I.VII
27 июня 2024 г., 20:32
*
Санса погребена под кипами бумаг. Дни летят как птицы, то ли на север, то ли на юг; а она едва успевает разобраться со всеми этими прошениями, просьбами, письмами, счетами и встречами. Жаль, в детстве никто не предупреждал ее, что править — это в первую очередь хорошо считать. И все же работа занимает ее, отвлекая от тоски и мыслей. Полная луна минула с тех пор, как она, расстроенная, словно выбитый из седла всадник; кипящая, как чан, плотно накрытый крышкой; вылетела из комнаты Джейме. Она не пришла к нему ни на следующий день, ни позже, а время все бежало вперед, и Санса чувствовала, как чувство похожее на сожаление оседает у нее на языке.
Ей хотелось бы сказать, что они поругались из-за мелочи. Было ли это так? Она не призналась ему, потому что струсила. Ей была неприятна сама мысль о том, что она вновь вынуждена склонить голову. И все же, она сделала это. Даже Тирион, вечно сомневающийся в ее искренности, вцепившийся в нее ледяными пальцами прямо перед отъездом на Драконий Камень и шептавший о том, чтобы она не наделала глупостей, мог увидеть: расчет победил, и Санса вместе со всем Севером действительно преклонила колено. По крайней мере пока. И хотя никто не предупреждал ее о том, что править — это прежде всего хорошо считать, Санса сама выучила этот урок еще в Королевской Гавани. И теперь, ей просто хотелось забыть обо всем этом, включая белых ходоков, войну в Королевской Гавани, Новую, Старую Королеву и Джона вместе с ними, а главное
свою клятву. Если забыть невозможно, то хотя бы попытаться сделать вид, что этого не было. Сделать вид, что с их уездом все прошло и забылось; Север снова принадлежит только Старкам и она строит то королевство, о котором всегда мечтала.
Для нее вся эта ситуация с клятвой была досадной, но болезненной случайностью, которую хотелось поскорее забыть, чтобы никогда больше об этом не вспоминать.
Но Джейме… Никогда до этого момента она всерьез не задумывалась о характере их отношений. Друзья? Союзники? Приятели? Поэтому до ссоры, она всерьез не задумывалась и о том, как выглядит для него то, что она промолчала. Ведь в ее голове этот вопрос всегда касался исключительно ее. У нее не было ни времени, ни желания на то, чтобы проанализировать их отношения. Ее занимали миллион других вещей и… Джон. Санса давно уяснила, что не все двери внутри себя стоит открывать, ведь понимание всегда тянет за собой решения, а решения влекут действия. И именно этой цепочки она отчаянно хотела избежать. В конце концов, мужчины, обычно, приносили ей мало хорошего. Особенно, красивые; а пока она ухаживала за ним, полуживым, на грани жизни и смерти, она не могла не отметить его красоты. Жизнь обтесала его, и теперь аристократичность и мужественность странным образом смешивались в нем. Многое в этом мужчине было опасно для женского сердца. И с тяжелым вздохом, отбив по столу пару ударов, она, вынуждена была признать, что не стала исключением.
Она окончательно отложила перо, и устало проведя руками по лицу, встала из-за стола. Сегодня, она работала не в кабинете; в своих личных покоях. Хотя это порой и отвлекало ее, но даже небольшая смена обстановки явно шла ей на пользу. По крайней мере, она чувствовала, что мысль ее бежала резвее; и потянувшись, Санса ленивым шагом направилась к большому кованому зеркалу в другой части комнаты. Когда-то оно было далеко не лучшим в поместье Старков, но сейчас Санса была раду и этому. Его размер вполне позволял увидеть себя в полный рост, а отражение было достаточно четким, чтобы четко различить собственное отражение.
Подойдя вплотную, и рассмотрев себя, Санса пожала плечами. Она была хороша. Это было определенно так, хотя война с ее бесконечными заботами все равно наложила на нее своей отпечаток: безликое серое платье, волосы, небрежно заплетенные в косу, из украшений только круги под глазами. Она хмыкнула: это мало кого бы украсило. В ней на секунду взыграло тщеславие. Гребень попался под руку сам, и коса рассыпалась огненными волнами по плечам; в шкафу нашлось давно забытое алое платье; и небрежно прикладывая его к себе, любуясь собой в зеркале; гримасничая, и прикрывая глаза, чтобы вспомнить все то, что она когда-то знала о кокетстве, Санса словно окуналась в давно ушедшее время, когда она наряжалась почти каждый день, веря, что существуют прекрасные принцессы и отважные рыцари, добро всегда побеждает, а она, отправляясь в столицу, непременно однажды станет королевой.
