, что это давление может только ухудшить ситуацию. Но оно не ухудшает, потому что Антон поражает Арсения своей сменой настроения: — Сядь мне на лицо, — говорит он без обиняков. — Что-о-о? — этого Арсений ну никак не ожидает, поэтому охуевает сильнее, чем думал и даже приподнимается на локте, чтобы выразительно поглядеть на Антона. Тот же смотрит на него серьёзно, и даже бесы в глазах не делают картину чуть менее пошлой. — Сядь… На лицо, Арсений. — Бля, ты… правда? — Я похож на человека, который не уверен? — его же словами добивает Антон и, вцепившись в арсеньевские ягодицы, тянет его вверх. Арсению приходится ухватиться за деревянное изголовье кровати, чтобы удержать равновесие, когда он на коленях поднимается выше, встаёт прямо над лицом Антона, а тот, недолго думая, тут же оставляет пару трепетных поцелуев у него на яйцах, прежде чем поднять подбородок и снова начать вылизывать задницу, раздвигая ладонями ягодицы, а подушечками больших пальцев поглаживая дырку. Колени дрожат и разъезжаются, так что Арсению становится немного страшно за Антона, но ещё сильнее охуенно за самого себя. Потому что Антоновы язык и пальцы… это произведение искусства, а Антоновы язык и пальцы в его заднице — это как две части одного целого, буквально созданные друг для друга. Арсений стонет, стараясь не двигать бёдрами, подстраивается под движения Антона, который сам направляет его, сам всё делает… идеально. И где только научился? Или это у него происходит исключительно интуитивно? Думать, впрочем, очень сложно, и Арсений быстро прощается с этой затеей. С такими темпами, думается ему, он не протянет долго, и есть вероятность кончить до того, как они дойдут до главного — голова идёт кругом, член дёргается при каждом движении Антона языком по дырке или внутри и течёт прекамом уже на подушку (и, наверное, на Антонову макушку). Плевать. Арсению хочется орать от переполняющих его эмоций. Сколько проходит времени — установленные три минуты или три часа — непонятно, но в какой-то момент, когда Арсений уже, кажется, утекает, Антон отстраняет его от себя и уверенно сообщает: — Готов. Чтобы понять, о чём идёт речь, приходится напрячь не только глаза, перед которыми всё расплывается, но и извилины в мозгу. Неразборчиво угукнув, Арсений как будто издалека слышит шорох раскрываемого презерватива. А затем щелчок, с которым Антон открывает смазку. Сперва ягодиц, а затем и влажной от слюны дырки касаются два пальца и проталкивают внутрь лубрикант — Арсений утробно воет, насаживаясь на них, чувствуя себя где-то не здесь. Он всё ещё не особо соображает, когда смещается вниз, вновь седлая бёдра Антона, когда наклоняется к нему, ведомый его рукой на затылке, и прижимается губами к его губам. — Ты как? — спрашивает Антон обеспокоенно. — Люблю тебя, — отвечает Арсений, как в трансе и целует, кусает, впивается жадно в пухлые Антоновы губы, пока тот добавляет ещё смазки и третий палец, начиная сперва плавно кружить вокруг дырки, а затем упруго вдавливать их внутрь. — Хва-тит. Антон. Давай уже себя… Тот кивает сбито и, вытащив пальцы и приставив головку члена к заднице Арсения, медленно начинает вводить, по-прежнему продолжая поглаживать его затылок другой рукой. Арсения простреливает возбуждением, болью и удовольствием одновременно, когда он двигает бёдрами и круговыми движениями медленно насаживается на член. Антон, затаив дыхание, не отрывает от него глаз, и в этом его взгляде столько всего — желание, страсть, страх, восхищение — но Арсения интересует только любовь, которой больше всего и которая затапливает его с головой. Когда он полностью садится на Антона, они замирают оба, и оба не дышат несколько секунд — Антон вцепляется обеими руками в его бёдра, а сам Арсений упирается ему одной рукой в грудь, а второй так и держится за изголовье: даёт себе пообвыкнуться с ощущением того, как чужой член распирает его изнутри. Он так скучал по этому кайфовому чувству… А то, что это ещё и Антонов член, делает всё в разы охуеннее и лучше, и Арсений на пробу сжимается — посмотреть, как Антон отреагирует. — Е-ба-а-ать, — восхищённо тянет тот, явно сдерживаясь, чтобы не начать судорожно двигаться, вбиваясь в Арсения грубо и резко. Что его