Luxuria

Небо имело необыкновенно чистый васильковый цвет. А в воздухе можно было уловить призрачный запах солнечных лучей. Женщина, поражённая болезнью была уже давно оставлена молодым священником и обеспокоенной монахиней. Возможно сейчас она пытается проститься со своим любимым или уже окончательно пожрана язвами и той болью, что они ей причиняли. В любом случае её жизнь обречена и нет ни шанса на спасение, так что, как бы это жестоко не звучало, нужно забыть о ней и подумать о других, тех кто может выжить. Старушка, что медленно шла по пыльной дороге, проложенной к церкви, где она прожила большую часть своей жизни, выглядела ещё старше, чем есть. Лицо её было измучено догадками и волнением за будущее, а в глазах плескалось кровавое прошлое. Ноги её мелко дрожали от страха, а плечи были напряжены так, будто на них бросили глыбы льда. Вокруг не было ничего жуткого, можно даже сказать, что все было как раз наоборот: тепло, уют, свет и детское веселье. Однако в её голове была гроза и беспомощная буря из жалости и ненависти. Как же ей сейчас хотелось, чтобы рядом оказался тот самый сопляк — единственный, кто остался из того тяжёлого прошлого. Здание храма предстала во всей своей холодной красе перед изнеможенными глазами монахини. Она слабо улыбнулась, скрывая в этом изгибе сухих губ подкатывающую истерику. Ещё никогда она не чувствовала от этого здания столько зловещей опасности и глубокой пустоты. Даже тогда, когда всех её воспитанников и так называемых коллег распотрошили на этом самом дворе, сейчас покрытым свежей травой, Госпоже Ким не казалось всё вокруг несущем мучительную смерть. А сейчас страх застыл внутри её тела, покрывая слабые кости. Женщина открывает тяжёлую дверь и застывает, окруженная тишиной. Идти дальше кажется невозможным, однако в груди трепещет беспокойство за мальчишку, что так опрометчиво сбежал. — Чонгук? Голос её прохрипел слишком звучно и неожиданно в пустоте пространства. Ответ, как и ожидалось, не последовал за вопросом. — Чон Чонгук? Уверенней произносит монахиня и делает первые шаги внутрь церкви, оглядываясь по сторонам. На стенах её встречают обезображенные иконы, потемневшие от кровавых подтёков. На божьих ликах были выколоты глаза, а сами гримасы святых выражали мучительную агонию. Ещё пара скромных шагов, сопровождаемых тихим поскуливанием двери, и женщина оказывается в центре помещения, провонявшего благовониями, которые сейчас приобретают новый оттенок, слишком напоминающий серу. Слышится иллюзорный хохот и на полуседую макушку приземляется тяжёлая капля, а затем ещё одна и ещё. К запаху серы примешивается кровавая отдушина. Всё это кажется каким-то дурным сном, и Госпожа Ким даже осмелились проверить эту теорию, ущипнув себя за запястье так сильно, что остаётся маленький надувшийся синяк. Но это не срабатывает. Всё было явью. И от, теперь, полного осознания этого факта старушку начало тошнить. Женщина выбежала на улицу и, только-только переступив порог, полностью опорожнила содержимое своего желудка. Зловонная масса грузно упала на землю, разбившись о неё. Капли желчи с ошметками скудного завтрака запачкали обувь и подол платья монахини. И наблюдая за всем этим, чувствуя полную опустошенность Госпожа Ким не смогла больше сдерживать слёзы, что отчаянно просились упасть в лужу рвоты. — Юнги, пожалуйста, мальчик мой Женщина уже не понимала кричит она или шепчет, хочет ли быстрейшего возвращение священника либо мечтает, чтобы он больше никогда не возвращался. Она просто рыдает и дрожит, погрузившись в свою панику, что медленно отбирает рассудок, а вместе с ним и силы для борьбы.

