Luxuria

— Что за запах? — возмущённо спрашивает у себя пожилая леди, вздёргивая свой плоский носик, тут же морща его от отвращения и зажимая ноздри рукой. Она, быстро перебирая коротенькими ножками, выходит из белой комнаты и следует за едва уловимым дымком, который ведёт к серовласой макушке мужчины, облокотившегося на скрипучие перила и смотрящего вниз на ещё пустые скамейки для прихожан. Брови женщины выстраиваются треугольником над сморщенным носом, а в глазах появляется гневный блеск. Её натруженные руки медленно и максимально тихо поднимают длинную метлу и с размаху бьют по макушке. Мужчина, слегка покачиваясь от удара, кладёт свои руки на голову и злобно шипит сквозь сцепленные зубы, поворачиваюсь лицом к сердитой монахине. — Госпожа Ким, что Вы, чёрт возьми, творите? — трясясь от возмущения сипит Юнги и тут же получает метлой по коленке. — Не чертыхайся в храме Божьем! — строго произносит женщина, гордо выпятив объёмную грудь и с осуждением смотря на мужчину, потирающего своё пострадавшее колено, — и что я говорила насчёт сигарет в церкви? — А их и не было, — стушевавшись отвечает Юнги и отворачивается от женщины, чтобы не видеть её озлобленных глаз. — Не ври мне, мальчик, — говорит монашка и подходит ближе к парню, хватая того за щёку, — я этот мерзкий запах за версту учую. — Отпустите меня, — просит Мин, нежно вытягивая свою щёку из-под грубых старушечьих пальцев, и, когда ему это удаётся, тихо объясняет: — я не курил сигареты... это была сигара, которая сейчас скорее всего прожигает ковёр внизу. — Мне этот ковёр никогда не нравился, а с Вами молодой человек, похоже, снова надо провести воспитательную беседу, — сверля взглядом лицо мужчины, произносит госпожа Ким. — Нет, нет, нет! Вы не заставите меня тратить свои драгоценные часы на Вашу бесконечную лекцию о вреде курения и о том, что это ужасный грех, — тянет Юнги, вспоминая уже пройденный материал и размахивая рукой около уха. — Да ты же как щенок чихуахуа, такой же мелкий, злой и глупый! Пока десять раз не повторишь ничего не запомнишь. Так что послушай меня, Юнги... — Не буду! — кричит он и разворачивается, собираясь быстро скрыться от назойливой старушки, но напоследок оборачивается и гордо бросает: — и вообще, госпожа Ким, церковная иерархия выстраивается по-другому, поэтому идите изучите этот материал. — Ой, мне только не хватало того, чтобы пацанёнок, которого я по губам била за нецензурную брань, приказы мне раздавал, — вспыхивает женщина и следует за пытающимся скрыться от неё священником, — и куда это Вы собрались, отче, служба через час начнётся. Юнги резко останавливается, чем заставляет монашку встрепенуться от испуга, и потеряно смотрит в глаза женщины, которая выглядит недоверчиво удивлённой. Мин кратко подходит к ней и в надежде кладёт руки на её покатые плечи. Он медленно открывает рот и жалобно спрашивает: — Вы же шутите? Скажите, что Вы шутите, госпожа Ким! — вдруг кричит он и трясёт женщину, которая переваливается в его руках болванчиком. — Сегодня воскресенье! — заявляет она, чем останавливает длительную тряску, и, сквозь головокружение, язвительно добавляет: — и этому человеку я должна беспрекословно подчиняться, поверить не могу. — Но ведь сегодня обряд послабления! — всё ещё не теряя надежды произносит Юнги. — Воскресенье — священный день, даже если случится апокалипсис служба должна пройти. — заверяет госпожа Ким, складывая руки на груди. Юнги беззвучно стонет, прикрывая глаза ладонью, которая с силой сползает с лица и опадает, повисая безвольной тряпочкой. Он отходит к перилам и сокрушённо опадает на них, совсем не заботясь о своём имидже жестокого