останавливает? Непонятно. — Да-а-а-а, Антон, ебать! — улыбается Арсений пьяно и ошалело и приподнимается, почти полностью соскальзывая с члена, чтобы в следующую секунду сесть обратно и выбить из Антона очередной протяжный стон. — Я… щас… сдохну… — говорит тот сдавленно, лихорадочно облапывая бёдра Арсения. — Только… попр-р-робуй, блядь, — рычит Арсений несдержанно, наклоняется к нему, утыкаясь лбом в лоб, чуть приподнимается на коленях и требует: — Двигайся, пожалуйста… Как будто только эта прямая команда Антону и требовалась: он с силой впивается пальцами в ягодицы Арсения, а губами в его губы и начинает размашисто двигаться, вгоняя член резко, глубоко и так-сука-на-хуй-потрясающе, выбивая из головы все ненужные — и немного даже нужные — мысли и взрывая волной любви. Арсения всего трясёт: он на одной ноте всхлипывает, хрипит, скулит, подмахивая задницей в попытке урвать ещё больше удовольствия, которое, кажется, и без того хлещет через край. Антон прижимает его к себе всё крепче, раздвигает колени, упираясь пятками в кровать и приподнимает бёдра, то ли пытаясь поменять угол, то ли просто стараясь вжаться в Арсения целиком. Колени дрожат, пот ручьями стекает по вискам и шее, но Арсению плевать — он уже обеими руками держится за изголовье, при этом рвано дышит в унисон с Антоном в его губы, прогибаясь в пояснице на каждом толчке так, чтобы тот чаще и чаще попадал головкой по простате. — Я… скоро… — предупреждает Антон, а Арсений кивает. Ему самому требуется примерно полторы минуты, чтобы, судорожно задрожав бёдрами, кончить — стоит Антону только обхватить его член рукой и пару раз поддрочить у самой головки. А тому нужно больше — он продолжает методично, пусть и рвано, дотрахивать уже не сдерживающего скулежа Арсения, при этом целуя его лицо и вжимая в себя крепко-крепко, чуть ли не до хруста рёбер. Арсению кажется, что от переполняющих его эмоций и кайфа он отключается — всё вокруг плывёт куда-то вбок и растворяется как после щелчка Таноса. Так и есть — приходит в себя он только когда Антон, бережно обнимая его, гладит по дрожащей спине и приговаривает: — Блядь, Арс. Арсений. Арс… Ты такой охуенный, пиздец. Ты просто лучший. Это… это пиздец. Я так люблю тебя. Люблю, люблю-люблю-люблю-люблю… — В ро-о-от так? Пальцами? — сипит Арсений, не узнавая собственный голос, и улыбается довольно и с восторгом, пусть и дохуя устало. Задница его горит, поясницу ломит, в лопатках сводит, а бёдра дрожат от остаточного оргазма — ему, блядь, так хорошо не было, наверное, сто лет как. — И не только, — подтверждает Антон. — И не только. — Ты… нормально? Я всё правильно? Ты… как? — Да-а-а, — сыто откликается Арсений и облизывает пересохшие губы. — Ты из меня душу вытрахал. — Ничего, скоро втрахнем её обратно. Ща, погоди только три минуты… — О, боже, я пробудил в тебе ёбаря-террориста? — Арсений хихикает, носом утыкаясь Антону в шею. — Я не виноват, что ты такой горячий! — Кстати, поздравляю. Теперь ты официально «не из этих». — Отмечу этот день сердечком в календаре. А какой сегодня день? — В душе не ебу. — И я… Они молчат некоторое время, приходя в себя. Арсений так и лежит на Антоне, а тот, зарывшись пальцами в волосы на затылке, мягко перебирает его влажные от пота пряди. Двигаться никуда не хочется: даже вставать с обмякшего члена нет желания, и тот факт, что они оба потные и практически слиплись, как два пельменя, ничуть не раздражает и не вызывает брезгливости. Хочется остаться так навечно, хотя Арсений себя знает — выдержит он недолго, так как мышцы уже начинает потихоньку сводить, а в затёкших ногах неприятно покалывает. — А-а-арс? — зовёт Антон едва слышно, когда Арсений практически засыпает на нём, наплевав на мнимое неудобство. Что ему это неудобство, когда у него на душе так хорошо? — М-м-м? — отзывается он сонно. — Мы можем ещё раз? — Ты опять возбуждаешься? — Да-а-а. — Тогда чур я бревно! — без сил стекая с Антона на кровать, заявляет Арсений и ложится на спину, пока Антон, задорно смеясь, умещается у него между ног. — Я люблю тебя, чёрт бы тебя побрал, — оставляя несколько поцелуев на груди, плечах и шее, говорит Антон, и перемещается к губам Арсения. — И я тебя люблю. Давай уже, Вуди Вудпеккер, поработай как следует! — Как скажете, мистер Поплов!