Luxuria

Скрипучий пол играет солнечными бликами, отражающимися в его гладкой поверхности, и мягко постанывает под нервно дёргающейся ногой Чонгука, который беспомощно восседает на одинокой кровати в крохотной церковной комнатушке. Его пальцы ритмично хрустят под сильным напором себя же, а робкий взгляд бегает к закруглённому окну, в чьём прожекторе света плавно танцуют пылинки. Чонгук прикусывает нижнюю губу и продолжает мешать мысли, создавая внутри своей головы заковыристую кашу, где преобладают два ингредиента: стыд и страх. Он совсем не привык к этим чувствам, которые испытывал так давно, что сейчас их можно принять за совершенно новые эмоции. Наверное с тех самых пор, как он стал священником, парень забыл, что значит стыдится, ведь он не совершал ничего позорного, и бояться, ведь страх испытывать было не перед чем. А сейчас Чон будто вернулся в свои тринадцать лет, когда весь диапазон его чувств выстраивался только на этих двух эмоциях с бонусным подарком злобы и обиды. Кулаки парня невольно сжимаются одновременно с губами. Чонгук не любит вспоминать то время, окрестив его величайшей тайной своей жизни и заперев на семь замков свой стыд. Но, видимо, этот человеческий барьер ничто для архидьявола, который вырвал из чонова сердца тот позорный секрет и сейчас играет с его стёртым прошлым, помыкая Гуком, который слишком безволен для сопротивления. И от этого становится ещё более тошно. — Жалкий... — тихо шепчет Чон в одиночество комнаты, которое прерывается сразу после сказанных слов: белая дверь с деревянным крестом в своём центре резко открывается, впуская госпожу Ким с фарфоровым чайником и чашками в руках. — Я заварила нам ромашковый чай, — мягко улыбается она и расставляет посуду по периметру небольшого письменного столика. — Не стоило, госпожа, я в порядке, — стараясь звучать бодро, говорит Чон и немного двигается влево, освобождая место на кровати для старушки. — Ещё пару минут назад ты трясся в моих руках, как попавший под дождь новорождённый котёнок, — разливая ароматную жидкость по чашкам, вспоминает женщина, — но ты не должен стыдится своего страха, ведь он абсолютно нормален для любого человека. — Я не боюсь, госпожа Ким, — возмущается парень, принимая чашку из рук монашки, — просто там произошла очень неожиданная вещь, вот я и... — И что же там произошло? — спрашивает она, отпивая чай. — Просто демоны взбесились, — отведя взгляд, отвечает Чон и делает быстрый глоток, обжигающий его язык. Чонгук тут же открывает рот, доставая оттуда ярко-красный кончик, и обмахивает пострадавшую часть тела. Госпожа Ким смеётся, забавляясь чудаковатым видом паренька, и достаёт из кармашка кубик сахара, протягивая его Чону. — Пососи, сахар помогает при ожоге языка, — объясняет женщина, видя всплеск замешательства в глазах напротив. Чонгук безмолвно кивает и засовывает сахар в рот, после старательно рассасывая кубик. Старушка нежно смотрит на него, смущая парня образовавшейся тишиной, и протягивает к нему руку, ероша смолистые волосы. — Хочешь я попрошу Юнги разрешить тебе не работать с демонами? — мягко спрашивает она, опуская руку обратно себе на колени. — Нет! — резко вскрикивает Чон, после немного оседая: — на самом деле, я хочу попросить Вас, чтобы то, что произошло осталось между нами. Чонгук видит как монашка легонько прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд, всматриваясь в дальний угол комнаты. Парень почти слышит вопли её метаний в своей голове, поэтому быстро выпаливает, прежде, чем старушка примкнёт к одной из своих мыслей: — Я всё-таки экзорцист и мне в любом случае придётся работать с демонами, так лучше начать сейчас, чтобы я быстрее освоился. Госпожа Ким внимательно вглядывается в посеревшее от напускной серьёзности лицо Чона и, вздыхая, кивает. — Хорошо, — произносит она, снова беря в руки свою чашку, — я не скажу Юнги. — Спасибо, — расплываясь в улыбке, проговаривает Гук. — Но если что... — Да, я обязательно обращусь к Вам, — обещает Чон и аккуратно делает новый глоток, боясь обжечься. Язык остаётся целым и даже может прочувствовать весь насыщенный вкус трав, сглаживающий остаточные следы стресса. Чон смотрит на крохотную чашку с поблёскивающей на свету жидкостью, от которой исходит приятный дымок, заполняющий вдруг всё сердце парня теплотой и нежностью. На его лицо вновь ложится беззаботная улыбка и, сделав последний глоток, парень