архиепископа и выпуская наружу капризного ребёнка, который обиженно дует губки и усердно просит: — Можно мы просто не откроем им двери? — Господин Мин. — Ну что? — возмущённо стонет он, переворачиваясь на перилах, — в такую рань, да ещё и в выходной, всё равно никто не придёт, — парень резко замолкает и вскидывает голову, после задумчиво добавляя: — хотя эта полоумная карга по-любому притащит свои косточки... тогда тем более закроем двери! Юнги отрывает свою спину от деревянной поверхности и уже заносит одну ногу на ступеньку лестницы, ведущей наверх, как его действия прерывает громкий стук метлы и мощное рявканье монашки: — Мин Юнги! — Ну не хочу я, госпожа Ким, — чуть ли не со слезами на глазах жалуется архиепископ, — разбудите лучше стажёра, он же работать хочет, так пусть выполняет обязанности священника. — Какого стажёра? — склонив голову в непонимании, спрашивает старушка. — Как какого? — также склонив голову спрашивает Юнги, — вчера же приходил ватиканский мальчишка, которого я должен буду обучать экзорцизму. Он ещё высокий такой и мускулистый, ровно как и наглый. Разве Вы его не заселили? — Что? — всё также непонятливо вторит монашка, а затем вдруг вспыхивает раздражённо: — тот милый мальчик, о котором ты даже никого не проинформировал? Бедняжка не знал куда ему податься и остановился в мотеле Такеджи! Ты ему вообще сказал, что он может обустроиться в жилой части церкви? — Конечно же сказал! Я же не совсем безответственный! — поперхнувшись слюной возмущается Юнги. — Зная Вас, молодой человек... Начавшуюся тираду пожилой монашки прерывает громогласный скрип, развеивающий почти идеальную тишину храма. Полоска утреннего света плавно входит через мощную дубовую дверь, ведя за собой сонного и потрепанного человека, кажущегося совсем крошечными на фоне пустого прихода. Человек заходит внутрь и осторожно прикрывает дверь, обрывая проникающий сюда лучик, он внимательно оглядывается, а затем, нерешительно прочищая горло, спрашивает очень тихо, и, если бы внимание двух персон не было приковано к нему, то его бы едва кто услышал: — Здесь есть кто-нибудь? Юнги снова подходит к перилам и, облокачиваясь на них, краем глаза смотрит на госпожу Ким, которая всем своим видом выражает вопиющее недовольство своим начальством. Мин переводит взгляд на всё ещё трепыхающегося, словно запуганный птенчик, Гука и, тяжело выдыхая, кричит: — О, светило Ватиканской Академии, прошу скажи мне, что ты ночевал в храме и сейчас просто пришёл с утренней пробежки. По недоумённому и испуганному выражению лица Чона Мин понимает, что ответ будет отрицательным. В принципе, как он и полагал, от парня он слышит робкое: — В смысле в храме? — Боже дай мне сил, — шепчет Юнги, вскидывая голову вверх, а затем срывается с места, начиная спуск по лестнице, — меня окружают одни идиоты... — И один из них это ты, — кивает монашка, следующая за архиепископом, — могу поспорить, что ты даже не заикнулся о жилой части. Они преодолевают последнюю ступеньку и направляются к Чонгуку, который смирно сложил руки около груди. Госпожа Ким ускоряет шаг и чуть ли не бегом отправляется к Чону, ловя его лицо в свои ладони и поворачивая недоумённого парня из стороны в сторону. — Боже милосердный, какие ужасные мешки под глазами и личико чуть ли не зелёное, — охает она и отпускает Гука, который тут же по инерции щупает своё лицо. — Дорогой мой помощник, просто ответь на один вопрос: почему ты не воспользовался своими мозгами и не остался в церкви? — угрюмо спрашивает подоспевший архиепископ. — Вы не говорили, что я могу жить здесь? — пищит Чон, бегая взглядом между лицами монахини и наставника. — Я