Лоскутное полотно

Клара не любила спускаться с Башни. Земля несла на себе бремя слишком многих проблем, чтобы хотеть к ней возвращаться. Город встретил девочку приглушенными серыми и желтыми красками, сверху покрытыми слоями темно-красных жестяных крыш. По улицам сновали обычные люди. И обычные дети. Все это несравнимо с тем, что предлагает Многогранник. Благо, от него до «Горнов» рукой подать, всего десять минут идти. С лестницы спускаться дольше. Поправив юбку, Клара решительно двинулась в сторону дома Виктора. Однако на пути ее ждало неожиданное препятствие. Задумавшись над своей важной миссией – ей уж очень хотелось произвести на отца вожака Башни большое впечатление за предстоящие пять минут разговора – девочка совсем перестала смотреть по сторонам. Когда же она отвлеклась от своих мыслей, то заметила, что ее ноги не касаются земли и уверенно шагают по воздуху. В первый момент она впала в ступор. Спуск с Многогранника, вроде как, не был иллюзией. Да и не было за Стеклянной Розой замечено привычки не выпускать из своего нутра детей. Они, обычно, сами не хотели уходить. Могло ли быть так, что девочка сама создала себе мираж, неосознанно, просто из нежелания вылезать наружу? Разгадка ждала Клару совсем рядом. Не успела она довести свою мысль до логического завершения, как ее ощутимо встряхнули. Тут же обнаружилась причина ее «полета» – крепкая рука, державшая воротник куртки. Обнаружив такое простое решение, девочка беспокойно завозилась, пытаясь освободиться из хватки. И заодно как следует пнуть наглеца, посмевшего прервать ее славный поход к Каиным. Над ухом раздался хрипловатый смех, и Клара недовольно надула губы. Ей теперь даже смотреть не надо, чтобы понять, кто это был. – Волк! – очередная попытка пинка. – Сейчас же поставь меня на землю! Десятник проигнорировал ее слова. Вместо этого он поднял девочку еще немного выше и повернул к себе лицом. При виде его заросшей щетиной физиономии, расплывшейся в улыбке, показывающей все прелести плохого прикуса, Клара живо скорчила рожицу. – Это которая? – поинтересовался Волк, чуть поворачивая свою добычу из стороны в сторону. – Больно вы похожие… Хотя начальство, верно, радо будет любую видеть, а? – Зато я его рада видеть не буду! Волк, пусти! – перспектива закончить свой путь вместо «Горнов» в «Стержне», на ковре перед отцом, выслушивая нотации, а потом и материнские причитания, ее совсем не устраивала. – Что ж ты так… Дома когда последний раз была? – Не твое дело! Пусти, или я всем скажу, что ты детей бьешь! – На какие угрозы мы перешли! Вот тебе, положим, действительно не помешало бы разок всыпать, – голос десятника прозвучал так серьезно, что Клара невольно притихла, поджав ноги. – Жалко, комендант телесных наказаний не одобряет. – Домой понесешь? – угрюмо спросила она, лихорадочно соображая, как ей избежать такой судьбы. – А то. – Ну… чего меня одну туда нести? Волченька, ты пусти меня, – с угрожающего тона девочка шустро соскочила на просительный, – я сестрицу сюда приведу, все вместе и пойдем… Это был плохой план. Слишком очевидный. Клара отлично видела, что десятник ей ни капли не поверил. Тем не менее, он о чем-то задумался, все еще крепко удерживая ее за воротник. – Значит, сестрицу приведешь… Триумфальное возвращение блудных дочерей в отчий дом? Девочка часто-часто закивала, умоляюще сложив руки. Волк смерил ее недовольным взглядом – Не знай я, что у твоего отца сегодня и так достаточно хлопот, мы бы уже топали в «Стержень», – проворчал он, тяжко вздыхая, и аккуратно поставил беглянку на землю. – Попадешься мне снова, и я тебя даже слушать не стану. Сразу домой. – Лишний повод от тебя бегать, псина цепная, – вместе с твердой почвой под ногами к Кларе вернулась прежняя наглость. Показав десятнику язык, она побежала прочь, топоча по белым камням площади. Волк проводил ее взглядом и снова вздохнул. Эти непослушные щенята умели попадаться ему под руку в самое неподходящее время.

