Luxuria

– Извините нас за задержку отъезда. Возникли непредвиденные обстоятельства. Прошу примите чай и шоколад в качестве извинений, – говорит рыженькая девушка, кладя на стол рядом с Юнги небольшую шоколадку и ставя горячую чашку дешёвого чая, от которого пахло химозной малиной. Юнги недоволен, точнее сказать очень недоволен сложившейся ситуацией: поезд, на котором он должен был вернуться в свою чёртову деревеньку стоит на месте уже час и не подаёт никаких признаков скорого начала движения. Девушка вымученно ему улыбается, заглядывая в тёмные глаза под нахмуренными бровями, и неловко двигается к выходу из купе. – Сколько эти обстоятельства будут ещё длиться? – спрашивает парень от дрожащего нетерпения, охватившего все его мысли и само тело, понимая, что проводница не сможет ответить на этот вопрос, точно также как и кто-либо другой. – Простите, – тихо говорит она и закрывает дверь, за которой тут же слышится звук отдаляющейся тележки с «извинениями» для других пассажиров. Юнги вздыхает, смотря на принесённое угощение, а затем берёт шоколад, рассматривая его упаковку. На лице парня появляется мимолётная усмешка, быстро превратившаяся в прохладную тень. Он любит сладости… а Чимин любил их у него воровать, придумывая для этого всевозможные причины, но всё равно всегда получал по своей бандитской макушке. Воспоминания накатывают неожиданно. Просто мощная волна сдержанных чувств вдруг поднимается и затапливает всё сердце и мозг, калейдоскопом показывая ту забытую, но счастливую жизнь рядом с названным братом, который сейчас там, заперт в собственном теле под властью демона, набирающего всё больше и больше сил. А где Юнги? Он застрял в этом поезде, теряя драгоценные минуты, которые могут убить Чимина, разрушить его тело и живую душу. Ладонь, держащая шоколад сжимается в кулак, разламывая сладость. – Прошу, Минни, подожди ещё чуть-чуть.

Несколько лет назад.