Да, странное было время, но вряд ли она была способна по нему скучать. Не оно ли привело их к беде? И откинув платье на кровать, кинув на него еще один короткий, почти тоскливый взгляд, она кликнула служанок, что всегда толпились у дверей, стремительно раздавая им задания, словно стараясь скорее сбросить наваждения прошедших дней: одной — прибраться в покоях; второй — проверить достаточно ли натоплено в кабинете; третей — принести письмо от Джона, которое, пылясь, сиротливо ждало ответа уже ни один день. В конце концов, стоит ли вспоминать, то, что прошло?
И открывая письмо от Джона, обмакивая перо в чернила, Санса вновь погрузилась в поток дней, полных совещаний и прошений, просьб и встреч. Все исполняли их роли: служанки — прислуживали; солдаты- сторожили; лорды — требовали, а просители- молили. И хотя, сквозь весь этот круговорот, мысли об Джейме и их ссоре и посещали ее вновь, Санса гнала их, так, как обычно дворовый мальчишка гонит надоедливых гусей. Пока, однажды, не обнаружила себя прямо у входа в башню, где, по стечению обстоятельств находилась его комната. Алое платье, туго зашнурованное служанкой, давило, рыбный пирог в корзинке безнадежно стыл, а утреннее, по-весеннему яркое солнце заливало все светом, пока Санса делала, казалось, пару бесконечно долгих кругов по припорошённому снегом двору, в поисках своего мужества.
Ей не хотелось идти к Джейме первой, но вина грызла ее, впрочем, как и чувство тоски по нему. Их объединяло не только общая скорбь по Бриенне, но и долгие разговоры, которые они вели, стоило ему только немного поправиться после битвы. Эти беседы не всегда были веселые; хоть он и знал много смешных историй, где не всегда поймешь, что вымысел, а что правда; и порой он же помогал ей советом. С их ссорой — замок, все еще полный людей, словно опустел для нее и это ощущение пугало ее, подталкивая к тому, чтобы вернуть то, что было.
И хотя, на дворе стояло то прекрасное утро, которое бывает только в самом конце зимы, с ярким солнцем и первыми звуками капели, она отчетливо чувствовала, как холодны были ее руки и ноги, несмотря на теплые перчатки и обитые мехом сапоги; поэтому заледенев и разозлившись на себя окончательно, она все же нашла в себе мужество подняться к нему.
**
На Драконьем камне было сумрачно ровно на столько, чтобы Джон еще раз убедился: столицей этому месту не стать. Не зря Таргариены, столько времени удерживающие трон, так и не решились поменять Королевскую Гавань на свое родовое гнездо. По доброй воле сюда согласился бы перебраться либо сумасшедший, либо Таргариен.
Возможно, именно поэтому, единственной, кто, оказавшись среди этих пустынных скал и постоянных штормов, буквально летала по замку, была Дейенерис. Джон даже мог ее понять: она наконец-то была дома, выбравшись с осточертевшего ей до коликов Севера; таинственные ходоки — побеждены и больше не являлись угрозой; Дома Вестероса по одному, нехотя, но все же признавали ее права, а Джон, ее любимый, преклонивший колено, оказался еще и одной с ней крови. Оставалось всего лишь взять столицу, а затем казнить одну недокоролеву. Впрочем, для этого у нее были армии: собственная и северная; а еще ее дети — драконы. Поэтому Джон в целом понимал причины ее прекрасного настроение и лучившегося из нее оптимизма, хотя разделить и не мог. Как, судя по их лицам и тихому шепоту, и все остальные.
