Luxuria

Сизый дым окутывает всё пространство, заполняя его грубым запахом табака, но даже этот искусственный туман не сравнится с тем, что застилает сознание Юнги, который держит искрящуюся сигарету в пальцах единственной работающей руки. Он поднимает её к безликому потолку и истерически усмехается, желая в данный момент одного: исчезнуть, забыв всё, что происходит и оказаться в каком-нибудь параллельном мире, где реальность была бы позитивнее, где он бы был простым деревенским служителем, а Чимин был бы просто Чимином – его маленьким названным братиком. Однако его жизнь не фантастическая книга и нынешняя реальность остаётся единственной возможной, и она даёт понять, что всё в полнейшей жопе. Пугающее хихиканье срывается с искусанных вдоль и поперёк губ, а сигарета тушится о керамику больничной посуды, где пепла становится больше, чем еды. Обессиленный взгляд падает на обманчиво привлекательный пейзаж за окном, а в мыслях всё тот же туман, затмевающий своей пышностью осевший в палате сигаретный дым. Прошла уже долгая неделя с побега Чимина и краха единственной церкви из недр которых после короля сбежало ещё несколько сильных демонов, что в порыве счастья от свободы и больше не боясь раненного Юнги используют все свои силы для уничтожения рассудка людей, а некоторые из них не ограничиваются исключительно психикой. Но, к счастью, пострадавших намного меньше, чем ожидалось, всё-таки Чон оказался неплохим экзорцистом, явно прилежно учившемся в Академии и не обделённым талантом, да и Джин, не смотря на недовольство своей жены, подключился к «охоте». И вроде бы факт того, что всё идёт сравнительно гладко должен радовать и успокаивать Мина, однако в его безумном сердце нашлось место лишь удушающей тревоге и страху, ведь он осознаёт лишь одну вещь: если всё хорошо, значит скоро будет плохо. О Чимине за всё время не было никаких новостей, никто не знает где он и что с ним, и единственное, что от него осталось – это исчезающая ухмылка в болезненных воспоминаниях Юнги. – Господи, ты выглядишь так будто вот-вот умрёшь, – сердечно восклицает женский голос у двери и, нахмурившись, подходит к кровати Мина, – ты опять куришь? – Госпожа Ким, вы не поверите, но это первый раз, когда я безумно рад слышать ваш нравоучительный тон, – и вымученная улыбка появляется на тонких губах, а после неё вновь наступает эта удушающая тишина, которая заставляет задыхаться в своих мыслях. – Никаких следов так и не нашли, – тихо изрекает она, уже зная какой вопрос мучает её воспитанника каждый день и каждую минуту в нём. – Стоило ожидать, всё-таки Асмодей на то и архидьявол, что глупцом не является ни в коем разе, – отвечает Юнги и чувствует зудящее желание вновь закурить, однако не делает этого в желании не нервировать и так чересчур впечатлительную госпожу Ким, – Сокджин и Чонгук уже послали письмо Ватикану? – Да, – кивает женщина, – несколько дней назад отправили экстренное сообщение самому Папе, однако ответа не получили до сих пор, хотя ситуация является ужасающей. – Да я от этого трусливого прородителя идиотов другого и не ожидал, – фыркает Мин, удобнее устраиваясь на медицинской койке, поднимая вместе с простынями запах резкой белезны, – скорее всего мы так и не получим ответа от якобы недошедшего письма. – Нельзя так говорить о Папе, Юнги, – в привычной манере произносит женщина, хотя сама уже не верит в серьёзность своих слов и хочет грязно обругать весь этот Ватикан и его дурацкую академию. – Да пошёл этот старик к чёрту! – вскрикивает архиеписком, в порыве эмоций поднимая руку, а затем, помолчав немного, усмехается: – может выбрать любого, их достаточно сбежало. – Ты непроходимый балбес, – нежно взяв мужчину за руку, сквозь страх и печаль смеётся госпожа Ким.