ставит пустую чашку на стол. — Спасибо большое, — благодарит он, подразумевая под этими словами намного больше. — Не за что, — отвечает госпожа Ким, так и не достигнув той скрытой глубины слов, — ну что ж, я уже пойду, ведь работа не ждёт. Она встаёт с постели, облокачиваясь на колени, после выпрямляясь и потягиваясь всем телом. Старушка забирает чашки и чайник, после направляясь к двери. — Мне нужно и дальше Вам помогать? — спрашивает Чон у спины, уходящей монахини — Нет, — хмыкает она, повернув голову к озадаченному парню, — не думаю, что дети в приюте поставят тебя в авторитет. — Почему? — тут же дуется Гук. — Не обижайся, — смеётся госпожа Ким, прикрывая свой маленький ротик ладонью, — эти сорванцы не уважают никого младше пятидесяти. — А наставнику помощь не нужна? — интересуется парень, склонив голову набок и делая себя этим движением похожим на неопытного совёнка. — Юнги сегодня очень занят, — заминаясь, отвечает она, сразу же добавляя: — и помочь ему никто не сможет. — Что это за дела такие? — недоверчиво спрашивает Чон, пытаясь придумать хоть один подходящий ответ. — Достаточно вопросов! — восклицает монашка — лучше сделай одолжение моему старому сердечку и хорошенько отдохни. После сказанного женщина задорно, совсем по-девичьи, смеётся и улепетывает из комнаты. Чонгук усмехается и опадает на подушку, закрывая глаза рукой: он так устал за этот только начинающийся день, поэтому он даже противиться не хочет и поддаётся своему желанию, оправдывая всё тем, что действительно хочет спасти потрёпанные нервы госпожи Ким. Его дыхание становится мягче, совсем успокаиваясь, а сам парень наконец полностью отдаётся утягивающему его на дно сна чувству.

***

Солнечные лучи раннего утра вдруг сменяется скромным закатным светом. Юнги любит наблюдать за этими робкими лучиками, скользящими по всему доступному им периметру, ещё с детства и, насколько он помнит, они всегда настигли его неожиданно: он просто поднимал голову и становился свидетелем тихого, но при этом неописуемо красивого ухода солнца, которое незаметно забирало с собой весь день, заставляя Мина удивлятся столь драгоценной пропаже. Он всегда терял счёт времени, погружаясь в свои дела, за что часто получал нагоняи, ведь возвращался в приют затемно, чем были недовольны все воспитатели и более важный для него мальчишка. Именно благодаря ему сейчас этот взрослый мужчина считает каждую секунду до захода солнца. Главная дверь громко скулит, открываясь и выпуская на улицу человеческую тень. Юнги бросает быстрый взгляд на приближающийся силуэт и громко вздыхает. — Не кури, — просит без каких-либо эмоций подошедшая к мужчине госпожа Ким. Её лицо приобрело постное выражение, скрывающее все чувства и показывающая неимоверную усталость. —Да-да-да, —сипит Мин и бросает на землю тлеющий окурок, притаптывая его ногой, — всё готово? — Да, я подвезла телегу к тебе в кабинет, — кивает монашка, смотря на остатки скрывающегося за горизонтом солнца. Импровизированный счётчик в голове Юнги загорается красным, выбрасывая последние закатные цифры, давая понять мужчине, что настало то долгожданное время. Мин запрокидывает голову, делая глубокий вдох, после на выдохе произнося: — Пора. Архиепископ делает первые уверенные шаги, отдаляясь от всё ещё всматривающийся в небо госпожи Ким и приближая к себе приоткрытую дверь церкви. Внутри внезапно тихо и бездушно, нет даже такого привычного сандалового запаха перемешанного с жженым воском. Не ощущается возвышенного спокойствия и всесторонней защиты. Время в храме будто бы остановилось, постепенно стирая все признаки жизни, оставляя лишь тонкое напряжение. Именно из-за этой иллюзорной аномалии путь от прихода до кабинета архиепископа кажется Юнги слишком быстрым и невнятно медленным. Мин оглядывает вдруг появившейся вокруг него кабинет и замечает оставленную госпожой Ким телегу, которую тут же толкает в открывшейся перед ним подземелье. Мужчина уже наизусть знает каждую ступеньку и трещинку этого места, которое предпочёл бы никогда не ведать. Он уверенно спускается, осматривая груз, надеясь, что он не зря доверил подготовку госпоже Ким. — Бутыли, шприцы, крест... — пересчитывает мужчина, остановившись около двери, ведущей в обитель архидьявола. Архиепископ достаёт ключи и, ловко справляясь с замком, медленно входит внутрь. В темноте пространства он сразу замечает белёсую макушку, восседающую