Luxuria

Кажется, время замедлилось. Или, нет, оно полностью остановилось, оставив вне своих границ лишь сжирающее Чонгука чувство вины и стыда. Парень медленно моргает, уставившись пустым взглядом в серое окно, за которым весело кувыркается прохладный ветерок, не давая даже намёка на произошедшее. Видимо, для Ада ещё слишком рано, хотя в голове Чона уже зажёгся девятый круг. Слова девушки не покидают мыслей парня и на повторе пляшут на периферии сознания, а злые слёзы, хлынувшие из её потухших глаз в конце рассказа о минувшем, всё ещё миражом отпечатываются на поверхности. Воспоминания одни за другими всплывают из расщелин небытия и остаются комом в горле, не давая Гуку даже попробовать обед, который принесла ему госпожа Ким, обронив при этом удушающие виной, но такие заботливые слова: – Не кори себя, мальчик мой, лучше покушай и хорошенько отдохни. Лучше бы его наказанием за всё действительно стало оледенение или может даже за свой грех ему уготовят место в пасти Люцифера рядом с Иудой и Брутом. Он действительно стал подпиткой демона? Он действительно влюбился в лицо и нежность Чимина? Он действительно предал церковь ради этой лживой любви? Из-за него разрушена церковь? Из-за него Юнги сейчас страдает от многочисленных ран? Из-за него дьявол на свободе? Ненависть сжирает Чонгука изнутри, разжигая в нём позабытое чувство никчёмности собственного бытия, а хуже всего этого, что он всё равно не может вспомнить Чимина без участившегося сердцебиения. Его глаза, которые смотрели с лукавой усмешкой, но иногда в них можно было заметить обречённость и сожаление; его мягкий согревающий шёпот, что вызывал буйство эмоций; его изящность движений и рванность действий. Всё это до сих пор отдаётся волнением в сердце Чона. Мерзко. Интересно, а что думает о нём сам Чимин? Ну тот, который всё это время был сосудом Асмодея и телом которого так нагло пользовался Гук. Наверняка он его  ненавидит и думать об этом почему-то так больно. С искусанных губ парня срывается тихий вздох и он откладывает поднос с едой на прикроватную тумбочку, не в силах даже смотреть на неё. Он откидывает шуршащее одеяло и неуверенно ступает на больничный пол, чтобы выбраться за пределы этой угнетающей палаты, однако Чонгук даже не успевает дойти до двери как она резко открывается, показывая застывшую на пороге слегка удивлённую Джису. Она моргает и натягивает улыбку, грустно смотря в лицо парню, заставляя того покрыться пятнами смущения и опустить взгляд в пол. Он знает, что девушка на него больше не злится, ведь он, рыдая, рассказал ей всё, что так долго хранил в секрете и она отнеслась к нему с пониманием, после успокаивая и давая обещание помочь, однако стыд за всё совершённое не ушёл, оставаясь клеймом на его сердце. – Почему ты не поел, Чонгук? – спрашивает она, обратив внимание на уже покрытую плёнкой кашу. – Я не голоден, спасибо, – неловко отвечает священник и, наконец, поднимает взгляд, – я хотел спросить у Вас как там наставник? – Я как раз за этим и пришла. Он очнулся недавно и чувствует себя сравнительно хорошо, по крайней мере он уже бурно выражается и спешит на поиски Пак Чимина, – хихикает доктор, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу. Гук молча кивает и отводит взгляд, теперь уставившись в стену. Он очень рад, что его учитель в сравнительном здравие, но сообщить Джиссу об этом не решается. – Ты должен навестить его, – кажется, перед этой фразой проходит целая вечность, а после её огласки стрелки часов завертелись с бешеной скоростью, выводя Чона из равновесия и заставляя его вновь посмотреть на врача. – Я не… не могу, – проглотив страх отвечает парень. – Но ты должен, – строго произносит девушка и по её глазам можно увидеть, что любые споры бесполезны, – тебе нужно извиниться и рассказать ему всё то, что ты поведал мне. Он на самом деле понимающий мужчина и я думаю, что он