так и знала, что этот балбес ничего тебе не рассказал, — сердито восклицает госпожа Ким и поворачивается к Юнги, — как работу свою выполнять не знает, а как со взрослыми пререкаться он ещё и научить может! — Да что Вы снова начинаете! — возмущается Юнги, надувая щёки, — и вообще у меня работы много, мне ещё надо подготовиться к службе. Вы лучше идите на кухню, покажите ему что, да как. Юнги быстро минует Чонгука и рядом стоящую с ним женщину и подходит к алтарю, игнорируя прожигающий взгляд двух персон, затем разворачивается и закрывает позолоченные двери, не забывая о гримасе недовольства на лице. Госпожа Ким тяжело вздыхает и, кажется, бормочет не совсем приличные слова себе под нос, после разворачивается к Чону, который стоит словно оловянный солдатик в ожидании приказа. Монашка внимательно на него смотрит из-под нависших седых бровей, благодаря которым выглядит как большой злобный кот, и пугает Гука повисшей тихой неловкостью. Парень смутно перебирает все вещи, из-за которых его могут отчитать, но он же ещё ничего не успел натворить, а значит и злобы вызывать не мог, если только... Его глаза резко увеличиваются в размерах, а тело начинает выделять холодный запах страха. Единственное, что могло случиться это демон. Он же не мог. Нет, конечно нет. Демоны никогда не выдадут того, что может послужить им выгодой. А если он больше ни в чём не нуждается? — Ох, малыш, — огорчённо говорит монахиня, а Чона передёргивает от этого "малыша", — чего ты так дёргаешься? Это мелкое подобие Люцифера тебя перепугало? Ну конечно, он же ничего не умеет, кроме как людей пугать. Её лицо преображает именно та добрая улыбка, которая свойственна только бабушкам. Она вселяет в них былую молодость и заставляет сиять, располагая людей к себе и убивая всякую тревогу окружающих. — Не волнуйся, дорогой, этот недоглава церкви только выглядит таким всевластным. На самом деле тут всем заправляю я, — делится монашка и игриво подмигивает, — пошли. Чонгук заметно расслабляется и отпускает цементную тревогу, которую, к счастью, приняли за страх перед архиепископом. Он живо подбегает к ушедшей вперёд женщине, которая усердно болтает сама с собой и эмоционально размахивает полными руками. — ...он ещё в детстве таким был. Помню как он приходил в церковь каждое утро и если бы он это делал, чтобы помолиться, — она открывает узкую белую дверь и входит внутрь душного помещения со стойким запахом пара и сырого мяса, — так нет, приходил только за бесплатным леденцом. И если ты думаешь, что дело заканчивалось только одним, то очень ошибаешься! Чонгук хихикает из-за рассказа женщины, представляя маленького архиепископа с леденцом во рту. Почему-то Чон уверен, что даже в детстве тот был угрюмым, но очень милым малышом. Парень закрывает за собой шаткую дверцу и осматривает простенькую кухню в белом цвете. — Смешно? — по-доброму усмехается старушка, подходя к тумбе и беря в руки массивный нож, чтобы закончить нарезание капусты. — На самом деле довольно забавно слышать о детских выходках своего наставника. — Тебе не повезло с учителем, — вздыхает женщина и начинает шинковку овоща, — единственное, что ты можешь от него узнать — это как обманывать пятилеток и заставлять их приносить себе их конфеты. Можешь начать разделывать мясо, дорогой? Женщина указывает кончиком ножа на лежащий около плиты окорок, а затем переводит самодельную указку на висящий на стене нож. Чон кивает и берёт орудие в руки, после подходя к мясу и, осторожно беря его в руки, делает первый мощный надрез. — Неужели он действительно был таким? — интересуется Гук, отрезая новые куски от обнищавшего окорока. — Он был несносным