Думая об этом месте раньше, пока они были в пути; ему казалось, что он должен будет теперь, зная правду, почувствовать какую-то особую связь с ним, но прибыв, понял, что по-прежнему ощущает только глухую тоску. Его расписание угнетало его: одни бесконечные совещания сменялись другими не менее бесконечными. Обсуждалось все и сразу: лучше ли атаковать сразу или брать в осаду; договариваться с Серсеей, ведя переговоры, или назначить награду за ее голову, чтобы расколоть оборонявшихся; а, если и вести переговоры, то что обещать, а главное — кому. И, честное слово, он предпочел бы сейчас быть вместе с остальной армией, идя до Королевской Гавани спешившись, чем, оставаясь на месте, бесконечно планировать. В конце концов, ни что так хорошо не выбивало из простого солдата мысли, как монотонный шаг или труд. Это он хорошо помнил еще со времен Ночного Дозора.
Его беспокоили многие вещи; и хотя компромисс между любимой и сестрой все-так был найден, тревога не оставляла его. Словно идешь по непрочному мосту, способному в любой момент с треском развалиться прямо под ногами. Он хорошо знал Сансу, и отлично помнил, как превосходно она умеет уступать и отступать, чтобы в итоге все равно сделать по-своему. За все эти долгие недели их разлуки Санса не написала ему почти ни одного письма. И это будило в нем что-то, вызывая глухую тревогу. Он никак не мог выкинуть из головы и то, что старший из Ланнистеров остался с ней, там, в далеком Винтерфелле. И хотя он все еще не был здоров, когда они отбывали, очевидно, шел на поправку с каждым днем. И это странным образом тревожило его, заставляя бесцельно ходить по комнате; туманя голову и рассеивая внимание. Он не находил себе место, чувствуя себя так, словно в его одежде осталась забытая невнимательной швеей
иголка. И Дейенерис, его милая внимательная Дейенерис, обязательно почувствовала бы это, но… Но Драконий Камень и война поглотили все ее внимание. И он, Джон, словно остался сам по себе, в глухой тишине. Дейенерис освещала его жизнь. Но он чувствовал, что сейчас, в этот миг, ее свет словно не достигал его, поглощаемый бесконечными каменными сводами этого места.
И впервые вздохнуть с облегчением он смог только тогда, когда на одном из совещаний наконец-то утвердили дату отбытия: ровно через три дня.
***
За окном давно стояла глубокая ночь, и увидеть что-либо было практически невозможно. За столько дней проведенных в этой комнате он успел изучить, где именно вдоль стен Винтерфелла стоят дозорные, но рассмотреть их все равно не мог, различая лишь точки, криво подсвечиваемые бликами факелов. Ему не спалось, и, приоткрыв ставни, прислонившись к стене, он вдыхал морозный ночной воздух, словно на улице не стояла стужа. Ему стоило все обдумать — и чем скорее, тем лучше. Отрицание очевидных вещей всегда ведет к проблемам, Джейме ни раз убеждался в этом, и не только на примере собственной жизни. Нельзя спать с собственной сестрой — и ни разу не попасться; отрицать интриги — и сохранить голову в Королевской Гавани; унижать собственного сына и не поплатиться за это.
Он не хотел ссориться с Сансой, но недопонимание сыграло с ними злую шутку; и в этом была и его вина. Обвиняемый человек защищается — кто не знает эту истину? И все же, в тот день, он решил атаковать ее. Они не друзья, не приятели, и даже толком никогда не были на одной стороне. Сражаться против мертвых и быть союзниками — совсем ни одно и тоже. Но по какой-то причине, он был уверен, что они стали ближе. Ближе на столько, чтобы думать, что они могут доверять друг другу. Но знать и обозначить — это не одно и тоже. Вещи, не облаченные в слова — расплывчаты и порой, увы, не имеют никакой силы.
Ему все-таки стало холодно и отойдя от окна, он сел на кровать. Он не видел Сансу больше, чем пол месяца, ровно столько прошло с их последней встречи. После этого она ни разу не навестила его, и вместо нее к нему приходила ее служанка. Молодая, темноволосая и излишне бойкая, от визитов который он не чувствовал ни радости, ни сожаления; только головную боль от ее излишне звонкого голоса. Кроме нее его посещал мейстер. Глубокий старик с белой, почти до самого пояса, бородой, в
неизменно-коричневой рубахе, которую он подпоясывал поясом такого же цвета. В его первые визиты из-за нестерпимой боли Джейме плохо запомнил его лицо, но теперь он был невольно поражен тем контрастом, который производил этот человек. Казалось, что его внешний вид и то, на сколько быстры были его пальцы и ясен ум, отличались на столько, словно не могли принадлежать одному человеку. В их четвертую встречу он наконец снял ему швы, позволив небольшие нагрузки и разрешив выходить на воздух. И все, что испытал Джейме в тот момент — облегчение. Казалось, что сама мысль о том, что он наконец сможет покинуть эти стены, делала его мысли яснее.