на прикрученной к стене доске. Демон, сидя в позе лотоса и подперев голову руками, устало ухмыляется, когда замечает гостя с обилием подарков в тележке. — Надо же, на этот раз даже не прячешься, — удивляется Юнги, беря в руки пустой шприц. — А в этом есть смысл? — спрашивает спорный демон, наблюдая за процессом набора святой воды в узкое пространство медицинского прибора, — всё равно ведь достанешь. Юнги не отвечает, только поджимает губы, делая свой и без того недружелюбный вид ещё более зловещим. Он внимательно смотрит на уровень жидкости внутри шприца и, удовлетворяясь результатом, медленно подходит к тихому демону. — А знаешь в чём ещё нет смысла? — вдруг спрашивает архидьявол, протягиваю руку архиепископу, — в твоих жалких попытках спасти этого мальчика. Ватикан никогда не одобрит твою заявку и рано или поздно я уничтожу это тело. — Заткнись, — шипит Мин, внезапно вводя всю жидкость в припухшую вену демона, которая тут же вспыхивает красным, прочерчивая весь путь святой воды в густой крови. — Ауч, — болезненно сипит демон, — мог бы и поаккуратнее с другом детства. — Ты не Чимин, — злобно рявкает архиепископ, — ты жалкое порождение Ада, пользующееся его телом. — Ты такой принципиальный, — жалуется демон, разминая руку и посматривая на Мина, который ищет что-то среди вещей в тележке. Он, недолго покопавшись, достаёт молоток, гвоздь и большой деревянный крест, тут же принимаясь за поиски идеального для него места. Юнги подходит к головной части доски, служащей кроватью для здешнего обитателя, и уверенно начинает пробивать крест к посыревшей стене, не обращая внимание на скучающего демона, внимательно наблюдающего за всяким его движением. — И всё-таки это бесполезно... — усмехаясь, шепчет архидьявол.

***

Чонгук резко раскрывает глаза, чувствуя обвивающий его ноги хвост холода, и смотрит в приоткрытое окно, за которым сгустилась плотная тьма. Он приподнимается, ощущая лёгкое головокружение, и полностью закрывает окно. — Я так долго спал, — зевает Чон, разминая затёкшую шею, — ничего сегодня не сделал, даже вещи не перевёз из мотеля. — Так вот почему здесь так пусто, — слышится знакомый голос, — на самом деле мне не нравятся необжитые помещения: они без души, а душа — самое ценное. Чонгук дёргается и смотрит в сторону, откуда доносятся фразы, и, к своему сожалению, видит то, что ожидал увидеть: на письменном столе во всей своей неземной красе сидит потрёпанный демон. Вид его кардинально отличается от того, что Гук видел прошлой ночью, да и в первый день знакомства. Дьявол будто выцвел, потеряв при этом все свои гиперэмоции и приобретая человеческую болезненность. — Я чувствую твой ритм сердца, — делится гость, слезая со стола и медленно подходя к человеку, — неужели тебе так страшно? Чонгук снова ощущает себя потерянным ребёнком, глупо пялясь на возвышающегося над ним демона. Ему не нравится чувствовать этот первородный страх и неизвестное восхищение, в прошлый раз он позволил: позволил так нагло манипулировать собой, играть, словно он тканевая куколка. На самом деле Чон надеялся, что демон каким-то невообразимым способом снова явится к нему, и тогда парень сможет доказать себе, что он способен справится с нечистым. Рука Гука быстро ныряет в карман, доставая бутылочку святой воды, и выплёскивает всё своё содержимое на милое личико архидьявола. Не шипит. Не пузырится. И даже не краснеет. Не произошло ничего. Всё выглядит так будто облили самого обычного человека: лишь волосы промокли и стали похожими на толстые нити, а с лица медленно сползают холодные капли. — Ух, да у тебя ужасные манеры, малыш, — искривив своё лицо в гримасе злобы и схватив Чонгука за шею, проговаривает демон. — К-как?.. — спрашивает Чон, позволяя волне удивления и страха захлестнуть всю его былую уверенность. — Хах, действительно, святая вода должна была навредить мне и показать, кто контролирует ситуацию, — усмехается дьявол и перестаёт сжимать чужую шею, позволяя своим пальцам плавно спускаться к мощной груди, — так бы всё и было... если бы было явью. Ты сейчас спишь, малыш, а в царстве Морфея главным всегда буду я. Безумная улыбка разрастается на бесовском лице и его пальцы, резко надавив, заставляют Чона опуститься на постель. Гук безропотно смотрит на стоящего перед ним дьявола, который, бесполезно отрицать, выглядит безупречно соблазнительно: спутанные отросшие волосы едва прикрывают