мальчишкой и доставлял много хлопот, — говорит она и вопреки её словам на морщинистом лице светится заботливая улыбка, — любил командовать, часто обманывал малышей и грубил взрослым, единственный, кто мог терпеть его характер и кого он подпустил к себе был Чимин... Женщина резко перестала шинковать капусту и замолчала. Чон, до этого внимательно слушавший её с улыбкой на лице, удивился быстрой смене ностальгической, тёплой атмосферы на жутковатый, холодный воздух. Он поднял голову и посмотрел на монашку, которая замерла от ужасающей печали, кроющейся в её обессиленных глазах. — Всё в порядке, госпожа... простите я не знаю Вашего имени, — насторожившись непонятным поведением женщины, интересуется Чон. Она вздрагивает так, будто услышала громкий выстрел, а не тихий вопрос из уст парня. Женщина поворачивает голову и снова улыбается, скрывая глаза в испещрённых морщинами щёчках, и атмосфера, словно по мановению волшебной палочки, вновь меняется: спадает та грузная тяжесть и время, кажется, бежит быстрее. — Зови меня просто Ким, малыш, — щебечет она и принимается за нарезку следующих овощей. Чонгук недоверчиво приподнимает бровь, смущённый странным поведением, но не решается задать вопрос, вместо этого делая попытку вернуть то мягкое тепло обратно на кухню: — А кто такой Чимин? И снова по коже бежит мелкий мороз, заставляющий Гука обратить внимание на широко раскрытые глаза женщины и её дрожащие руки. — Знаешь, малыш, уже довольно позднее время для завтрака, а нам нужно накормить стайку ненасытных демонов, — смеётся госпожа Ким, — а уж если я заболтаюсь, то покормим мы их только к полудню, давай сосредоточимся на работе. Чонгук молча кивает и, медленно опустив голову, продолжает срезать мясо. Он не теряет интерес к этому имени, наоборот тот возрастает, но Чон не глупый мальчик и видит, что женщина говорить об этом не хочет совершенно. Вместо того, чтобы строить неуместные догадки и задавать неловкие вопросы, он решает сосредоточиться на работе. Наверняка этот Чимин очень снисходительный человек, раз смог подружиться с господином Мином, а такие люди становятся начальниками крупных фирм. Возможно он просто уехал из городка, больше походящего на деревню, тем самым оставив архиепископа в одиночестве, чем и обидел жителей. В руках остаётся только кость.

***

Последняя пустая тарелка теряет свою белоснежную невинность, заполняясь порцией ароматного рагу. Чонгук смотрит на блестящую поверхность блюда и чувствует, как живот скручивается в тугой, постанывающий узел: он не успел даже крошки в рот взять,перед тем, как выбежать из мотеля. — Всё, теперь осталось дождаться Юнги, — гордо разглядывая кучу тарелок, стоящих на каталке, говорит монашка. — А зачем нам ждать великого наставника? — спрашивает Гук, не отрывая похотливого взгляда от дымящегося мяса на верхушке овощной горы. — Я в этот крохотный ад ни за что не спущусь, — выставив руки вперёд и размахивая ими, заверяет госпожа Ким. — Но он вчера мне поручил эту работу, — просвещает женщину Чон. — Он заставил тебя смотреть на этот кошмар? — пугается монашка, чуть ли не хватаясь за сердце. — Нет, — спешит ей объяснить Чонгук, — я экзорцист вообще-то, второго разряда, поэтому я должен работать с демонами. Не совсем так, но всё же. — Всё равно я считаю, что там слишком жутко для такого милого мальчика, как ты, — качает головой женщина, не замечая колебаний Гука, который не знает, что делать: поблагодарить за комплимент или разозлиться из-за того, что его считают непригодным для его работы, — но раз ты этого хочешь, то я отпущу тебя туда. Госпожа Ким берётся за железную ручку и толкает тележку вперёд, однако