Luxuria

– Мама, мама… – полные надежды крики маленького мальчика разбивали сердца всем прохожим, кто удосужился их услышать, однако эта безысходность так и не достигла человека, которому были адресованы данные слова, – мамочка, пожалуйста, не оставляй меня здесь. Мальчишка неистово дёргался, пытаясь выбраться из крепкого захвата хмурого и даже пугающего мужчины, ребёнок тянул свои тонкие руки к полной презрения и страха женщине, а глаза его наполнялись горькими слезами. – Прекрати немедля, – произнёс ужасающий мужчина и крепче сжал хрупкие плечи. – Мама, папа! – прыгающий вопль прерывался на всхлипы, но не получал никакого сочувствия от родных людей, которые сцепившись ладонями смотрели на истерику и жалели лишь себя. – Не смей меня звать матерью! Ты сын дьявола, грязный мужеложец! – истошно вопит женщина, поддаваясь корпусом вперёд, чтобы посмотреть в лицо тому, кому когда-то посмела даровать жизнь, а затем порывисто отворачивается, не выдерживая этого взгляда. Её глаза наполняются горькими слезами и она утешает себя, ища умиротворения в крепком плече мужа, что мягко поглаживает женские волосы, сочувствуя её трагедии. Он сам не понимает как мог породить носителя греха, что страшнее воровства. – Увидите это наконец-то, не видите как мучается моя жена? – раздаётся хриплый бас, в котором слышен упрёк и скрытая угроза, а затем его холодный взор цепляется за шокированного и сломленного ненавистью мальчишку, – не вздумай называть нас своими родителями, Чонгук, ты не достоин нашей фамилии, я не готов позорить наш род твоим существованием. Его колючие слова ощущались как мерзкий плевок в самое сердце, а веки, что закрывали пронзительные глаза скрывали за собой разочарование и печаль, хотя душа разрывалась не у него. Чонгук не понимал ничего, он чувствовал на себе пелену презрения, а почему и зачем он не мог осознать. Что он сделал? Почему мама плачет? Почему папа уходит, придерживая её за плечи? Почему жуткий мужчина подхватывает его на руки и несёт в устрашающее здание? И почему закрывающиеся за ними ворота ощущается как конец счастливой жизни? Так больно. Так хочется домой.

***

Когда глаза Чонгука открываются, он чувствует обжигающую душу пустоту и колющую боль по всему телу, над ним простирается обнажённое небо, а нос улавливает отвратительные запахи крови и серы. Мозг будто бы прополоскали пару десятков раз, лишая возможности разумно мыслить и уничтожая все отголоски воспоминаний. Ему очень холодно и неуютно, а сердце бешено колотится, хотя объективных причин для этого нет, по крайней мере сейчас парень не может назвать ни одной. Священник слышит рваное дыхание и слабые копошения по сторонам от своего тела, но не в силах даже повернуть голову и это немного пугает. Страшно от собственной слабости и полного отсутствия понимания, что же здесь происходит. Чон прикрывает глаза, не в силах удерживать тяжёлые веки открытыми, и чувствует солёную влагу, а затем слышит всхлип. Он настолько отчаянный и тревожный, что заставляет его тело напрячься ещё больше. «Кто же это так беспомощно рыдает?» – проносится мысль в его голове, прежде чем разум вновь туманится, погружая его в тягучее беспамятство и не давая выяснить, кто ерошит его чёлку дрожащими руками. Чужая голова прикладывается к неподвижной груди, опасаясь не услышать отголосок биения сердца и прерывистое дыхание, однако сомнения развеиваются сразу как только проходит слабый стук. – Чонгук, – сорвано выдыхает очнувшаяся монахиня, не обращая внимания на свой неприглядный вид и запах, – мальчик мой. А затем слышится глухой стон совсем рядом и госпожа Ким переводит взгляд с тела Чона на кровавое месиво, что лежит сбоку. – Юнги!  Женщина вскакивает на подкосившиеся ноги и, не найдя в себе сил сделать хотя бы один вдох, подходит к своему воспитаннику. Брови его сведены к переносице, а зубы крепко сжаты и, кажется, он не ощущает ничего кроме мучительной боли, что сковала его разум. Под разорванным плечом Мина образуется багровая лужа, а через пострадавшую кожу можно рассмотреть кости. Зрелище ужасает до тошноты и липкий страх вновь растекается по телу монашки, заставляя её прикрыть рот из которого вырывается крик, однако горючие слёзы всё равно покидают глаза, стекая прозрачным ручьём по бледным щекам. Слишком похоже на тот самый день. — Ким... лекари... демонические раны, — шипит Юнги, а затем захлёбывается своей кровью, откашливая, кажется, саму душу. — Да-да, я сейчас, подождите немного, — бормочет испуганная женщина и вскакивает, нехотя отходя от двух пострадавших тел. Монахиня бежит на дрожащих ногах и беспокойным сердцем к единственному медицинскому центру, где могут помочь и справиться с ужасающими последствиями, что оставил за собой архидьявол. В глазах постоянно появляется эта раздражающая пелена страдания, но присесть где-то в сторонке и развязно заплакать госпожа Ким просто на просто не может себе позволить, зная что рядом с ныне разрушенным храмом теряют связь с миром её, хоть и не родные, но дети. Ускоряясь женщина не чувствует как слетает с головы старый чепец, обнажая начинающую свои поползнавения седину, и не слышит, что ей сигналит обеспокоенный мужчина из слегка поцарапаной машины. – Госпожа Ким, с вами всё в порядке? – спрашивает он, когда монахиня оборачивается, показывая ему отпечаток ужаса на своём лице, – о боже, что случилось? – Милый, пожалуйста, отвези меня в больницу, которая находится во владении Ким Джиссу! – Конечно, да, конечно я Вас отвезу, – бормочет шокированый парень и выходит из машины, чтобы помочь сесть в неё обессиленной женщине. – И прошу тебя, едь как можно быстрее, ситуация, которая произошла требует немедленного решения. – Вы расскажите, что случилось? – ещё раз спрашивает водитель, однако госпожа, которую он везёт совсем не слышит ненужных вопросов, пребывая мыслями где-то в далёком пространстве, а может даже и времени. В любом случае, говорить с ней сейчас всё равно, что обращаться к тёмной пустоте, которая пугает своей глухотой и немотой. Мужчина ускоряется. Пейзаж за окном сменяется явно с незаконной скоростью. Джиссу с коллегами радостно встречают обеспокоенного гостя и слушают невнятный рассказ. Глаза работников испуганно расширяются и никто не может поверить в то, что не так давно произошло.