томный взгляд, создавающий идеальную пару самоуверенной ухмылке. — Ч-чего ты хочешь? — борясь с нахлынувшим вдруг возбуждением, спрашивает священник. — Ты ведь знаешь, чего я хочу, — шепчет демон, склонившись над лицом парня, который зажмурившись отрицательно качает головой, — не притворяйся, малыш, я знаю о чём ты думаешь, ведь наши мысли совпадают. Чонгук не видит лица так близко находящегося к нему, но чувствует чужое сбитое дыхание на своих губах. — Это и есть наш контракт, — продолжает шептать демон, облизываясь и задевая языком верхнюю губу Чона, — поверь мне, удовлетворены будут обе стороны. Ошеломляющая мягкость чувствуется на губах парня, который сначала совсем не понимает откуда взялась ненавязчивая сладость и лёгкая влажность. Он наслаждается этим покалывающим удовольствием до тех пор, пока не приходит осознание: он целуется с демоном. И как только это понимается, Чон кусает юркий язычок, уже хозяйничающий в его рту. — Айш, — вскрикивает демон, отпрянув от чонгуковых губ, — да уж, целуешься просто отвратительно, но не волнуйся у нас будет много времени для практики. Пальцы дьявола медленно скользят вниз, а сам он вдруг опадает на колени, чем заставляет Гука резко приподняться на кровати в осознании того, что хочет сделать демон. — Сидеть смирно, — грозно рычит он и Чон внезапно ощущает призрачные цепи на всём своём теле, заставляющие его замереть в полусидячей позе, — мне всегда было интересно, что скрывается под рясой священника. Дьявольские руки дёргают чёрные полы одежды вверх, обнажая сочные бёдра и скрытый тканью боксеров член. — Ох, как давно я не видел столь совершенного тела, — стонет демон, осторожно, словно сокровища касаясь выпуклости, — чувствуешь, как твердеешь под моими пальцами? — Н-не надо, прошу, — сквозь тяжёлое дыхание просит Чонгук. — Совсем скоро ты будешь молить о совершенно противоположном, — хмыкает демон и резко спускает боксеры к щиколоткам Гука, окончательно обнажая его. Чон закрывает глаза, дабы не лицезреть этого непотребства, но это не оберегает его от других внезапно обострившихся чувств. Он ощущает неловкое дыхание на своей сочащейся смазкой головке и нежные поцелуи вдоль ствола, и не может отрицать захлёстывающего удовольствия от этих непознаных действий. Из его уст вырывается едва слышный стон, который зажигает в демоне новый огонёк. — Прекр... — предпринимает новую попытку остановить дьявола Чон, но познаёт неудачу, ознаменовавшуюся звонким стоном, который вырывается из глотки парня в тот момент, когда головка его члена обволакивается теплом и вязкой влажностью. Гук чувствует как чужой язык тщательно очерчивает все выступающие венки и с усердием нажимает на головку, всё больше погружая его член в эту сладкую обитель греха. Вся его тонкая кожица остро ощущает неровную поверхность языка и распыляется ещё более чувственной волной. Чонгук не смотрит, не может себе позволить взглянуть на наверняка довольное лицо соблазнителя, но на самом деле очень хочется, до дрожи в кончиках пальцев он желает увидеть как втягиваются чуть пухлые щёчки этого невинного личинка, как спелые губы обхватывают бордовую головку, а кончик языка ласкает уретру. — Я... я больше не могу, — стонет Чон, потерянный в ощущениях и собственном постыдном воображении. — Скажи, скажи моё имя, — шепчет демон, выпустив из жаркого плена член Чона, но не оставляя его, плавно скользя рукой по всей его длине. — К-как?.. — сбито спрашивает парень. — Чимин, — коварный шёпот, касающийся предельно стимулированной головки, и Чон чувствует окатившее его магмой невероятное наслаждение, заставляющее в шоке открыть глаза. — Ч-чимин, — протяжно выкрикивает он и всё-таки опускает взгляд на демона, чьё порозовевшее лицо было усыпано тягучим семенем. Это выглядело до одури грязно и также прекрасно. Чонгук следит за тем как маленькие пальчики собирают сперму и отправляют их в рот с видом дикого удовольствия. На губах дьявола разрастается улыбка, заставляющая сердце Чона заходиться в бешенном ритме. — Ты очень вкусно меня покормил, Гукки, — произносит он, касаясь коленки парня, который чувствует скольжение невидимых цепей и внезапно накатившую усталость. — Теперь можешь отдохнуть, малыш — улыбается демон, растворяясь в глазах Чонгука вместе со всей комнатой. Темнота и тишина захватывает всё пространство, укрывая священника тёплым коконом блаженной усталости. Чонгук закрывает глаза.