Он откинулся на кровать. Сон не шел к нему, и лежа на кровати, вглядываясь в темноту, он думал о многих вещах. О сестре и Королевской Гавани, о брате, и о том, чем завершится эта война. Он умел считать, и хорошо понимал, что конец этих сражений, длящихся долгие годы, уже близко. Имея за спиной парочку вассалов и столицу, хоть и укрепленную, не остановить армию Безупречных, закаленных множеством сражений, верных Дейенерис как псы. Джон Сноу, как бы Джейме к нему не относился, неплохой полководец; а Тирион, когда-то защитивший столицу от нападения Станниса и знающий все ее слабости, теперь по другую сторону. В этом, как и во всем другом было много иронии — еще вчера ты был там, а уже сегодня атакуешь сам.
Джейме провел рукой по лицу. Его глаза давно привыкли к темноте, и он прекрасно видел очертания тех немногих предметов, которые находились в комнате. Войны всегда заканчиваются, и он знал, что скоро это случится и с этой. Если им всем достаточно повезет, а Дейенерис родит хотя бы одного наследника, то следующие 20 лет королевство проживет без серьезных распрей. И хотя отец был давно мертв, а может быть именно, потому что отец был уже мертв, он впервые чувствовал, что его заботит то, где окажется его семья и какое место она займет в будущем. Великие Дома не всегда были такими, как и дома на отшибе политической карты не всегда значили так мало. Каждая новая война тасовала их по-своему, в зависимости от того, кто победил и на чьей они были стороне. Ему не нравились ни Северный Король, ни его Королева, но очевидно, что его брат был прав, говоря, что именно они скоро будут править Семью Королевствами. И если он хочет, чтобы Ланнистеры остались тем, чем они были последние десятки лет, ему придется проявить лояльность. И оба брата
знали, как демонстрируется лояльность во время войны.
Зачем ему все это? Не зачем — ответил бы он буквально пару месяцев назад, пожимая плечами. Он никогда не задумывался о браке или наследниках, зная, что для него этот путь закрыт. Серсея была замужем, да и будь она даже свободна, они не Таргариены и ни один септон во всем королевстве не провел бы над ними нужного обряда. Но теперь… Будь у него жена и дети… В этом случае все, что касалось Утеса Кастерли начинало иметь значение.
Он хмыкнул. Последнее, что он думал или хотел найти в Винтерфелле — так это
девушку, которая сможет растревожить его сердце. И он никогда не поверил бы, что это будет именно леди Старк. Его отец предлагал ему этот брак еще много лет назад, в солнечной, пропитанной ядом Королевской Гавани, но тогда Джейме не думая отказался. В ней не было ничего, что могло бы заинтересовать его, как не было и ни в одной другой женщине, ведь все они не были его сестрой. Но время пролетело незаметно и столкнувшись с Сансой вновь, Джейме больше не смог отвести от нее взгляда. И теперь он ждал; терпеливо на столько, на сколько мог.
Он неплохо разбирался в людях в целом, и достаточно хорошо знал Сансу в частности, чтобы быть уверенным, что рано или поздно, но она посетит его вновь. Он знал это. Как гончая, преследующая свою добычу, неизбежно чувствует ее запах. Поэтому ему оставалось лишь ждать, когда она сменит гнев на милость, чтобы наконец обсудить то, что произошло между ними.