простит тебя. – Я… – Ты можешь бояться, это нормально, однако для тебя же будет лучше, если ты сделаешь то, что вселяет ужас. Пошли со мной, я провожу тебя к нему. Она протягивает парню свою холодную руку и смотрит так проникновенно, что у Гука не остаётся воли для отказа. Он хватается за неё и делает осторожные шаги навстречу, выходя из своей палаты. – Дрожишь как кролик перед удавом, – усмехается Джиссу, крепче сжимая ладонь парня, и разворачивается, утягивая Чонгука в сторону палаты Юнги. Девушка быстро шагает по больничному коридору, временами поджидая не успевающего за собой Чона. Стук её низких каблуков рассеивается по всему пространству и, как ни странно, Чонгук, сосредоточившись на этом звуке, немного успокаивается перед встречей, что окажется ему судом.  – Джису, ты думаешь Юнги убьёт меня? – По кайней мере он попытается, – усмехается девушка, останавливаясь перед уединённой белой комнатой, – я попробую тебя защитить. Гук не успевает даже слово вставить как врач распахивает дверь и входит внутрь, втягивая туда же священника. Сердце парня тут же утратило былое спокойствие, погрузившись в беспокойный ужас. Он видит огромную кровать на которой лежит задумчивый человек, чья шея, плечо и часть руки были плотно перевязаны. К груди от кардиомонитора тянулось множество тонких проводов, а к вене подключена капельница. Мужчина смотрел в сторону, не обращая внимания на шум исходящий поодаль от него. На прикроватной тумбе стояла высокая ваза с обрезанной белой лилией, у подножья которой складировался шоколад. – Мин, обрати на нас своё внимание, – строго говорит девушка, крепче сжимая вспотевшую ладонь Чона, – нам нужно поговорить. Юнги переводит безразличный взгляд, цепляясь за голос, и, как только видит кто к нему пожаловал, меняется за секунду. Рука, которой он может шевелить, сжимается в кулак, выставляя напряжённые вены напоказ. Глаза мужчины почернели, оставляя в своём цвете лишь искру ярости, ноздри раздулись и казалось, что из них сейчас вырвется пламя, а зубы сжались с такой силой, что кажется с минуты на минуту начнут крошится. – Что здесь делает этот уёбок? – шипит экзорцист, пропуская по своему телу крупную дрожь. – Юнги, послушай… – Убери его с глаз моих, сейчас же! – срывается на крик Мин и дёргает рукой, заставляя пошатнуться капельницу. – Я прошу тебя… – Я сказал увести его отсюда нахуй, – истерично орёт мужчина и хватает близстоящую вазу, швыряя её в Гука. Стекло разлетается на осколки, врезаясь в стену в паре сантиметров от отпрыгнувшего Чонгука и лишь вода попадает на его лицо и одежду, а нежный цветок ложится к его дрожащим ногам.  Капельница с грохотом падает, вырывая иглу из руки Юнги, по которой тут же течёт тёмная кровь. Кардиомонитор мерзко пищит, показывая участившееся сердцебиение, чем раздражает Мина и он с силой выдёргивает провода, прерывая тонкий звук, и, откинув одеяла, пытается встать с кровати. – Чёрт возьми, Мин Юнги, – теперь в ярость приходит Джиссу, она подлетает к не успевшему подняться мужчине, резко толкая его в плечо и с силой давая ему пощёчину, – я тебе сказала послушать нас! – Я сказал, что не буду слушать этого выблядка! Девушка хватает здоровую руку экзорциста, сгибая её в локте, чтобы остановить незначительное кровотечение и, впиваясь ногтями в запястье, шипит: – Нет, ты выслушаешь нас, потому что на Чонгуке печать Каина и единственное в чём он виноват – это его наивность и слабая сила воли! – Что? Юнги выглядит по-настоящему удивлённым, однако злость Джиссу не стихает и она, продолжая сжимать запястье Мина, кричит ему прямо в лицо: – О ты наконец-то готов слушать. – Джиссу, пожалуйста, не надо, – тихо просит Чонгук, мягко подходя ближе к ссорившейся паре и кладя руку на плечо женщины. – Учитель, я бы очень хотел извиниться перед вами… и объясниться. Глаза Чона устремляются в пол, а рука нервно сминает полы больничной