***

Поезд устало притормозил у нужной Юнги станции, однако напряжение в груди парня только усилилось, скручиваясь в тугой узел. Небо было не таким. Его безмятежный васильковый цвет вызывал чувство лёгкости и безрассудной радости, создавал лживое впечатление ленивого и тихого денька. Однако ватные облака, разбавлявшие сплошное полотно, не двигались. Они просто замерли над головой священника и насмехались над ним. Юнги плотно сжал челюсть, опустив потерянный взгляд на причудливые трещины дороги. Гнев кипел в нём плотной лавой и он не стал сдерживать бурлящую в теле энергию. Сумка резко ударилась о землю, став ненужным элементом, а сам Юнги побежал вперёд, не обращая внимания на перепуганных людей и их оклики. — Священник! — мужской голос, полный безумства увился вслед за Мином, но так и остался хвостом, на который не обращали внимания. Сейчас ему плевать на всё, что происходит в деревне, пускай там хоть кровавый водопад с небес польётся, ему нужно знать, что с его Минни всё в порядке. Может это звучит как самодурство и точно не будет оценено всевышним, но, чёрт возьми, он разве не заслужил побыть немного эгоистом? На горизонте уже виднеется церковь и непрошенный страх накатывает вдруг с новой силой, и это внезапное чувство сбивает весь бешеный темп экзорциста. Его ноги путаются друг в друге и онемевшее тело падает на дорогу, разбивая колени и царапая подбородок. Больно. Но терпеть возможно, значит совершенно неважно. Церковь совсем рядом, осталось немного до цели, а небо уже начинает зловеще темнеть, будто насмехаясь над Юнги. А мерзкие облака наконец-то пришли в движение, однако траектория их сбора совсем не обнадеживает. Бледно-серый водоворот образуется над башнями, накрывая их матовым сумраком. Священник встаёт, даже не удосужившись отряхнуться или осмотреть себя. Он лишь кривит губы, подавляя рвущееся наружу болезненное шипение, и делает широкий шаг. В ушах мужчины тут же фантомным отголоском слышится заливистый смех, провоцирующий в нём новые всполохи ярости, однако и он стихает сразу после того, как Мин оказывается во дворе, зато теперь отчётливо различается среди густой тишины соблазнительный шёпот: — Юнги… Юнги-ши. И этот навязчивый голос продолжал звать его, изменяя лишь громкость и интонацию зова: то это был вызывающий крик, то умоляющий призыв, то ехидный смех. И от этого бесконечного звука по всему телу проходила распаляющая дрожь. — Заткнись! — крикнул он в пустоту, резко повернув голову, на что лишь получил очередной довольный смешок. — Смотри под ноги, экзорцист, — раздался в голове удаляющийся хрип, оставив после себя оглушающую тьму. Мин не хотел подчиняться голосу, но глаза сами стрельнули на порог церкви, где лежала бессознательная женщина в луже собственной рвоты, её лицо будто бы резко постарело на лет десять, а дыхание было резким и прерывистым. — Госпожа Ким, — Юнги кинулся к ней, поднимая её тело из того смрада, где оно пробыло неопределённое время. Сам пачкаясь в чужой желчи, он убрал прилипшие к её лбу пряди волос и проверил на наличие какого-либо демонического воздействия, но, к своему облегчению, не обнаружил ни каиновых печатей, ни язв, ни подселений душ. Однако лицо её казалось безжизненным, а тело хрупким, как крылья бабочки. — Матушка… Вносить в храм женщину было опасно, это и дураку понятно. Юнги не знал, что ждёт его там, где прячется Асмодей: выпустил ли он других демонов или поглотил их сам, превратил ли Чона в свою послушную марионетку или разорвал его на куски, создал ли он ловушки или ждёт для забав внизу. Однако оставлять монашку в полном одиночестве тоже нельзя и единственное, что сейчас мог сделать для неё священник — это создать лучшую в данных условиях защиту. Достав карманный нож, Юнги разрезал свою плоть, оставляя на руке глубокий шрам, а кровью, что потекла рекой из раны, начертал древние руны на теле женщины, которые смогли бы оберечь её от бед. В голове вновь возник ленивый голос, подгоняющий его к нетерпеливым действиям. Бросив последний взгляд на лицо своего воспитателя, Мин вошёл внутрь. Тяжёлые двери тут же захлопнулись за его спиной, а тёмное помещение храма озарилось алым огнём, по стенам пробежались змеевидные трещины из которых вырывался безжалостный хохот. — Ну наконец-то мы с тобою поиграем. По всему телу