Может быть, именно из-за этого, когда на следующий день в его комнату робко постучались, он совсем не удивился. Несмотря на почти бессонную ночь, он встал с рассветом, и пользуясь тем, что служанки принесли немного воды, помылся, обтеревшись полотенцем. Когда он закончил, утреннее солнце уже во всю пробивалось сквозь неплотно закрытые ставни. Спустя столько дней практически полного бездействия, его здоровая рука успела отвыкнуть от многих вещей. Даже обычные застежки его камзола отняли у него вдвое больше времени. Но у него, как у человека, однажды уже учившегося жить заново только с левой рукой, это вызывало мало раздражения. Он знал — навыки вернуться, нужно лишь немного подождать. После визита мейстера, снявшего швы, он, наконец, получил разрешение выходить, и пользуясь этим, хотел спуститься на завтрак в общую залу. Большая часть тех, кто прибыл в Винтерфелл до битвы уже успели покинуть его, но кое-кто все еще оставались в его стенах, поэтому общие трапезы продолжались.
Он потянулся, стараясь максимально широко развести руки. В районе ребер неприятно кольнуло, заставляя поморщиться. Он так давно не носил ничего кроме свободной рубахи, что с непривычки камзол жал. Но Джейме, наверное, даже скучал по этому чувству, как успел соскучиться и по своему мечу, свежему воздуху и свободе движений. На столе, еще со вчерашнего утра, лежало письмо от брата. Тирион был не многословен, но из его письма Джейме понял, что и он, и Дейенерис, и Джон, все еще были на Драконьем камне, хоть и планировали совсем скоро отбыть к Королевской Гавани, чтобы встретиться с основной армией, двигающейся напрямую к столице. Все понимали, что Серсея, с ее ограниченными силами, не будет давать сражение в поле, предпочтя остаться в столице, обороняя ее. И то, как спокойно и без проблем армия Драконьей Королевы продвигалась через почти всю территорию 7 королевств, лишь подтверждало это. Брат спрашивал его и о здоровье. Но сквозь строчки, полные искреннего беспокойства и заботы, Джейме видел и молчаливый вопрос: когда ты планируешь присоединиться к сражению?
В дверь постучались именно в тот момент, когда письмо было почти законченно. На секунду он подумал, что это снова служанка, которая по привычке принесла завтрак ему в комнату, но развернувшись от стола, за которым писал, увидел на пороге Сансу. На секунду ему показалось, что в комнате вдруг стало ярче. Санса, в ало-красном платье, с вторящими ему в цвет распущенными волосами и румяными после холода щеками, прошла почти до середины комнаты, но все же неуверенно замерла в районе кровати. И наблюдая за ней, он как будто вновь на секунду перестал дышать, опять оказавшись в крипте Винтерфелла с мечом под ребрами.
— Я… Могу? — она неуверенно указала на стул у его кровати.
И он лишь молча кивает, хоть, и не понимая до конца к чему именно относится ее вопрос: хочет ли она поставить туда корзинку или сесть сама? Или просто спрашивает разрешение зайти? Но она — здесь хозяйка, так ли ей нужно его согласие? Санса перебивает его незаданный вопрос, начиная сама.
— Мне доложили, что мейстер выписал тебя, и я просто… Просто хотела поздравить тебя с этим. Поэтому я… Я принесла тебе немного пирожков, — и словно в подтверждение своих слов она поднимает корзину выше. И замолкает, растеряно потирая свободной рукой лоб. Тишина действует на Джейме расслабляющие, и он
чувствует, его обычное спокойствие возвращается к нему. Встав из-за стола, и подойдя к Сансе, он, здоровой рукой, забирает корзину. И кажется, от этого она теряется еще больше. Он качает головой. Так не пойдет.
— Я был не прав и не должен был нападать на тебя тогда. Мне жаль.
Голос Джейме звучит уверенно и кажется, это его спокойствие передается и Сансе. Она выдыхает, и наконец, смотрит прямо на него, отвечая на его взгляд.
— Я… Я тоже хотела сказать, что была не права. Мне не стоило так реагировать. Просто… — Санса на секунду закусывает губу, — это все… Действительно не просто для меня. Я мечтала о независимом Севере, но… — она рваным жестом обводит руками комнату, — но вот мы вновь тут и приклонили колено…чтобы опять зависеть от кого-то.
Он смотрит на нее, на ее вмиг потускневшее лицо, и ему кажется, что он может понять ее чувства. Короли, верность, долг — были бы в мире все чуть проще, не будь этих вещей? Он не был уверен в этом до конца, но знал, что служить тому, кого ты презираешь — неприятное чувство.
Санса устало оседает на стул рядом с кроватью.