рубахи. Он чувствует себя так некомфортно  под взглядом Юнги, полного ненависти и недоумения. – Как на тебе оказалась печать Каина? Разве вам в академии не ставят метки Рафаила? – Нет, их постановление отменили ещё два года назад, когда решили, что это не имеет особого смысла, ведь демоны способны пробраться в мысли экзорциста только если их сила воли слаба, а душа хранит в себе сомнения. Молчание, последовавшее за этим можно было назвать гробовым. Чонгук всё-таки решился поднять глаза и посмотреть на своего учителя, который нервно жевал нижнюю губу и задумчиво смотрел на руку врача, которая всё ещё держала его запястье. – Он приходил к тебе во снах? – спустя некоторое время севшим голосом спрашивает Мин. – Да. – Почему не сказал мне об этом сразу? Юнги смотрит прямо в глаза Чона и волнение, которое преследовало его всё время, что он здесь находился, возросло с новой силой. Парень гулко сглотнул и вновь уставился в пол. – Я боялся. – Чего ты боялся? – спокойно спрашивает экзорцист, наконец вырывая запястье из рук Джиссу. – Я не хотел, чтобы кто-то узнал, что я гей, ведь это страшный грех, подлежащий порицанию и наказанию. Гук не видит как поджимаются губы Мина и хмурятся его брови. Не знает, что лицо Джиссу принимает опечаленный вид и глаза её наполняются сочувствием. Парень ощущает лишь сдавливающее сердце чувство стыда и ненависть к себе, его вновь пробирает дрожь и он боится посмотреть на рядом стоящих людей и увидеть на них отпечаток презрения, хотя умом понимает, что вряд ли найдёт в их глазах эти эмоции. – Чонгук, расскажи то, что говорил мне, – просит девушка, пальцами поднимая лицо священника и заставляя его взглянуть на них. – Я… – Джиссу, выйди, я хочу побеседовать с ним с глазу на глаз, – вдруг произносит Юнги. – Хорошо, – кивает доктор, – но я буду за дверью, чтобы убедиться, что ты его не убьёшь. Девушка выходит из палаты, прикрывая за собой дверь и оставляя парней наедине друг с другом. Мин пристально смотрит на мнущего пальцы Чона, глаза которого бегают по всему периметру комнаты. Видно, что парень нервничает, однако жалости это до сих пор не вызывает. Смягчает гнев – да, но не вызывает сочувствие. – В углу комнаты стоит стул, возьми его и садись напротив, – указывает Юнги, – но сначала подойти ко мне. Чонгук послушно подходит к сидящему мужчине и тут же получает размашистый удар кулаком по лицу. Кожа на губе лопается, выпуская капельки крови, а щека краснеет, пуская импульсы боли. Чон лишь кивает, принимая наказание, и уходит к стулу, подтягивая его ближе к кровати учителя и аккуратно присаживаясь на него. – Заслужил, – говорит Юнги, тряся рукой, которой только что ударил Гука. – Ваша вторая рука двигается? – вместо ответа обеспокоенно спрашивает парень, глядя на забинтованное плечо мужчины. – Нет, – коротко бросает экзорцист и видит как глаза напротив сидящего вновь наполняются виной, – но мы здесь не для того, чтобы говорить о моём здоровье. Что ты хочешь мне рассказать? Священник тяжело вздыхает и, уставившись пустым взглядом в стену, дрожащим голосом начинает свой сдавливающий сердце монолог: – Я гей. Это выяснилось ещё тогда, когда я был совсем ребёнком  и не понимал, что это что-то ненормальное и страшное. Я знал лишь что такое любовь и был рад, когда впервые влюбился… в своего друга по церковной школе. Мои матушка и отец были очень набожными, любили меня до безумия сильно, поэтому когда я принёс им рисунок, где была изображена наша с Каем свадьба со словами, что хочу выйти замуж за него и быть с ним всю жизнь, они были в ужасе. Маменька ужасно долго плакала и умоляла Бога простить её, что она породила такого монстра как я. Отец очень злился: он разорвал мой рисунок и пару раз ударил меня, после чего вымыл руки и разрушил половину мебели в нашей гостиной. Они так сильно кричали, мне было так страшно. Я рыдал и пытался взять маму за руку, но отец отшвырнул меня от неё, затолкав потом в комнату и заперев её. Последнее, что я увидел перед закрытием двери – это глаза полные презрения и глубокого отвращения. Голос Чонгука дрогнул от обилия наплывших воспоминаний, которые погрузили его в то далёкое прошлое, полное ужаса, непонимания и нестерпимой боли. По его щекам поползли ручейки слёз, которые он даже не мог почувствовать, обращая внимание лишь на трепещущую внутри израненную душу.  – Я просидел в комнате два дня без еды и воды перед тем как её наконец-то открыли. На пороге стоял отец с парой ботинок в руках. Он кинул их в меня и приказал обуваться. На мои вопросы он не отвечал, а когда я его попросил дать мне покушать он разозлился и плюнул мне в лицо, сказав что-то про то, что я не достоин даже крошки хлеба. Я тихо заплакал, не желая вызвать больший гнев папы, и быстро оделся, после вышел в гостиную, где уже стояла мама и разговаривала с кем-то по телефону. Я хотел подбежать к ней и обнять её, но она пришла в полный ужас как только увидела меня и оттолкнула, когда я подошёл слишком близко. Я упал на пол и получил пинок от подоспевшего на мамин вскрик отца. Он приказал мне выйти из дома и сесть в машину… Они отвезли меня в интернат при церкви для детей, что страшно согрешили перед Богом. Всю дорогу матушка плакала о том, как ей стыдно за моё рождение и воспитание, а отец успокаивал её, говоря, что она не виновата и я сам впустил в своё сердце демонов. Я тоже плакал, но очень тихо, мне ужасно хотелось утешить маму и попросить у неё прощения за всё, что я сделал… Когда мы приехали, папенька вытащил меня из машины и, держа за шиворот рубашки, повёл к ожидающему нас мужчине. Это был священник, который смилостивился надо мной и решил взяться за моё лечение, но тогда я не понимал, что этот человек желает мне лишь добра и хочет спасти меня от демонов в моём сердце, поэтому очень испугался его внушительного вида. У меня началась истерика и я пытался выбраться из рук наставника, добраться до мамы и отца. Я кричал и брыкался, но меня всё равно забрали внутрь, закрыв ворота. Я помню только уезжающий автомобиль родителей и свою беспомощность, больше я их никогда не видел и моя жизнь крутилась только вокруг учёбы и лечения. Мы с остальными мальчиками читали священные писания, молились и переписывали заповеди, заучивая их наизусть. Нас били розгами, линейками и периодически окунали в холодную воду. За серьёзные проступки запирали в маленькой тёмной комнате. И всё было хорошо, но потом мои одноклассники узнали о грехе из-за которого я попал на исправление. Речь Чона резко оборвалась, погрузив его ещё глубже в воспоминания, заставляя вновь услышать те жестокие голоса и почувствовать все последствия дополнительного воспитания, которое устраивали его сокамерники. «Ты на меня сегодня слишком долго смотрел, мерзкий мужеложец, дай я тебе покажу, что следует за твоими тошнотворными взглядами»  Удары. «Ты не будешь спать с нами в одной комнате, ты же мужеложец» Удары. «Такие как ты не должны жить, давай мы поможем тебе поскорее умереть» Удары. «Как же противно, что мы должны с тобой находиться рядом. Почему тебя сразу не сожгли?» Удары. Чонгук постыдно всхлипнул и опустил взгляд на свои руки, тут же принявшись заламывать пальцы, издавая ими раздражающий хруст. – Но страшнее всего то, что я был слишком грешным и продолжал держать демонов в своём сердце, ведь всё так же смотрел на парней и чувствовал трепет где-то внизу живота. Все старания моих уважаемых воспитателей и учителей проходили зря, но я честно пытался с этим справиться и побороть свою чёрную душу, однако грех был сильнее меня, поэтому я просто скрывал свои настоящие чувства и делал вид, что поддаюсь спасению. Я действительно должен был умереть, чтобы не совершить преступление перед Богом, которое привело к побегу архидьявола, но я был слишком труслив перед лицом смерти. Я