– Юнги, если будешь есть столько конфет, то у тебя все зубы выпадут, – говорит Пак, смотря на друга, быстро расправляющегося с целой горой леденцов и шоколадок, а затем забирает половину из сладкого сокровища Мина. – Эй! – яростно вскрикивает Юнги, обращая всё своё внимания на Чимина, снимающего обертки с его конфет, – ты же сам только что сказал, что все зубы выпадут от такого количества сахара, или у тебя они особенные? – Глупый, я же о тебе забочусь, – мягко говорит Пак, закидывая в рот карамельный леденец, – если я съем половину этой горсти, то может у тебя ещё пару зубов и останется. В крайнем же случае, будем оба ходить без них. Лёгкая затрещина не заставляет себя ждать, на что Чимин недовольно пыхтит, смотря на довольного Юнги, который тут же говорит: – Без зубов ты будешь настоящим уродцем. – Ой, как будто ты будешь красавцем, – обиженно сипит Чимин и забирает ещё парочку конфет, мстя за своё ущемлённое достоинство. – Да ты совсем обнаглел! – Как говорила наша матушка: с кем поведёшься от того и наберёшься. Юнги молча кивает, облокачиваясь на локоть и щёлкает Пака по носу, заставляя того надуть щёки, но всё равно упорно поглощать миновы сладости. Парень смотрит на младшего и не может сдержать счастливой улыбки. Ему приятно смотреть на то как его Минни наконец-то смирился со своей «неправильной» ориентацией и вернул ту самую, скрывающуюся в полумесяцах глаз, улыбку. Юнги всегда был тем, кого легко заинтересовать, однако навязать ему своё мнение было не просто трудно, а даже невозможно. Если он решил, что любит собак больше, то никто не мог заставить его думать: «а может коты всё же лучше». Ему нравилось узнавать что-то новое, нравилось считывать залежавшуюся на страницах книг информацию и слушать рассказы людей постарше, а затем формировать своё представление о мире, людях и чувствах. Именно из-за своей любознательности Юнги уже в одиннадцать лет знал многие тайны мира, в том числе и кто такие люди нетрадиционной ориентации и имел своё уже устоявшееся мнение на их счёт, хотя точнее сказать вовсе не имел его как и о людях, что называли себя «натуралами». Они просто есть, пускай и дальше будут. Юнги было пятнадцать, когда он заметил, что Чимин уж слишком долго и пристально смотрит на обнажённые спины мальчишек, что с криками плещутся в полупрозрачном пруду. Пак тогда всё-таки поймал хмурый взгляд друга, что был направлен на него, и, смутившись, убежал с насиженного место, объяснив насупленные брови по-своему. Чимину было тринадцать, когда он понял, что от близости Субина как-то неправильно сильно бьётся сердце и уж слишком проворно алеют щёки. Именно в этом возрасте он осознал, что хотел бы держаться с тем мальчиком за руки и крепко обнимать друг друга, читая книги под широкими тенями дуба. Тогда в мысли ворвались страшные предположения и оцепеняющий страх. Парень не понимал, что происходит с его сердцем, телом и душой, но знал, что ничего хорошего уж точно, ведь такие ощущения должны накрывать его с головой не тогда, когда рядом представитель своего же пола, а тогда, когда видишь милые улыбки девочек и слышишь их мягкий голос. Однако, не всматриваясь во всё это «не должно», особый трепет приходил именно в тот момент, когда Чимин смущённо болтал с Субином и касался его кожи в шуточной драке. Это не могла быть любовь в том самом сокровенном смысле, ведь она бывает только у мальчика к девочке или наоборот, но никак не у мальчика к мальчику. Ведь так? Почему же тогда все симптомы, окружающие Пака, так похожи на первую влюблённость? Так ведь не может быть, да? Годы начала полового созревания у Чимина до сих пор ассоциируются лишь с первородным ужасом. В голове его тогда не было ничего, кроме намешанного зелья из страха, непонимания, истерики, ненависти и жалости к себе. Отстраняясь от всего мира, только для того, чтобы те не узнали насколько Пак неправильный и мерзкий, он потерял множество друзей и остался в удушающем его самокопанием одиночестве. Юнги помнит то как Чимин вдруг резко изменился и будто бы иссяк. Он постоянно убегал от кого-то, пытаясь скрыться от своего «я», стыдился всех своих действий и страшился сказать лишнее слово, а когда к нему с волнением на лице подходил Субин тот краснел до кончиков ушей, мямлил что-то и позорно убегал в их с Мином комнату. Юнги помнит, то как тихо скулил в подушку Чимин, пытаясь бесшумно плакать, а на утро пытался задорно улыбаться, излучая тёплый свет, однако улыбка получалась прозрачной, слабой тенью былого счастья. Юнги было пятнадцать, когда Пак в очередной раз призраком зашёл в их комнату и грузно опустился на кровать, сворачиваясь хрупким калачиком, и вид этот был так жалок, так печален, что Мин, не выдержав, всё-таки спросил тот самый вопрос, который мучал его любопытством, а Чимина страшил возможностью своего существования. – Минни, тебе нравятся мальчики? Чимину было тринадцать, когда его мир полностью рухнул лишь от одного такого простого вопроса, который задал сосед по комнате. Его лицо будто бы осунулось, превращаясь в неясную бледно-чёрную смесь