мужчины прошёлся холодок и короткие волосы на руках и ногах встали дыбом, выдавая непрошеный страх, вкус которого оседал на онемевшем языке. Слегка прищурый взгляд Юнги метался из одного угла в другой, в попытке обнаружить Асмодея, однако всё, на что он натыкался — это безглазые святые, горящие в адском огне. — Где ты? — облизнув пересохшие губы и сжав дрожащие кулаки, прохрипел Юнги, а затем продолжил свой путь. Трещины продолжали плотно оплетать фактуру стен и потолков, однако теперь из них не струилось разъедающее душу веселье, сейчас там кипела чёрная смолянистая жидкость, выплёвывающая куски цемента и кирпича прямо под ноги шагающего к лестнице Мина. — Неужели ты не любишь прятки? — совсем рядом слышится ответ и крепкой руки касается что-то холодное, оборачивающее скользкие кольца вокруг. Священник опускает голову, замечая на себе белоснежную змею с яркими глазами рубинового цвета. Её чешуя сияет в свете хаотичных всполохов огня, напоминая своей красотой изморозь на окнах, а морда выглядит знакомой, Юнги готов поклясться, что видит на ней зловещую ухмылку. Рептилия поднимает свою голову, впиваясь взглядом в лицо экзорциста, и раскрывает пасть, обнажив два острия клыков. — А Чиминни говорил, что это твоя любимая игра, — вырываются слова из её сжимающейся глотки. Свободная рука Мина резко поднимается, чтобы схватить гадюку и бросить её на пол, переломав все кости, однако та, всё ещё презренно усмехаясь, растворяется под заледеневшими пальцами мужчины, перемещая своё иллюзорное тело на его прикрытые тёмной тканью плечи. — Ты так соблазнительно пахнешь ужасом и ненавистью, — шипит она, слегка касаясь своим тонким языком его уха, — обернись. Чужая тяжесть исчезает, а Юнги медленно поворачивается, слыша как неистово бьётся его сердце, заглушая все другие звуки. Тишины, которую он ощущает, на самом деле не существует, ведь церковь продолжает рушится, фундамент под его ногами дрожит, не выдерживая концентрата тёмной энергии, а смех икон превратился в душераздирающий вой. Однако весь этот хаос уходит на второй план, когда перед Мином предстаёт Асмодей, уютно укрывшийся в теле Чимин, и картина эта так шокирует, так пугает, заставляя впасть в отчаянный трепет. Демон, стоящий напротив священника, подавляет вновь обретённой силой. Его полностью заплывшие тьмой глаза не позволяют сделать и шага, а когтистые лапы ласково поглаживают ту самую белую змею, смиренно лежащую на обнажённых плечах, что украшены кровавыми рунами. — Я назвал её Гукки, — рычит Пак, проходясь раздвоенным языком по сочным губам, — в честь моего спасителя. Он ярко улыбается, обнажая острые клыки, и, перестав поглаживать голову своего питомца, вытягивает руку вперёд, концентрируя на кончиках пальцев сгусток материи. Юнги, если это возможно, распахивает глаза ещё шире и цепляется за нательный крест, однако маленький тёмный шарик оказывается быстрее, разбиваясь о рёбра экзорциста и откидывая того своим взрывом на пару метров. — Чёрт, а я целился в сердце, — обиженно хмуря брови, произносит дьявол. Мин захлёбывается в собственной крови, чувствуя как его кости крошатся, и не может найти в себе сил, чтобы подняться. В ушах звон, а перед глазами мрачная пелена, однако, даже несмотря на травму и действуя на чистом адреналине, подпитываемом жгучей злобой, мужчина запускает в Асмодея свой карманный нож. Тот пролетает мимо, лишь задевая хвост змеи, которая тут же пришла в буйство, грозно зашипев на нападавшего. — Тише, тише, малышка, — успокаивает её демон, возобновляя ненавязчивые поглаживания, — разве можно так злиться на мертвечину? — Что за жалкий разговор, — сплёвывая скопившуюся во рту кровь, цедит Юнги. — Ты всё ещё можешь болтать? — на очаровательной лице Чимин снова играет эта недовольная улыбка, — какая жалость. Пак делает несколько лёгких шагов, приседая совсем рядом с искалеченным экзорцистом и внимательно наблюдая за его успешными попытками встать на ноги, что невероятно забавляют демона, заставляя его зайтись в громогласном хохоте. — Знаешь, — вдруг серьёзно говорит он, — ты меня иногда поражаешь: являясь жалкой букашкой, всё равно пытаешься бороться с вороном, даже не осознавая собственной беспомощности. — Закрой свой рот, падаль. Не ты ли ранее погибал от рук этой букашки? Мин всё-таки приподнимается, несмотря