— Я знаю, мне стоило рассказать тебе самой. Раньше. Но я не смогла, и… мне тоже жаль.
Джейме кивает. Извинения приняты. Он понимает ее; и сейчас, может быть лучше, чем когда-либо раньше. Воздух в комнате словно становится легче; инцидент наконец был исчерпан. И к тому времени, когда пирог был поставлен на стол и порезан, Санса окончательно расслабилась, обретя былую резвость. Казалось, ее руки жили своей, отдельной жизнью, раскладывая куски пирога в небольшие, принесенные ею тарелочки, совершенно не мешая ей задавать бесчисленное количество вопросов. В какой-то момент ему пришлось хорошенько ущипнуть себя: он совсем не слушал ее, просто зачарованно наблюдая.
— Тебе сняли швы? Как ты себя чувствуешь? Тебе разрешили прогулки? Мы все рады, что ты выкарабкался. Знал бы ты, как переживал Тирион.
Вопросы сыпались на него как из рога изобилия. Пирог, на удивление все еще горячий, обжигал пальцы. Их разговор, как и всегда, увлекал, и Джейме чувствовал, как расслабляется. Был по-весеннему теплый день; и солнце било прямо в окно; пирог казался необычно вкусным; а звук голоса Сансы убаюкивал. Казалось, она, словно истосковавшиеся по их общению, хотела выложить ему все, что успело произойти за эти три недели. Так он узнал и о том, что наступила оттепель, и о том, что армия Дейенерис почти достигла Королевской Гавани (это он знал и из письма брата), и о том, что она, Санса, после конца войны задумала перестроить Винтерфелл.
— У меня тоже есть одна тема. Есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить.
Его голос звучит уверено, мгновенно прерывая легкое щебетание Сансы. Она поднимает на него взгляд, замолкая, и в ее взгляде он видит плохо скрытое любопытство. Джейме мысленно пожимает плечами. Может быть, он и поторопился. Возможно, это стоило бы отложить, ведь они только помирились. Но он не из тех людей, которые оставляют важные дела незаконченными. Поэтому он просто встает и подходит к ней, и наклоняясь, вновь на секунду ловит ее взгляд, но уже в следующую, его здоровая рука, оказавшись на затылки Сансы, подталкивает ее к нему.
Их поцелуй получается рванным, но Санса отвечает ему почти сразу, и он, прикусывая ее губы, и задевая, пока, просто дразня, ее язык, невольно тянет ее за волосы, углубляя поцелуй. И даже после того, как их поцелуй уже закончен, их головы соприкасаются еще несколько минут.
— Если… если ты хотел сказать что-то такое, то ты мог сразу с этого начать — она хмыкает, отстраняясь от него.
Девушка хоть и выглядит смущенной, точно не выглядит потерянной. Здоровой рукой он ерошит волосы. Во истину, кто кого поймал в сети? И есть ли предел женскому коварству?
— Иногда полезно оставлять самые важные вопросы на потом.
И они почти синхронно улыбаются друг другу.
— Ты же понимаешь, что я сделал это не просто так? Мне давно не пятнадцать, и я не зажимаюсь с девчонками по углам просто…
Он хочет уточнить это на всякий случай, но Санса, как всегда, не удерживается, перебивая его.
— А в пятнадцать зажимался? — ее глаза светятся живым интересом.
— Да, честно говоря, и в пятнадцать не особо, — он проводит рукой по лицу, — но я не об этом. Это не моя прихоть. И не скука. И я не смотрю на это как на обычное увлечение.
Санса на секунду отворачивается, смотря куда-то в сторону окна, но задержка получается почти неощутимой.
— Я понимаю, да. Думаю… Думаю, я испытываю тоже самое, — ее губы трогает мягкая улыбка, — честно говоря, я, наверное, уже давно влюбилась в тебя. Возможно, в тот момент, когда ты спас нас в Крипте, прямо как настоящий рыцарь.
— Ну… Пожалуй, это самое рыцарское, что я делал за всю свою жизнь.
Девушка приподнимается со стула, и подойдя к нему, дергает за рукав.
— Раз уж мейстер разрешил, может быть, тогда прогуляемся? Что скажете, господин рыцарь? Я посчитала, что ты не был на свежем воздухе примерно….
За ними почти беззвучно захлопывается дверь.