шока, презрения и отчаянной боли. Язык в вмиг пересохшем рту не хотел выполнять свою основную функцию, отвечая резкое «нет», и оставлял тягучую паузу в её устрашающей тишине. Тело прошибло резкой судорогой, а на глаза выступали слёзы, когда Юнги сказал: – Я знаю, что нравятся и я это не осуждаю. Слышишь, Минни, это нормально, что тебе нравятся мальчики. Чимину было тринадцать, когда он рыдал взахлёб от облегчения и нахлынувшей на него радости. Юнги было пятнадцать, когда он в панике успокаивал друга, давая ему испачкать свою любимую футболку жидкими соплями. Чимин и Юнги были ещё совсем детьми, когда создали свой общий секрет и стали теми самыми друзьями, которых можно считать названными братьями. – Госпожа Ким сказала мне, что тебя пригласили в Академию. Это правда? – спрашивает Пак, засовывая в рот последнюю ириску, тут же пряча её за щёку. – Эта женщина совсем не умеет хранить секреты, – закатив глаза вздыхает Юнги, – да, Папа обратил внимание на нашу школу и мои успехи, а после лично прислал приглашение. – Вау! – радостно вскрикивает Чимин, тут же вскакивая на ноги, а его глаза тут же наполняются неподдельным восторгом и захватывающим интересом, – мой брат будет экзорцистом! Я об этом всем расскажу, чтобы все знали какой ты у меня крутой. – Ну, я вообще-то ещё не знаю соглашусь ли я на обучение, – проговаривает Юнги, наблюдая как черты лица парня изменяются под наплывом другой эмоции, а огонёк внутри затухает тогда, когда Чимин садится обратно на своё место. – Почему? – искренне удивляется младший, – я, конечно, знаю, что ты не особо любишь священников и им подобных, но в детстве ты ведь так хотел стать экзорцистом. Разве уже не хочешь? – Хочу, – уводя взгляд от пристального внимания Пака отвечает Мин, – просто я не могу оставить тебя здесь. – Ты боишься, что я без тебя не справлюсь? – Наоборот, думаю, я без тебя не смогу. Глаза Чимина наливаются весельем, а на лицо выплывает кривоватая, явно сдерживаемая улыбка. Чужая ладонь с силой нажимает на макушку, взъерошивая волосы, а затем слышится звонкий голос: – Дурак, мы же не на всю жизнь расстанемся, всего лишь на два года. А затем голос теряет все эмоции, превращаясь в строгий, чуть хрипловатый бас: – Я серьёзно. Ты должен согласиться! Только представь как круто ты появишься в нашей деревне после службы в Ватикане. Да ты сразу займёшь пост главного священника! – Ага, и сразу сделаю тебя главной монашкой, – усмехается Юнги, наблюдая за тем как у парня рядом надуваются щёки, а нижняя губа сильно выпячивается. – Я, вообще-то, не монашка. – Да? – продолжает дразниться Мин, – ты просто такой невинный пирожочек, вот я и перепутал. Чимин пристально смотрит в прищуренные глаза Юнги, в которых не видит и капли сожаления о своих словах, а лишь крупицы удовольствия и плавающие внутри зрачка смешинки. – Знаешь, – причмокнув, говорит Пак, – я передумал, как уедешь не возвращайся, ты гадкий, ждать тебя не буду. И Юнги взрывается смехом, переполненным теплотой и явной нежность. Он сгибается пополам, не в силах сдерживать в себе чувства, на глаза выступают слёзы, а лёгкие уже не выдерживают столь длительного веселья. Мину ещё никогда не было так легко, он будто вдруг оторвался от земли, забыв все тягости и неприятности, оставляя в себе только мягкую любовь к своему младшему братику, хоть и ненастоящему. – Я знаю, что будешь, – отвечает Юнги, после того, как смог нормально вдохнуть воздух, не начав при этом кашлять. Чимин дуется ещё больше. И это выглядит так мило, что Мин всё-таки не выдерживает, давая себе слабость, и резко прижимает к своей груди не ожидавшего такого порыва нежности Пака. – Спасибо, Минни, – шепчет Юнги куда-то в макушку младшего. Чимин, конечно, может поиграть в дурачка, заставляя сказать Мина, что тот имеет ввиду, но это не нужно… по крайней мере, не сейчас. В данную минуту нужно просто обнять Юнги за талию и насладиться минутами тепла, ведь это «спасибо» так же означает и то, что старший скоро уедет. Минута тянется за другой, перепрыгивая целые десятки, когда в волосах Пака начинается убаюкивающее копошение чужих пальцев. – Ничего ведь не случится, когда я уеду? – Конечно же нет. Не стоило ему верить.

***

Лицо почему-то вдруг стало мокрым и солёным на вкус, таким неприятным и жалким. Слёзы, полные отчаяния, печали и сильнейшего горя, катились по бледным щекам, наконец давая выход накопившимся за несколько лет эмоциям. Не стоило верить Чимину. Не стоило уезжать из деревни. Не стоило бросать его. Не стоило учиться в Академии, следуя своей мечте. Стоило остаться там. Стоило быть и дальше счастливым со своим Минни. Юнги раскрывает упаковку сломанной шоколадки, доставая из неё кривоватый обломок, тут же отправляя его в рот. Сладость смешивается с солью, создавая отвратительный контраст чувств. – Дорогие пассажиры, просим у вас прощения за столь длительную задержку, поезд отправляется, – слышится механический голос, а затем чувствуется плавный рывок начавшего свой путь поезда. Ещё чуть-чуть и он вернётся к Чимину. Ещё один кусочек шоколада оказывается во рту.