нерешительно тормозит и, обернувшись, шепчет: — Но если Юнги тебя заставляет это делать... — Это скорее я заставил его разрешить мне контактировать с демонами, — смеётся Чонгук и, мягко положив тёплую ладонь на широкую спину женщины, подталкивает её к выходу из кухни, — но у меня нет ключей от тех комнат... мне нужно попросить их у учителя? — Он сейчас наверняка занят, слушая исповеди, поэтому не стоит отвлекать его от столь интересного занятия, — усмехается госпожа Ким, — я дам тебе свою связку, открой мне дверь. Чонгук минует женщину и открывает незапертую дверцу, ведущую в уже знакомый кабинет архиепископа. Парень ждёт пока проедет тележка, за которой вразвалочку следует госпожа Ким, а после входит и сам. Женщина, кряхтя, копошится в карманах белого передника и хмурит седые брови от усердия. Наконец её лицо озаряется довольной улыбкой, а в руках оказывается такая же связка старых ключей, какая была в руках архиепископа вчера. Старушка ловко открывает ту самую потайную дверь, от которой тут же отходит, сморщив нос. — Дальше уже сам, мальчик мой, — информирует она замершего Чона, после чего, взявшись за его рукав тихо произносит: — я буду здесь, если что-то случится — кричи. Чонгук уверенно кивает, немного задетый таким мнением о его мужестве, забирает из старых рук ключи и перехватывает тележку с едой, начиная аккуратный спуск в темницу дьявола. Он медленно преодолевает все рокочущие ветхостью ступени, а после и массивную железную дверь, оказываясь наедине с клетками, из которых доносятся различные звуки: смех, чавканье, непонятный бубнёж и громкие крики. — Завтрак! — резкий выкрик из ближайшей к Чону камеры. Парень поворачивает голову и видит женщину с искусанными в кровь губами и спутанными длинными волосами. — Дай мне, мясо! — требует она и тянет свою руку к тележке, совсем не понимая, что она никогда до неё не достанет. Чон делает глубокий вдох, впитывая неприятный запах серы и крови, обвивший это помещение, а затем медленно выдыхает, успокаивая неокрепшие нервы. Парень лезет в свой карман и, нащупывая нужный предмет, достаёт его, тут же обливая протянутую руку святой водой. — Назад! — чуть резче, чем хотелось приказывает Чон, слегка выдавая свой неуместный страх. Демон шипит и, хватаясь за обожжённую руку, улепётывает в дальний угол камеры. Гук может увидеть его метания и услышать жалобные всхлипы, подкрепляемые несбыточными проклятиями и угрозами в адрес священника. И этот жалкий вид когда-то всевластного демона будит внутри Чона ненасытное чувство гордости и силы. Парень берёт одну из тарелок и, подойдя ближе к решётке, проталкивается внутрь, после чего самодовольно поднимается и кричит, обращаясь сразу ко всем бесам: — Если не хотите получить ожог святой водой, то лучше сразу отойдите подальше от решётки. И к его великому удовлетворению все руки, которые цепко обхватывали прутья, исчезают из поля зрения. Парень хмыкает и продолжает раздачу порций присмиревшим демонам. — Это намного легче и веселее, чем я думал, — тихо бормочет Чон, заканчивая обслуживание последней, девятой, камеры. Он разгибается и, потянувшись, смотрит как рыжеватый паренёк опасливо подходит к тарелке, зыркая на Гука, после чего быстро хватает порцию и бежит обратно в угол. Чон чувствует власть. — Всех накормил, — довольно шепчет священник, прислушиваясь к дружному чавканью, — остался только Он. Улыбка с лица Чонгука мигом слетает, сменяясь бледным испугом, когда он смотрит на ту дверь, за которым скрывается архидьявол. — Может... — тянет Гук, тут же обрывая себя на мысли, — нет, великий наставник сказал, что он сам его покормит. Взгляд парня падает на