думал, что если стану экзорцистом, то мне будет легче справиться, но я не смог. Я поддался искушению и пошёл на поводу демона, который одурманил меня своими сладкими речами. Я так сожалею. Мне так стыдно перед Вами, учитель Юнги, и я готов принять от Ваших рук любое наказание, будь это даже смерть. Рассказ Чонгука прерывается рыданиями и его слезящиеся глаза уже не видят выражения лица Юнги, полного ужаса и скорби. Он накрывает своей ладонью опущенную в раскаянии голову и, выдохнув, произносит: – Не плачь, ребёнок, ты не виноват. – Но ведь из-за меня Вы не можете двигать рукой, из-за меня разрушен храм и из-за меня сбежал архидьявол. Это ведь я положил начало апокалипсису, – истерично говорит Чон, устремив на Мина свой плывущий взгляд. – Хорошо, ты частично не виноват, – кивает старший и треплет волосы парня, – ведь если бы ты не подавлял своё «я» и не терзал себя самоненавистью, то печать Каина бы на тебе не закрепилась, однако тебе внушили свою неправильность и ты привык бояться и презирать себя. Я знаю подобных тебе людей. Чимин был таким же, поэтому больше не злюсь на тебя… если только немного. – Вы слишком добры ко мне, наставник, – всхлипывает Гук и, немного подумав, добавляет искреннее: – спасибо. Юнги тяжело вздыхает и чувствует собственную усталость и медленно накатывающую головную боль. Он больше не желает думать обо всём свалившемся на него и хочет лишь поспать, немного отдохнуть, дальше уже размышлять о ситуации. – Утирай сопли и выходи в коридор. Надеюсь Джиссу там не уснула за дверью, – усмехается Мин, убирая руку с головы Чона, – она замужем за восхитительным человеком, который имеет нужную квалификацию для начертания метки Рафаила. Попроси её отвезти тебя к нему. – Хорошо, учитель, – кивает парень и стирает со своих щёк дорожки горьких слёз. – А ещё передавай ему «привет».

***

– Проходи, – приглашает Джиссу и входит в просторный дом, – я рассказала про тебя мужу, он сейчас должен выйти, а я пойду переоденусь и сделаю тебе поесть. – Спасибо, я не голоден, – смущённо произносит Гук, присаживаясь на предложенный диван и осматривая гостиную. – Это был не вопрос, – усмехается девушка и покидает комнату, оставляя священника в полном одиночестве. Сидеть в чужом доме было неловко, а ожидание неизвестного мужчины нагоняло волнения. Интересно, какой он: муж Джиссу? Чонгук надеется, что он будет похож на свою жену и отнесётся к нему доброжелательно, ведь единственное, что его пугает – это то, что мужчина будет не рад вторженцу в их семейное гнёздышко и, возможно, его слегка заставляло нервничать то, что этот самый муж может не так спокойно отнестись к его ориентации. Но тревожные мысли не успели поглотить Чона полностью, ведь в комнату вошёл мужчина. – Ты Чонгук? – спросил он, оглядывая сидящего на диване парня. Рот священника неконтролируемо приоткрылся. Он совсем не так представлял мужа милой Джиссу. Мужчина бесспорно был красив и выглядел статно, но от него разило аурой строгости и скрытой силы. Его тёмные волосы были влажными и взъерошенными, а в руке, покрытой татуировками, лежал бокал с прозрачной янтарной жидкостью, в котором перекатывались подтаявшие кубики льда. – Д-да, – немного заикнувшись, отвечает Чон, после того как бровь мужчины приподнялась, а на его лицо села ухмылка от долгого пристального взгляда Гука. – Меня зовут Ким Сокджин, как ты понял я супруг Джиссу и тот, кто начертает тебе метку Рафаила. – Приятно познакомится, – смущённо кивает священник и вдруг что-то вспомнив чуть ли не выкрикивает: – Юнги просил передать Вам «привет». Ким фыркнул, весело улыбаясь, и, покачав головой, отпил из стакана. – Вот засранец. Передавать приветы может, а как навестить старого друга так сил и времени нет. – Он сейчас в больнице, – оповещает его парень, на что получает снисходительную улыбку и мягкий ответ: – Я знаю. Чонгук медленно качает головой