***

После столкновения с очередной группой недовольных, Даниил поспешил дальше. Все это должно было быть обычным походом в аптеку за лекарствами, а превратилось в бег с препятствиями. То и дело он натыкался на взбесившихся жителей Города-на-Горхоне, которых приходилось отгонять от простых женщин и Невест, вызывавших у них особый интерес, а порой и от себя. Данковский ни единой черточкой не походил на описание, которое разносили слухи, но тоже попал под разнос. Причина была хорошо ему известна, но неутешительна. Менху слишком хорошо знал, что ему не доверяют. Как к врачу они обращались к нему за неимением альтернативы. Среди степняков его семья по степени уважения находилась где-то под Оюнами, так что рассчитывать на заступничество не приходилось. Для остальных он был угрозой, какую чуют жители провинции в выходцах из больших городов. Никакие степные корни не смогли бы смыть с Даниила запах и пыль Столицы, почуяв которые простые люди труднообъяснимо зверели. Однако молодой Гаруспик давно привык и к косым взглядам, и к шепоткам за спиной. Другое дело, что теперь и его могут вздернуть за компанию с остальными. Он сомневался, что Сабуров позволит посадить его под Управу, для этого комендант сохранил слишком много здравого смысла, но суд толпы никто не отменял. Разделить участь бедняжки, которую, говорят, утром сожгли у Костного Столба, Данковскому не улыбалось. Приходилось спешить домой, пока гениальная мысль поквитаться со Змеем не закралась в чужие головы. Возле самой двери дома он наткнулся на очередного человека. Не признать этот комок тряпок, пропахший травами и быками, было нелегко. Услышав шаги, он развернулся, и на подошедшего менху уставились больные, с разными зрачками, глаза. – Саба, – процедил Данковский, нервно дергая ремешок сумки. Не любил он, когда Оспина приходила его навестить. Больно специфическое время она всегда выбирала для визитов, и их беседы в эти моменты нельзя было назвать приятными. – Что тебе надобно? Или тебя тоже в шабнаки записали, и ты у меня спасения ищешь? Женщина отрицательно покачала головой. – Оставил бы ты его, яргачин, – сипло ответила она. Как обычно, ни «здравствуй», ни «как дела», сразу к сути. – Все равно он скоро кончится. Не ему тебе надо служить, Укладу… он очень скоро тебя об этом попросит. – Не тебе решать, Саба, кому мне помогать, а кому нет. – Я только предупреждаю. Судьба сама за тебя решит, даже если всеми четырьмя конечностями в землю упрешься, как бык, которого на убой тащат. – У меня покамест кольца в носу нет, и веревки от него у Судьбы твоей тоже. Отойди от двери, я спешу, – Даниил тревожно прислушивался, не донесется ли из дома какого подозрительного шума. Но нет, тишина. – Не туда спешишь, яргачин. – Сказано тебе, отстань! Уклад твой, если надо будет, позовет, как только перестанет от меня шарахаться, как от гадюки, – песенка Оспины про вечно нуждающийся в чем-то Уклад проела Даниилу плешь уже давно. Единственная его нужда, которую он пока заметил, была голова Змея на пике Костного Столба. И чтоб рядом из-под земли вырос какой-нибудь по-настоящему достойный Служитель. – Мне ты тоже не нравишься, могой, – мрачно ответила она, но шаг с порога все же сделала. – Яд в твоих зубах течет и с языка капает. Землю ты травишь, а лучше бы отраву в нужную плоть пустил. – Это в Старшину? – Даниил уже встал у двери, нашаривая в кармане ключи. – Мне мои кости дороги, какими они есть. И Уклад твой взбесится, если тварь вроде меня на Бойни сядет. – Всяко лучше, чем душегуб. – Народ считает иначе. Поговори с ними разок, предложи своей гениальный план, как я должен покусать Оюна, а он – сдохнуть в корчах, – повозившись с замком, Данковский распахнул дверь и шагнул в дом. – До встречи, Саба, меня дела ждут. Оспина не ответила ему. Только смотрела на дверь, пока она не закрылась. Но Даниилу уже не было до нее никакого дела, он спешил скинуть уличную обувь и теплый плащ, чтобы взлететь вверх по лестнице. В сумке задорно позвякивали пузырьки с морфием. Комната Феликса встретила его, как обычно, затхлым больничным запахом и полумраком. Слишком яркий дневной свет порой раздражал больного, и все окна пришлось зашторить. Услышав шаги менху, мужчина приподнялся на постели со слабой улыбкой. – Здравствуй, Даня, – тихо поздоровался он. – Ты сегодня долго. – В городе все как с ума посходили, – буркнул в ответ Данковский, складывая сумку на стул и отходя к умывальнику. – Ловят убийцу какого-то… – Кто-то умер? – Симон Каин. Сегодня ночью, говорят. Феликс печально вздохнул, укладываясь обратно на подушку. – Тебя уже звали? – Нет. Надеюсь, не позовут. Мне сейчас не до возни с трупами… Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? – М-м, жаловаться не на что, – осторожно ответил больной. Данковский негромко фыркнул. Феликс никогда ни на что не жаловался, и в этом был его огромный минус, как пациента. Как поймешь, когда и от чего его лечить, если жалоб нет? – Я сейчас принесу тебе воды… потом поешь. И сделаю укол, – Змей скосил взгляд на часы. – Пора уже. Привычная рутинная возня почти не отнимала времени. Феликс почти не ел, только пил жадно и много, но давать морфий на голодный желудок вредно. Вводя иглу в исхудавшую руку брата, Данковский невольно задумался о том, что в одном Оспина была права – очень скоро Феликс совсем кончится.