***

В сосредоточенных глазах скапливаются кровавые слёзы, готовые вот-вот оказаться на коже экзорциста, однако белые губы продолжают читать очищающую молитву, смирившись с болью, что током прошибает всё тело и заставляет дрожать от каждого пугающего выкрика, которые один за другим покидают зубастый окровавленный рот юного мальчика, бушующего в руках такого же молящегося за его душу Сокджина. Эта тварь намного сильнее тех низкосортных бесов, которых они выслеживали и изгоняли с относительной лёгкостью и без особых травм. Но сейчас щёки Чонгука окроплены кровью, а всё существо Джина борется с небывалой усталостью и желанием уснуть прямо на месте, даже не смотря на все эти громогласные вопли. – Думаете так легко избавитесь от меня? Думаете спасти тело и душу этого сорванца? – басистый голос покидает бордовые уста, а затем разражается неистовым хохотом, – господин обещал выпустить нас всех после! И это тело я не оставлю вам, а душа уже давно съедена мною. Сумасшедший смех, что достигает самого нутра и вызывает липкое чувство отвращение и грубого страха, вновь разносится по всей местности. А затем взрыв и Чонгук падает на колени, наконец прикрывая глаза ладонями, на которых остаются красные разводы, и ненадолго лишаясь практически всех чувств, ощущая себя в вакууме. Сокджин не смотрит в сторону Чона, но внимательно изучает тело, которое осталось лежать в его руках изуродованным куском плоти, и его мутит от этого вида: на месте глазных яблок и носа остались лишь чёрные дыры, губы распахнуты, обнажая два ряда острых зубов, что насадили на себя язык мальчишки, а из ушей вытекают розовые сгустки чего-то вязкого. – Парень мёртв, – прочистив горло оповещает священника старший и, откидывая в сторону обезображенную тушу, подходит ближе к Чонгуку, – ты как? – Я в порядке, – грустно отзывается Чон, всё ещё не открывая глаз, – не считая того, что чертовски расстроен тем, что не смог спасти мальчишку. – Спасти всех невозможно, – утешающе хлопает экзорциста по плечу Ким и, помогая ему встать на ноги, продолжает, – ты должен запомнить это, потому что так становится немного легче. – Мы хотя бы можем отдать тело родителям? – пропуская мимо ушей наставление, спрашивает Чонгук и пытается приоткрыть отяжелевшие веки. Джин бросает осторожный взгляд на мёртвого мальчика и бесконтрольная дрожь бежит по коже, поднимая дыбом светлые волоски. Мужчина отворачивается, не желая больше смотреть на эту тошнотворную картину, и, сглатывая плотный ком в горле, хрипло оповещает. – Это лучше сжечь. И после этого Чон больше не пытается открыть глаза, понимая, что лучше не видеть того, что стало с юношей и доверяет своё обессиленный стан товарищу, который так быстро стал его опорой и помог полностью помириться с Юнги, вышел к нему на помощь в экзорцизме и поведал столько новых и полезных в бою вещей, однако так и не смог исцелить своим правильным словом раненную душу Чонгука. Не смогли этого сделать и Джиссу, и госпожа Ким и даже великий наставник, который проглотив свою гордость сказал: «Я не думаю, что ты виноват… по крайней мере, не полностью». Гук действительно ценит все их слова и утешения, но это грызущее чувство собственной вины и никчёмности всё равно сидит внутри и усугубляется постыдными думами под покровом ночи. Чон откровенно скучает по тем чувственным снам и тем печальным янтарным глазам. – В этот раз попался действительно сильный демон, – проносится предложение около уха священника, которое не сразу им понимается и в ответ летит лишь глупое: – А? – Я говорю, что демон был сильным, – хмыкает Сокджин и, к счастью Чона, не может за кровью на лице увидеть яркий румянец, – я не буду спрашивать о чём ты так глубоко задумался и продолжу. Нам надо известить Юнги об этом и спросить был ли в его подземелье Багул, потому что если нет, то это очень хреново. – Почему? – Потому что Багул – это очень сильный и древний демон, существовавший ещё во времена Вавилона, и если он не был пленником Юнги, то