Luxuria

Священник медленно разлепляет глаза и тут же их резко зажмуривает, ощущая совсем не фантомную боль в области ягодиц, которая не позволяет больше сидеть в мягком кресле и заставляет парня быстро вскочить с насиженного места. И после этого он не кричит, не обвиняет ни демона, ни себя; он не убегает из кабинета обратно в свою комнату, прячась от проблем, и не пускает позорную слезу; он не двигается и не говорит… он даже не моргает, уставившись в одну точку, спрятавшуюся на заваленном книгами столе. Что происходит сейчас в голове Чона можно только догадываться по его напряжённой позе и удивлённому, даже испуганному взгляду, напоминающему выражение глаз оленёнка перед дулом ружья охотника, который выстрелит без слов. И сейчас, точно также как того несуществующего оленёнка, тело Гука прошибает крупная дрожь, а голова сразу поднимается в попытке контролировать подступающую панику, навеваемую воспоминаниями. – Я… я больше не буду спать, – сипло выдыхает Чонгук и отрывает свои ступни от пола, пошатываясь выходя из кабинета. Спускаться по лестнице по-странному трудно и неприятно, ведь ноющий скрип ступенек отдаётся болью в ушах, а каждое движение ногой напоминает о дьявольском наказании. Шаг за шагом парень всё ближе подбирался к началу первого этажа, уже предвкушая поход в свою комнату, где он трусливо сможет спрятаться от всех проблем. И вот последняя ступень уже осталась позади и с сухих губ Чона сорвался облегчённый выдох, переросший в слабую улыбку. Тело священника повернулось вправо, уже решительно готовясь к быстрому возвращению в комнату, где он сможет расслабиться и перечитать евангелие, скорее всего от Луки, однако сию же секунду раздался громогласный стук, разлетевшийся эхом по всему периметру церкви. – Чёрт, кто это может быть, – разочарованно простонал Гук, совсем не узнавая себя в своём настрое, который раньше, он на все сто процентов уверен, был бы счастливее некуда. Чонгук выпрямляет спину, гордо расправляя широкие плечи и уверенно подходит к огромным дверям храма, игнорируя жжения на коже ягодиц – привык. Руки тянутся к бронзовым крюкам, запирающим вход, и ловко обезвреживают их, после чего с лёгкостью открывают скрипящие двери. На пороге стоит совсем скукожившаяся старушка, держащая в руках перевязанный платком заплесневевший хлеб. Она судорожно перебирает ногами, будто пританцовывая, и недоверчиво смотрит на Чона; она сканирует его с ног до головы и, прищурившись, внимательно рассматривает недоумённое молодое личико, после чего перестаёт прыгать на месте и задирает голову чуть ли не до поднебесья, тут же превращая свой взгляд из недоверчивого в высокомерный. – Где Юнги? – твёрдо спрашивает она, заходя внутрь и оглядываясь по сторонам. Чонгук минуту смотрит на наглую женщину, приоткрыв рот от возмущения, а затем, встрепенувшись, подходит к дамочке и опускает ладонь на её тонкое плечо. – Я конечно извиняюсь, но кто Вы такая? – Я?! – старушка резко разворачивается, скидывая с себя руку Чона и возмущённо смотрит на него, после чего зло пищит: – я староста этой деревни и всем здесь заправляю! А вот кто ты такой, юнец, я даже спрашивать не хочу. Наверняка фермерский сын, хотя в нашей деревне я тебя никогда не видела, – задумавшись произносит она. Скрестив руки на пояснице, она приближается к священнику вплотную, разглядывая его со всех сторон, и вдруг отскакивает от парня, будто ошпарившись кипятком. – Верно! Я ведь никогда тебя не видела… кто, кто ты такой?! – чуть ли не кричит женщина, в панике отходя от Чонгука. А сам Чон в недоумении приподнимает бровь, поражаясь такой кардинальной смене поведения и не понимая вспыхнувшего страха в её блёклых глазах. – Что с Вами? Принести воды? – произносит парень, выставив перед собой полусогнутые руки и мягко подходя к старухе. – Отойди, демон! – вопит она и падает на пол, судорожно ища что-то в карманах. – Ч-что? – шокировано произносит Чон, выпрямляясь и с неверием смотря на сидящую женщину, которая в страхе выворачивает карманы и хватает тут же выпавшую деревянную флягу, после чего раскручивает плотно закрученную крышку, и тут же в лицо Гука прилетает огромное количество воды. Повисает гулкое молчание, прерываемое только медленным стуком капель о каменный пол и нерешительными хлопками промокших ресниц. Раздаётся особенно громкий в этой тишине стук, издаваемый выпавшей из ослабленных рук флягой. – Э-это же была святая вода. Как ты остался невредимым? – спрашивает она, дрожа всем телом. – Наверное это произошло, потому что я не демон, – злобно выплёвывает Гук, – я экзорцист, присланный