***

Неприятные покалывания в руке мешают спать и наслаждаться сладким беспамятством. В теле царствует тягучая слабость и только мышцы глаз согласны работать, ведь лицезреть лишь тьму надоедает, хочется наконец увидеть мягкий свет, который просачивается через хлипкое окно его крохотной, но уютной комнаты. Лёгкого света Чонгуку увидеть не удалось, зато голубоватое свечение ярких ламп над ним помогла обратно закрыться глазам и попытаться потерпеть их, чтобы избавиться от дискомфорта, однако руку пронзила боль и задержала силиконовая трубка. – Отлично, Чон Чонгук, я рада, что Вы очнулись, – парень слышит незнакомый мелодичный голос и поворачивает голову в сторону исходящего звука, медленно приоткрывая веки и сглатывая, только сейчас заметив сухость, что чувствуется во рту. – Я чем-то болен? – задаёт вопрос Чон, быстро понимая, что он в больнице, однако почему и зачем догадаться никак не может. Милая на вид девушка хмурится и достаёт ручку из кармана, сразу же щёлкая ей, а затем берёт близлежащий от Гука блокнот и присаживается на высокий стул. – Нет, Вы не считаетесь больным, просто до нуля ослабленным дьяволом по имени Асмодей, слышали о таком? – строго спрашивает она, сканируя тело молодого человека внимательным взглядом, подмечая бегающие радужки и расширенные в страхе зрачки. – Д-да, знаю, – нервно отвечает он, теперь боясь смотреть в сторону девушки. – Насколько я знаю Вы являлись практикантом в храме, что стоит рядом с разломом, и помогали экзорцисту Мин Юнги, верно? – Да, я кормил демонов, помогал госпоже Ким убирать и несколько раз проводил службы, – Чонгук чувствует, что находится на каком-то допросе и чувствует от девушки подавляющую ауру, она теперь не кажется ему милой, он ощущает злость и понимает, что она знает. – Какие отношения ты имел с Асмодеем и как долго? – Я-я просто... кормил его... иногда, – как там говорилось Гук? Надежда умирает последней? Именно поэтому он желал, чтобы его ощущения оказались ложью и никто не знает о его смертельном грехе. – Чон Чонгук, – девушка тяжело вздыхает, – не стоит мне врать, сейчас это бессмысленно, ведь последствия говорят сами за себя и их уже не удастся устранить. – О каких последствиях Вы говорите? Да, я был немного ослаблен, но сейчас же всё хорошо и я обещаю... я уеду, я больше не буду здесь даже показываться! – эмоционально кричит Чон, забывая о подключённой к нему капельнице и вновь задевая трубку, от чего тихо шипит. Джиссу хмурится ещё сильнее и теперь в её взгляде кроме злости проскакивает капля сожаления, а затем лицо девушки озаряется от небольшой догадки. – Чонгук, расскажи мне, что ты помнишь последним? – Раз Вы всё знаете, то Вам, наверное, не должно быть так противно. Я помню как он приходил ко мне во сне и говорил то, что я всегда хотел услышать. Он говорил, что я нормальный и тоже достоин... любви, – парень стыдливо взглянул на девушку, что задумчиво уставилась в блокнот, после чего ухмыльнулась и записала что-то на полосатом листе. – Ты столько всего натворил и даже не помнишь ничего об этом, – натянутая улыбка Джиссу дрожала от переполняющих её душу эмоций, что так неистово противоречили друг другу. – Я... – Да, – перебила священника медик, на подкорке сознания зная что он спросит, – ты дал свободу самому злу и благодаря тебе погибнет множество людей.