значит прорвался через расщелину. Улавливаешь суть? – саркастично спрашивает Джин, поднимая левую бровь и Гуку не нужно открывать глаза, чтобы понять это. – Да, – сжимая челюсти, – это может значить только то, что расщелина увеличилась. – Бинго, малыш, а теперь давай немного ускоримся, потому что я хочу запить виски всё, что я сегодня увидел, – вздыхает Ким и чувствует как тихо смеётся Чон на его плече, и этот звук отдаётся теплом в теле. Сумерки наступают слишком быстро, становясь достаточно опасным временем для прогулок, улицы пустуют, успокаивая своей обманчивой невинностью, однако совсем скоро в покров тьмы должны ворваться совсем мелкие черти, которые способны овладеть только телом животного и не представляющим особой опасности для обычных людей… если их немного, но сейчас их столько же, сколько мошек во время жаркого лета. И, слава всему живому, что все жители соблюдают комендантский час и этим самым, совсем немного, но облегчают работу экзорцистам. В тот момент, когда за мужчинами захлопывается дверь дома, мгла уже поглотила весь двор. Сокджин испускает стон облегчения, когда к нему подбегает здоровая и невредимая Джиссу, помогая отвести Чона к дивану. – Ты ранен, Джинни? – взволнованно спрашивает девушка. – Нет, котёнок, это не моя кровь, – нежно произносит Ким, касаясь кончиками пальцев тонкого, слегка вздёрнутого, женского носа, чувствуя в своём сердце безграничную любовь, – а вот Чонгук да, у него кровь из глаз ручьём лила. – Открыть их сможешь? – повернувшись к уже лежащему на диване парню, интересуется хозяйка дома, – нужно проверить на месте ли они вообще и, если да, то могут ли видеть. – Всё на месте и зрение присутствует, просто я так устал, – отвечает он жене Сокджина и в подтверждение своих слов тяжело вздыхает, – госпожа Ким осталась в больнице или пришла в дом? – Глупый вопрос, Гук, – цокает Джин и сбрасывает ноги Чона с края дивана, садясь туда, наконец давая своему телу такой необходимый отдых, что отдаётся приятным звоном в голове, – эта старушка будет рядом с Юнги до тех пор пока он не испустит свой последний вздох. Недолгая тишина, в которой нет ничего, даже мыслей, прерывается практически сразу женским выдохом и лишёнными эмоциями словами: – К сожалению, это правда, она слишком привязана к последнему из своих первых воспитанников, которых она чуть ли не с младенчества растила. – Юнги не последний, кто остался, – нахмурившись, осторожно говорит Ким и складывает в замок руки, посылая чувство напряжения прямо Чонгуку или, может быть, это его собственное напряжение. – Чимин всё ещё жив, просто находится под контролем архидьявола. – Дорогой мой, хоть ты не будь глупым ребёнком, – и голос девушки наполняется раздражением, – никто не знает осталась ли душа Чимина внутри его тела, а даже если каким-то чудом она всё ещё существует там, то я всё равно не верю, что её можно спасти. Асмодей заберёт её с собой. – Как ты можешь так говорить?! – взрывается Сокджин, а глаза его краснеют от гнева, который в своей буйности заставляет его вскочить на ноги, – ты же знаешь как он важен для Юнги и каким прекрасным мальчишкой он был! Почему ты не хочешь дать его жизни шанса и даже предположить положительный исход? – Да потому, что я мыслю здраво, в отличии от вас всех. Вы лелеете эту надежду и не видите сколько жизней она забирает. Ты можешь бесконечно ценить Юнги и жалеть Чимина, однако я своего мнения не изменю – всё, что вы делаете бесполезно. – А когда демон сидел в тебе… – Сокджин, – громко воскликивает Чон, чувствуя как начавшийся в обеспокоенной нежности незатейливый разговор перерастает во что-то грязное и злое, – помоги мне подняться в комнату. После просьбы следует искрящаяся раздражением тишина, в которой уже чувствуется ворох различных мыслей, однако ни одна из них не озвучивается, а покрытые татуировками руки помогают встать Чонгуку и ведут его к лестнице. Священник приоткрывает глаза, на которых до сих пор чувствуется кровавая пелена и мельком видит