Ватиканом на практику. – А, так вот оно что, – облегчённо выдыхает старуха и поднимается, отряхивая платье и обнажая свои полугнилые зубы в слабой улыбке, – ты уж прости, мальчик, просто не часто увидишь у нас гостей. Так где же Юнги? Женщина разворачивается к Чону спиной и начинает вертеть головой по сторонам, стараясь усмотреть таким образом Мина. Чонгук складывает руки на груди, явно раздражённый поведением данной особы, и, прокашливаясь, фыркает: – Не могли бы Вы уйти. Последняя служба закончилась час назад. – О, я не на службу, милый, – произносит она и подходит к парню почти вплотную, – видишь этот хлеб? – её руки подносят к его лицу покрытую плесенью буханку, ловя на молодом лице гримасу отвращения и быстрый кивок, – у всей деревни так, вся еда покрывается плесенью, а урожай гниёт со скоростью света… такое было лишь однажды: когда пришёл Чимин. По позвоночнику Гука прошёлся табун мурашек, а на лбу выступил холодный пот, почему-то вдруг стало так страшно и необъяснимо гадко на душе. – Юнги нет. Он уехал в Ватикан, но я передам ему Ваши слова, а сейчас могу посоветовать только молиться и начертить круг Иуды, – быстро тараторит Чон и, схватив старушку за костлявые плечи, выталкивает её за пределы храма, тут же запирая дверь. Его дыхание сбилось и сейчас ощущается так, будто он пробежал пару-тройку километров. Голова задирается вверх, стукаясь затылком о деревянную поверхность, а взгляд скользит в сторону, останавливаясь на часах, чьи стрелки застыли, показывая время ужина. – Чёрт, – выругался Гук, – нужно кормить демонов. Парень отрывает своё ослабшее тело от двери и плетётся на кухню, где уже должна быть готова еда, однако, зайдя в комнату, он не обнаружил ничего кроме пустых кастрюль. Секундное недоумение сменяется сразу же после прилетевшего по лбу хлопка. – Госпожи Ким же нет, – стонет он и подходит к многочисленным пачкам с овсянкой, – видимо сегодня я должен научиться готовить. Одна из белых коробок со злаком оказалось в руках священника, который тут же начал вращать её в поисках мелких букв, поясняющих метод приготовления простенького блюда из этой крупы, однако находит он лишь молчаливую пустоту, благодаря которой коробка опускается на своё прежнее место. Теперь в руках вертится огромная, размером с верхнюю часть туловища Чона, алюминиевая кастрюля, которая после непринципиального осмотра опускается на газовою плиту, где пляшет синий огонёк. Он обхватывает тоненькое дно, обжигая резким теплом и звонко требуя заполнить нутро кастрюли водой, чему Чонгук тут же подчиняется и вливает в посудину парочку миниатюрных кувшинов с водой. Раскалённый алюминий удовлетворённо шипит и замолкает, сосредотачиваясь на кипячении холодной воды. Гук оставляет греющуюся воду позади себя и принимается искать тарелки, что не составило особого труда, ведь он уже знал их постоянное место нахождение. Пальцы парня цепляют чёрные крючки и открывают дверцы огромного подвесного шкафчика, в котором покоится вся посуда от десертных ложечек до салатных тарелок, больше походящих на небольшие тазики. Аккуратно выуживая местами побитые миски, Чон сразу опускает их на рядом стоящий сервировочный столик. – Семь? – в замешательстве подняв бровь, спрашивает Чонгук и оглядывает остальные полочки в попытке найти оставшиеся миски. – А мне разве не плевать? – задаёт он себе следующий вопрос, застывая на месте и давая блеску в своих глазах медленно скрыться в тумане других, будто бы чужих, эмоций, – поедят семеро, те, кому повезёт больше, а остальные потерпят. Без еды прожить может и человек, а демон-то тем более, да и всего лишь один день. Дверцы шкафчика закрываются, скрывая за своим замком посуду, и оставляют Чонгука наедине с закипающей водой в кастрюле, сервировочным столом, семью мисками и кучей коробок овсянки. Когда же вода начинает покрываться пузырями и испускать обильный пар, овсо опрокидывается внутрь кипящей жидкости. Чон разрывает всё новые и новые упаковки, опустошает их полностью и перемешивает лежащей рядом с плитой поварёшкой. И только после того, как пятая пачка оказывается обнищавшей, Гук останавливается и сосредотачивается лишь на мерном помешивании, даже не пропуская в голову ни единой лишней мысли – любой мысли. Сейчас есть лишь он, кастрюля и поварёшка, крутящая постепенно разбухающую крупу, чтобы после разляписто кинуть размокшую кашу в глубокую миску, которую в будущем до блеска вылижет голодный демон. – Ну что ж, поехали, – вздыхает Чон и входит в широкий лифт, везущий парня к кабинету Юнги, где находится единственный вход в подземелье с камерами