на нечеловеческую боль, и, опираясь всем о стену, наконец встаёт на ноги, теперь смотря на демона сверху вниз, чем приводит его в ещё большее бешенство. Глаза Чимина становятся ещё темнее, а из копны светлых волос показываются витиеватые рога. — А разве не верный ученик этого жука стал моим ключом к свободе? — грубо выплёвывает дьявол. — Где он? — тут же спрашивает Мин, чувствуя как слабеют ноги и содрогаются руки. — Я оставил его в клетке, — снова эта чёртова ухмылка, — позже заберу, попросил бы тебя присмотреть за ним, однако в моих дальнейших планах не было тебя. Юнги чувствует как воздух вокруг сгущается и смутно видит, что когти Асмодея удлиняются, а на руках вздуваются чёрные вены. Голос демона раздваивается, достигая ушей священника, и разобрать сказанные прощальные слова не представляется возможности, но мужчина знает, что последует за ними. Пак вытягивает руку и двигается так быстро, что Мин невольно поражается своей реакции в таком неутешительном положении, успевая среагировать, однако нападение не проходит бесследно и пальцы архидьявола разрывают плоть, полностью проходя сквозь плечо. Священник не может подавить калечащий крик боли, сопровождающийся новым потоком крови, и позволяет потешится его страданиями. — Тц, и вновь твоё хрупкое сердечко осталось у тебя, — голос сквозит обидой, однако новых попыток добраться до заветного органа не происходит, а рога и тёмная пелена в глазах исчезает, давая понять, что силы у демона на исходе, — видимо, придётся дать тебе недельку жизни. Юнги снова падает, теперь не зная за что держаться, и тихо стонет от раздирающей его боли, посматривая исподлобья на прекрасное лицо Чимин, которое медленно растворяется перед мужчиной. — Но на последок я разрушу это благословенное здание, — с придыханием произносит Пак, а стены церкви начинают разрушаться интенсивнее, — успеешь выползти отсюда за десять минут? — Не смей, — сквозь зубы шипит Мин. Последнее, что он видит — это исчезающую улыбку Чимина, наполненную счастьем, а затем опадает часть пола и с потолка сыпется побелка. Юнги остался совершенно один в творящемся вокруг хаосе и, если он не хочет похоронить себя под грудой камней, ему надо побыстрее выбраться отсюда, помочь госпоже Ким и… вытащить Чонгука. Чёрт, чёрт, чёрт! У него есть всего лишь десять минут до полного обвала. Мин крепче сжимает зубы и резво поднимается, стараясь не обращать внимания на ранения. В его теле кипит злоба и адреналин, затмевающие разум. Он может с этим справится. Он должен с этим справится. Ранее беспроблемный подъём и спуск по лестницам сейчас даётся несравненно тяжело, а счётчик в голове отнимает четыре драгоценные минуты. Благо дверь в камеру уже открыта, так что даже стоя в конце коридора Юнги может видеть мирно спящего в окружении вездесущего зла Чона. Ладони невольно сжимаются в кулаки, а ненависть захлёстывает экзорциста с новой силой, полностью заглушая болезненные чувства: вот он — виновник всех бед, такой беззащитной и якобы невинный. Его хочется задушить, вспороть ему брюхо и медленно срезать всю кожу. — Зачем я тебя вообще спасаю, — спрашивает себя Мин, поднимая бессознательное тело и облакачивая его на здоровое плечо, чтобы начать тащить к выходу, — ещё и такого тяжёлого. Осталось три минуты до полного разрушения. Честно, если спросить Юнги о том, как ему удалось дотащить эту мерзкую тушу до выхода, то он не сможет ответить. Слабость от потери крови и перелома наконец-то дала о себе знать в полной мере и сознание священника держалось на волоске, грозясь покинуть его в любой момент. Он смазано помнит падающие алтари и подсвечники, обрывающийся на каждом шаге фундамент, трясущиеся стены и сломившиеся под натиском холодного цемента двери. Помнит, как грубо сбросил на прихрамовую дорожку свою ношу, не удосуживаясь даже глянуть как Чонгук упал. Может рассказать, как резко дёрнул потихоньку приходящую в себя монахиню вниз и сам, споткнувшись о собственные ноги полетел на землю, с которой больше не смог встать. Слышал как окончательно пала церковь и видел безжизненное небо над собой. Незамедлительно почувствовал всю печаль, таившуюся в нём, а обжигающая волна боли накрыла с новой силой. И Юнги знает, что закрывая глаза, по его щеке скатилась одинокая слеза. Снова. Всё происходит снова.