вверх-вниз и хмурится, отводя взгляд в сторону. – Чего сидишь? – спрашивает Сокджин и залпом осушает свой бокал, – пошли за мной в студию, будем начинать наш сеанс. Мужчина разворачивается и выходит в комнату из которой не так давно вышел. Чон подрывается, боясь потерять из виду старшего, и выбегает через дверь в длинный коридор по которому медленно идёт муж Джиссу. Его широкая спина медленно удалялась из поля зрения парня, последовавшего за ним. Кабинет, в который они вошли, был достаточно тёмным и единственным источником света здесь была высокая прямоугольная лампа, стоящая рядом с кушеткой. В помещении витал запах хвойного спирта и было понятно почему, ведь на круглом столике пряталась наполовину опустошённая бутылка дорогого виски, которая тут же оказалась в руках Кима, который наполнил им свой стакан. – Снимай свою рубашку и ложись. Гук послушно расстегнул пуговицы и снял элемент одежды со своего тела, в тот же момент услышав присвистывание со стороны мужчины, который наслаждался запахом, исходящим из бокала. – А у тебя неплохая мускулатура, – справедливо оценивает Сокджин и немного отпивает алкогольную жидкость, – надеюсь ты не будешь щеголять перед Джиcсу с голым торсом. Он оставляет недопитый напиток на столе и подтягивает рабочее кресло ближе к кушетке, наблюдая за смущённо прикрывающим тело Чоном. И эти действия вызывают у Кима скрипучий смех, который заставляет священника ещё больше покрыться красными пятнами. Он откидывает рубашку и, собрав всю смелость в кулак, ложится под непрекращающееся хихиканье на софу. – А как чертится метка? – интересуется Гук, наблюдая за натягивающем на себя перчатки Сокджином. – Это обычная татуировка освещёнными мною чернилами, – объясняет мужчина и берёт в руки машинку, – поэтому будет немного больно. Если хочешь, можешь со мной разговаривать, ты кажешься забавным, поэтому раздражать не будешь. Ким включает машинку, заставляя её жужжать, и прикладывается иглой к напрягшейся груди Чона. Он чувствует неприятные пощипывания и закусывает нижнюю губу, пытаясь придумать тему для разговора. В голове проносится куча мыслей, которые разбиваются о пустоту и сосредоточенный на рисунке взгляд Сокджина, на котором вдруг и задерживается внимание священника и на его языке повисает один единственный вопрос, который бездумно покидает его: – А как вы с Джиcсу познакомились? Рука мужчины дёргается и на секунду замирает, заставляя Гука сразу пожалеть о сказанном, однако мужчина так же быстро как напрягся расслабляется. – Да уж, умеешь ты выбирать темы, – усмехается он, – я приехал в это место по просьбе Юнги, когда здесь уже царил настоящий Ад, с которым одному Мину было тяжело справится и он попросил о помощи. Джиcсу тогда была только начинающим медиком и по возможности помогала заболевшим, но слишком часто их хоронила. Она была слишком эмоциональной девушкой, поэтому легко стала жертвой для выпущенных на волю суккубов. Архидьявол в Чимине пытался поселить в её тело своего приспешника и сделать своей служанкой, но он не на того нарвался: уж слишком мне приглянулась эта дама. Джиссу удалось спасти, но, к сожалению, на её теле остался огромный ожог от шеи до пупка из-за терзавшего её адского пламени. Чонгук видел как окаменели руки Сокджина, когда он говорил об оставшемся увечье своей жены и ему снова стало до безумия стыдно, ведь видно, что этот мужчина переживает за девушку. Ким знает про побег Чимина и боится повторения той истории, поэтому вина сжирает Гука с потрохами, подавив в нём желание говорить и смотреть на мужчину.  Вновь воцарившееся за этот день молчание уже кажется привычным, но не менее дискомфортным. – Почему ты позволил ему использовать себя? – всё-таки решается озвучить Джин мучавший его с самого начала вопрос. – Я думал, что он меня любит, – тихо отвечает Чон. Наивное признание парня смешит и вызывает усталую усмешку. – Глупый.