опустевшую тележку, которая сейчас поблескивала серебряной чистотой. Он кивает сам себе и берётся за ручку, собираясь возвращаться к госпоже Ким, по дороге возвращая облизанные вдоль и поперёк тарелки. — Гукки~ Игривый шёпот работает словно заклинание, заставляющее Чона остановиться в пробирающем до костей ужасе. Он чувствует лёгкие прикосновения на своей спине, больше похожие на танец ядовитого паука, и резко оборачивается, однако никого не замечает. По виску Гука стекает капелька холодного пота, а изо рта вырывается одышка, сопровождающаяся шумным бегом сердца. — Пхапх, — слышится смешок, доносящийся из левой темницы. Чонгук резко смотрит на посмевшего смеяться демона и заставляет того подавиться от исходящей от парня злобы. — Ох, я чую твой страх и гнев, — снова доносится этот елейный голосок, — ты пахнешь невыносимо аппетитно. — Чего ты хочешь? — рычит Гук, беря под контроль свою дрожь и обращаясь к посеребрённой двери. — Ух, тише-тише, гроза всех демонов, — слышится голос, по интонации которого Чон может точно определить выражение лица, — я просто смертельно голоден, дай мне поесть. Чонгук выдыхает, совсем успокаиваясь, и, сжав челюсть, чётко говорит: — Нет. — Ну что ты такой противный? — жалуется голос, — я знаю, что Юнги-ши сказал, что кормить меня будет лично, но пока он придёт это тело сгинет от голодной смерти! — Даже если бы я хотел, то всё равно не смог бы, — твёрдо произносит парень, — здесь нет десятой порции. Последнее предложение громом раздаётся в тёмном помещении, повисая скрипучей тишиной, которая неприятна никакому уху: ни демоническому, ни человеческому. Чонгук решительно стоит ещё с минуты, ожидая реплики архидьявола, но тот не произносит ни звука. Парень разжимает кулаки, сжатые неизвестно в какой час, и разворачивается, берясь за тележку. Он уже делает первые шаги навстречу выходу из подземелья, как до него доносится рычащий бас: — Чон Чонгук. Этот властный голос заставляет обледенеть все внутренние органы, не говоря уже о коже. Священник оборачивается, стараясь воссоздать ту сталь в голосе, но выходит лишь скачущий писк. — Чт... — Выпусти меня! — громогласный рёв и мощный удар в серебряную дверь, заставляющий Чона сделать несколько шагов назад, — ты слышишь?! Открой эту дверь сейчас же или все узнают о твоём грехе! И всё приобретённое спокойствие вмиг рушится, а от былого чувства превосходства остаётся лишь жалкое опустошение. — Открой! Отопри сейчас же! — продолжают поступать крики и грозные удары, но Чон не слышит их. Он будто бы в воде, состоящей из неописуемого страха и ненависти. Захлёбывается жалостью к себе и леденящим душу ужасом. Его глаза и рот широко открыты, а в мозгу вертится лишь одно. Опасно. Бежать. И Чон бежит, трусливо бежит мимо гогочущих демонов, подальше от этого гневного рёва, ближе к свету. — Господи, мальчик мой, — слышит он обеспокоенный нежный голос и неожиданно видит перед собой госпожу Ким, а после обнаруживает себя в её объятиях посреди кабинета, — я знала, что эту работу может выполнять только им подобный! Как же ты бледен, бедный мой. Её рука мягко скользит по холодной щеке парня, пытающегося вымолвить хоть слово, но язык омертвел от паники и горло издаёт лишь хрип. — Не надо, тихо, — шепчет госпожа Ким, — давай я лучше отведу тебя в твою новую комнату и мы вместе выпьем ромашкового чаю? Чонгук смотрит в её глаза, в которых плещутся мальки испуга, заботы и сострадания. И видя эти эмоции в старых, женских глазах, Гук чувствует себя невероятно обессиленно и одиноко. Он понуро кивает на предложение монашки и доверчиво утыкается ей в плечо, обвивая руками спину. — Всё хорошо, мальчик мой.