для демонов. Первой открывается железная дверь, ведущая в обособленный коридор с кабинетом архиепископа, дверь в который также быстро открывается, и вот остаётся лишь одна, сокрытая от глаз дверца. Чон на короткое время оставляет тележку и достаёт связку ключей, после вставляя один из них в едва заметную скважину. Стена сдвигается и открывает взору уже знакомую бетонную лестницу, которая выдыхает морозный воздух и заставляет сердце на секунду потерять свой стук. Последний вдох перед спуском и Гук делает первый шаг, толкая сервировочный стол впереди себя. Кажется бесконечные ступеньки заканчиваются уж слишком быстро и оставляют нервничающего священника перед последней дверью. Ненавистная дрожь снова пробирает всё тело Чона, заставляя парня вновь разочаровываться в себе. – Хватит трястись, глупец! – зло выплёвывает он, – ничего тебе не сделает этот блудливый демон. Вдох, и громогласный скрип раздаётся по, кажется, всему зданию, а затем тот сменяется уверенными шагами и тяжёлым звоном тележки и посуды на ней. – Слышите? Ужин! Ужин пришёл! На толстых решётках поочерёдно появляются уродливые руки, а в промежутках между ними обезображенные лица. – Кушать, быстрей, дай уже еды, – кричат из третьей камеры и трясут страдающую решётку. – Именно ты её и не получишь, – усмехается Чонгук, смотря на поражённого такой новостью демона, и удивление на его гниющем молодом лице до чёртиков смешила парня. Гук берёт в руки дымящуюся миску с кашей и, нагибаясь, опускает ту на пол, после тут же разгибаясь. – На этот раз лишь семеро из вас удостоятся ужина, а кто именно решаю только я, – говорит Чон, наслаждаясь неожиданно появившейся властью, – так что ведите себя смирно. Руки исчезли из поля его виденья, и давящий на уши гам вдруг прекратился. Чонгук, улыбаясь, начал своё маленькое прохождение, в процессе которого он останавливался и, опуская наземь миски, толкал их носками туфель к камерам. – Не трогать еду, пока я не разрешу, иначе в следующий раз именно вы лишитесь блюд, – приказывает священник, пройдя мимо первых темниц. Минуя одну за другой, он доходит до последней, заколоченной намертво двери, которая заставляет былую уверенность Гука пошатнуться, заменяя секундным страхом. Он быстро разворачивается, выпуская из ноздрей спёртый воздух и собирается уйти подальше от места обитания его страсти, фобии отвращения. – Куда же ты, милый? – слышится такой знакомый сладенький голос, тут же пригвоздивший Чона к полу. – Н-не смей говорить со мной, – дрожащим голосом лепечет парень и, оторвав свои пятки от кирпичиков, быстро убегает от продолжающегося потока слов. – А меня ты не покормишь? – почти кричит свой вопрос демон и, прислонившись к стенке своей камере, продолжает: – ты бы подносил ложечку с кушаньем к моим устам, а я бы принимал в себя всё, что ты мне дашь и вылизывал бы все вилки и ложки, а потом бы аккуратно перешёл к твоим длинным пальцам, мягко посасывая их… ты меня слушаешь? – Милый, прошу скажи мне хоть что-нибудь тем властным голосом, которым ты говорил с этой челядью, – жалобно скулит дьявол, а потом с придыханием произносит: – это так заводит. Последнее, что слышат уши Чимина – это тихий приказ, дающий разрешение на начало трапезы и громоздкий грохот закрывающейся двери. – Какая жалость, – разочарованно произносит архидьявол, отходя от стены. – Почему ты просто не можешь оставить этого мальчика в покое? – слышится голос человека – полноправного владельца этого хрупкого тела. – Ты совсем глупенький, маленький мой? – удивлённо спрашивает демон, а его ноги постепенно отрываются от пола, поднимая Чимина в воздух. Коротенькие ручки расправляются на манер крыльев, голова запрокидывается вверх, а соблазнительные губы приоткрываются, после превращаясь в ухмылку. – Я наконец нашёл свой источник силы, наконец утолил свой истинный голод и получил возможность маленькими кусочками возвращать былую мощь. Совсем скоро мы с тобой вновь вернёмся в тот мир и продолжим то, что начали, то, чего так хотели. – Но это не мои желания, – робко говорит Чимин. – Не пытайся обмануть меня, – усмехается дьявол и опускается на землю, подходя к своей «кровати», – я исполняю твои желания, даря тебе небольшие подарки. Разве не ты хотел смерти всех тех гадких мальчишек, мерзких монахинь и священников? Может это не ты хотел быть рядом лишь с Юнги? Разве не ты мечтал о парне, с которым будешь делить одну душу на двоих? – Я… не таким способом. – А каких действий ты ждал от дьявола? – откровенно смеётся он, обрывая голос и мысли Чимина. Ставит точку в их бессмысленном и беспомощном диалоге.