скрывшуюся в другой комнате недовольную девушку. – Теперь мне точно придётся выпить виски, – выдыхает мужчина лишь для того, чтобы развеить неприятное чувство внутри, но Чон всё равно отвечает: – Будто бы ты не планировал выпить его с самого начала. На это замечание слышится лишь фырканье, которое слегка облегчает тяжесть эмоций от услышанной ссоры, но не умаляет детский интерес. – У вас всё будет нормально? – Да, – говорит Ким, отворяя дверь гостевой спальни в которой сейчас обосновался Чонгук, и наблюдает как священник, наконец-то отцепившись от него, присаживается на свою кровать. – Просто Джиссу боится и её можно понять, а я вспылил из-за того, что она говорит… такие вещи. Рука Джина зарывается в копне собственных волос, почёсывая кожу головы, глаза его метаются по комнате, а затем он сам присаживается на кровать Гука и, смочив пальцы слюной, усердно убирает засохшую кровь с кожи лица парня, вызывая у него брезгливое отвращение, однако попытки увернуться остаются безуспешными под гнётом упорства друга великого наставника. – Ну вот, – довольно отзывается Сокджин, – теперь хоть нет ощущения, что я разговариваю с умирающим. – Ты бы просто мог попросить меня умыться! – надувшись восклицает Чон. – Не мог бы, – ухмыляется мужчина, хитро смотря в глаза экзорцисту, – иначе бы мне не хватило бесстыдства, чтобы спросить кое-что. – Что? – с опаской смотря в это хитрое, но печальное лицо спрашивает Гук. – Ты же, когда трахался с Чимином, разговаривал с ним? И этот самый вопрос заставляет окаменеть всё тело Чонгука в напряжении, а взгляд потемнеть настолько, что за кровавой плёнкой кажется всё чёрным. Он не хочет об этом говорить, не тогда, когда всё ещё каждую ночь вспоминает те полные, как он думал, любви сны, и не с тем, кто, как бы не старался, никогда не поймёт его полностью. Джин не идиот и сразу видит, что его деланное веселье не работает, а Чон резко обдаёт его холодом, отдаляясь настолько, что можно и упустить из виду. Закапывается в бездну своего сознания и выглядит в этой своей грязной неудобной рясе, с неполностью убранными разводами крови на лице и сломанным осколком креста на груди, действительно умирающим на глазах человеком. Ким знает, что священник не хочет отвечать, не хочет об этом рассказывать, поэтому предусмотрительно встаёт и направляется к выходу из комнаты, но цепляясь за ручку двери всё же пытается ещё раз: – Просто скажи душа Чимина ещё в его теле? Чонгук смотрит в широкую спину мужчины своим затуманенным взглядом и долго думает, вспоминает то, что отдаётся ядовитыми уколами в сердце. Какой же он в действительности придурок раз позволил себе влюбиться в этого человека, демона, существо. В мыслях крутится множество картин, повествующих о страсти, любви, нежности, обещаниях и обманах. Вспоминаются все разговоры с архидьяволом, что так умело пользовался словами и чужим прекрасным телом; вспоминаются редкие диалоги с настоящим Чимином, которому на короткое время удавалось проникнуть в слой сознания Чона; и вспоминается яркий контраст между душой Чимина и сущностью Асмодея, которые делили одно тело на двоих. Демон был уверенным и развратным, опаляя своей грязью весь разум Чонгука и застилая его похотью и жалкой привязанностью маленького мальчика. Человек в тот момент, когда предстал перед Чоном своим «я», показался сломленным и опечаленным, но таким невероятно добрым и заботливым, проявляя в своём волнении всю мощь и силу собственного сознания. И, возможно, Гук теряется внутри своих воспоминаний, не обращая внимания на дрожь пальцев и уже ушедшего Сокджина, просто выдыхая: – Да. А затем смотрит в зеркала, задыхаясь от ужаса и трепета одновременно, усиливая дрожь, передавая её всему телу, потому что из сияющей глубины поверхности на него смотрит совсем не его грязная физиономия, а то милое лицо, чей образ он перегонял в мыслях только что. Оно склоняет голову к плечу, принимая вид беззащитного котёнка и приглушённо, почти шепча, произносит: – Гукки⁓