Детские игры

Тили — тили — бом.

Ты слышишь, кто-то рядом?

Притаился за углом,

И пронзает взглядом.

Тили — тили — бом.

Все скроет ночь немая.

За тобой крадется он,

И вот-вот поймает.

      Чуя открывает крышку парты и привычно обнаруживает там коробку дорогих конфет с запиской. Накахара ловит на себе ненавистные и завистливые взгляды других омег. Несколько секунд хмурит тонкие брови, а затем разрывает письмо и не читая выбрасывает в окно. Конфеты и сладости слишком дорогое и редкое лакомство в приюте, чтобы им так просто разбрасываться. Поэтому Чуя привычно скармливает конфеты мелким после уроков. Кью, как выяснилось, очень любит сладкое, а Ацуши конфет в жизни не видел.       Ацуши Накаджима попал к ним неделю назад. Застенчивый, пугливый ребенок лет шести, с необычными глазами желто-фиолетового цвета, болезненный и жутко худой. Первые дни он буквально лип к Накахаре и везде ходил за ним хвостиком. Ацуши был жутко стеснительный, боялся темноты и закрытых пространств и буквально набрасывался на еду.       — Иди сюда, тигренок, — ласково подозвал ребенка Чуя, протягивая несколько конфет. Количество шоколада стараниями Кью стремительно уменьшилось. Накахара трепет Накаджиму по светлым волосам, а мальчишка с опаской поглядывает на Кью.       — Кью, не обижай Ацуши, ему в прошлом приюте и так сильно досталось.       — Ладно, — хмурится Кью. — Я не буду его убивать. Но Чуя только мой братик!       Кью демонстративно виснет на шее рыжего подростка.       — Хорошо, — смеется Чуя.       Приют, из которого к ним попал Накаджима, закрыли после недавней проверки. Поговаривают, там творились всякие ужасы: детей жестоко избивали за любую провинность, не кормили, запирали в подвале. И глядя на худого, зашуганного ребенка, Чуя легко в это верил. Внутри все кипело от ярости. Какой же тварью надо быть, чтобы так издеваться над маленькими детьми?! Почему проверку начали только тогда, когда несчастные дети начали один за одним умирать от полученных травм?!       Многие омеги посмеивались над Чуей, видя, как тот возится с Кью и Ацуши, говоря о том, что в нем пробуждаются родительские инстинкты, а значит, очень скоро он станет нормальным омегой. Идиоты, думал Чуя. Нет у него никаких родительских инстинктов. Накахара не любил детей, он просто им искренне сочувствовал.       Иногда рыжий омега получал менее приятные «подарки». Часто Чуя находил в своей парте и вещах спрятанные лезвия и острые иглы и пару раз серьезно резал пальцы. Стоило отвлечься на пару минут в столовой, как в тарелке появлялись новые ингредиенты в виде гусениц и пауков. Накахара привык к подобным выходкам, хотя в сердцах материл этих влюбленных идиотов, испытывая к ним смесь жалости и раздражения. Неужели так сложно понять, что этот высокомерным ублюдок Френсис ему даром не сдался?! Пусть забирают с потрохами, Чуя только спасибо скажет и вздохнет с облегчением. Ксо, как же бесит!       Прежде чем Чуя успевает обернуться, в нос ударяет запах чужих феромонов. Дотошный запах мяты и горького шоколада.       — Меня не интересуют ни ты, не твои подачки, Фрэнсис, — холодно отрезает Чуя на очередную попытку завязать разговор, не удостаивая наглого белобрысого альфу взглядом. — Можешь не стараться, это не сработает. Запах мяты и горький шоколад я с детства терпеть не могу.       Чуя молча направляется в класс, спиной чувствуя исходящую от Фрэнсиса холодную ярость и раздражение. Накахаре плевать. Френсису с трудом удается взять себя в руки и сохранить лицо. Да что этот жалкий омега о себе возомнил?! Его не просто унизили, но еще и отшили при всех! Никто не смеет отказывать ему! Он обязательно заставит эту рыжую сучку пожалеть о своих словах. А после заставит стонать под ним и хныкать на его узле, когда он специально кончит несколько раз внутрь. Нужно только дождаться первой течки омеги, когда тот будет слаб и беззащитен. И зажать в каком-нибудь темном углу. И плевать, что в первую течку омег вязать крайне нежелательно. Он обязательно поставит свою метку на бледной шее, а после жестко оттрахает и будет крепко держать, когда рыжий будет отчаянно биться под ним, пытаясь соскочить с растущего узла. Залетит — его проблемы. Мигом вылетит из приюта и окажется на улице. Фрэнсису глубоко плевать на дальнейшую судьбу использованной игрушки. Сам напросился, раз не хотел по-хорошему. Заполучить и пометить строптивого омегу для Фицджеральда теперь дело принципа.       — Слышал, к нам Клоуна сегодня переводят?       — Кого? — Чуя был слишком вымотан после тренировки, чтобы уловить суть разговора.       — Ну этого чокнутого русского. Гоголя. Говорят, он видит духов или типа того.       — Этого только еще не хватало, — раздраженно думает Накахара. — Сначала Кью свалился на мою голову, а теперь еще с психом в одной комнате поселили? Прекрасные новости, блять!       Гоголь попал в их приют совсем недавно, но уже успел наделать много шуму. Чуя мельком увидел его в школьном коридоре. Долговязый и болезненно худой омега пятнадцати лет, с мертвенно бледной кожей и длинными белоснежными волосами, которые отрасли почти до поясницы и часто лезли в лицо. Тогда Чуя сразу почувствовал на себе его потусторонний пристальный взгляд. Глаза у Гоголя были странные: правый небесно-голубого цвета, а левый неестественно желтый. Врожденная гетерохромия, отстранено подумал тогда Чуя. Этот немигающий взгляд смотрел прямо в душу. Гоголь сразу заметил его, почувствовал, хотя и казался отстраненным и безразличным. Неприятный холод на мгновения сковал внутренности, Накахаре стало не по себе от этого взгляда, словно Гоголь видел что-то, что не могли видеть другие.       Чуе запомнились странные глаза, а еще шрам на левой щеке. Хотя, надо сказать, Гоголя даже можно было назвать красивым, вот только он был сумасшедшим. До Накахары доходили слухи, что странного омегу пару раз пытались избить в темных коридорах. Уж больно стремный тип. Но вскоре оставили в покое и старались просто обходить стороной. На парня было невозможно повлиять или напугать; даже когда его избивали, он не сопротивлялся. Просто продолжал безумно смеяться окровавленными губами и нести свой потусторонний бред. Поговаривали, что он почти не спит. Часто странный омега бродил как неприкаянный ночами по приюту. Слонялся по саду, ходил как привидение по этажам и к утру засыпал на чердаке.       Иногда он забредал в одной ночной рубашке на этаж альф и тогда перепуганный Натаниэль отводил его в комнату, умоляя что бы лучше за ним присматривали. Ведь негоже юному омеге ночами где не попадя шляться, да еще в одной ночной рубашке. Так до греха недалеко. Гоголь только странно посмеивался. Натаниэль краснел еще сильнее, прижимая Библию к груди, а злые невыспавшиеся учителя про себя наверняка материли обоих.       Готорн был красивым статным юношей с яркими изумрудными глазами и морозно-пепельными вьющимися волосами. Слишком набожный и правильный, зря что альфа. Он вечно одевался в черную закрытую одежду и не расставался с Библией, которую, казалось знал наизусть. Разбуди его посреди ночи, мог процитировать дословно любую часть. Именно его по злой иронии Гоголь избрал объектом своего странного интереса. Учителя пару раз даже запирали его в комнате и прятали ключ, но поднявшийся с постели ночью лунатик выбирался в окно и каким-то непостижимым образом пробирался на соседний этаж. И мирно засыпал, устроившись на груди набожного красивого альфы, обнимая его своими длинными руками, словно мягкую подушку и по хозяйки закидывая ноги.       Вопреки опасением Готорна, странный омега мог спокойно бродить по всему приюту ночи напролет. Даже самому отбитому альфе никогда бы не пришло в голову его тронуть. От Гоголя пахло чистым, незамутненным безумием.       — А где я буду спать? — меланхолично поинтересовался у учителя «клоун». Гоголь подкрался незаметно, нарисовался в дверном проеме и еще ничего не сделав, уже заставил рыжего омегу нервничать одним своим присутствием.       — Рядом с Накахарой Чуей недавно освободилась кровать. Будешь спать там, — ответил учитель и тут же ретировался в коридор. Чуя невольно закатил глаза. Только психа на соседней кровати ему для полного счастья и не хватает. Дети из младшей группы стайкой облепили странного иностранца, дергая за цветастые штаны и рукава слишком длинной белой рубашки, наперебой задавая вопросы.       Гоголь, однако, переступать порог своего нового жилища явно не спешил, так и застыв на пороге, и уставился на Накахару своим нечитаемым взглядом. На минуту Чуе даже показалось, что в глазах чекнутого русского проскользнул страх. Рыжий подросток отвернулся, стараясь игнорировать раздражитель. Прошло несколько долгих секунд, а Гоголь так и не двинулся с места, застыв, словно гротескная статуя, в дверном проеме. Он смотрит! Нет, не так, он пялится! Тц, как же бесит!       — Чё застыл? Тебе как вампиру, особое приглашение требуется?! — зло зыркнул Накахара.       — Нет, — тихо прошептал Гоголь посиневшими губами и словно отмер, осторожно переступая порог комнаты.       — Чего вылупился?! Рыжих омег не видел в жизни, что ли?! — несдержанно прорычал Чуя. Он не хотел быть грубым, просто слишком устал, и у него сдают нервы.       — Ты не омега, — флегматично отозвался парень. — Как там его по имени? Николай, что ли? — и принялся молча раскладывать вещи.       — Гоголь-кун, а это правда, что ты можешь видеть духов? — наперебой заголосили дети.       — Да, — тихо отвечает русский. — Я могу переходить грань между Явью и Навью.       Голос звучит до странного надломлено и обреченно.       — А что это такое? — звонкие детские голоса полны наивного любопытства.       — Мир живых и мир духов по-вашему.       — Круто! Так значит, ты и вправду можешь видеть духов, екаев, призраков.       — И демонов, — тихо заканчивает тот, искоса поглядывая своего рыжего соседа.       — Эм, Гоголь-кун, а ты в курсе, что мелкие тебе косичку уже почти заплели?       — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, — меланхолично отзывается русский. Чуя тихо прыскает в кулак, невольно вспоминая Дазая.       Лохматая голова Кью осторожно показывается из-за двери. Мальчишка лукаво улыбается Гоголю, приветливо махая жуткой куклой. Гоголь молча кивает, встречаясь взглядом с младшеньким темным, им не нужно слов, чтобы понять друг друга. Младший темный пришел поприветствовать старшего — так и должно быть. Иные должны держаться вместе.       — Тили-тили-бом.       Все скроет ночь немая.       За тобой крадется он,       И вот-вот поймает.       Гоголь восседает на кровати в позе лотоса, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе, уставившись невидящим взглядом в пустоту. Выглядит стремно. Но, видимо, недостаточно, ведь чёртов русский еще и затянул заунывный вой, который по ошибке назвали колыбельной.       — Он идет. Он уже.       К сожалению, Чуя поклонником иностранного народного творчества не был, и точный удар подушкой в голову останавливает жуткое песнопение.       — Близко.       — Гоголь, ради бога, заткнись нахрен! Дай поспать! — устало рычит Чуя. Гоголь выходит из транса и удивленно моргает, словно не понимает, где находится. А потом встречается взглядом с разъяренным Накахарой, быстро юркает под одеяло и, укутавшись с головой, отворачивается к стенке. Вот, так то лучше.       — Он что, меня боится, что ли?! — устало думает рыжий подросток. Он, быть может, и не обратил внимание на эти завывания, если бы не узнал текст. Еще совсем недавно на уроке истории они проходили творчество народов мира, и дотошный учитель заставил Чую выучить эту жуткую песенку наизусть. Теперь понятно, почему Гоголь такой двинутый.       — Если бы мне в детстве такие стрёмные колыбельные пели, я бы тоже, наверное, поехал кукухой, — зевая, думает Накахара.       Чуя спешит в свою комнату, поскорее намереваясь переодеться и отправиться на тренировку. Сегодня занятия для рыжего подростка закончилось раньше обычного. Ну, как раньше, просто Чуя в очередной раз задал неудобный вопрос и разгневанный учитель с криком выставил его из класса. В спальне омег было почти пусто, все дети еще на занятиях. Не считая Гоголя, конечно. Иностранец имел полное законное право посещать уроки по своему усмотрению. А в период обострения шизы (или лени) не ходить на занятия. Во всем есть свои плюсы, их только видеть нужно. Откровенно говоря, преподавателям было плевать на успеваемость Гоголя. Которая, к слову, каким-то непостижимым образом была одной из лучших в классе. Все учителя лишь вздыхали с облегчением, когда невменяемый мальчишка отсутствовал на занятиях и не срывал уроки своими странными выходками.       Гоголь застыл, словно изваяние, на кровати, вглядываясь в пустоту отсутствующим взглядом и, видимо, разговаривал со стенами. Казалось, он почти не дышал, только тонкие посиневшие губы беззвучно шевелились. Или может, он прямо сейчас вел философскую беседу с голосами в своей голове? Кто этих психов поймет. Молчит и не выёбывается — уже хорошо, — устало думает Накахара, расстегивая белую рубашку. А кого ему стесняться? В конце концов, они оба парни. Закончив с переодеванием, он уже собирается покинуть комнату, как Гоголь внезапно отмирает и стремительно подлетает к кровати. Глаза душевнобольного маниакально блестят. Он садится рядом на пол и хватает руки Накахары, начиная со странным восторгом рассматривать его изящные ладони.       Подносит к лицу, гладит центр ладони кончиками холодных пальцев, разглядывая с непонятным восхищением и детским восторгом.       — Какого черта ты творишь?!       — Какие маленькие, красивые руки, а сколько разрушения принесут в этот мир! Невероятно, — с придыханием шепчет Николай. Чуя делает глубокий вдох изо всех сил сдерживаясь, чтобы не одернуть руку и не вырубить этого психа точным ударом в челюсть. Спокойно, Чуя, Гоголь просто болен. А больных бить нельзя. Гоголь поднимает голову, оказываясь слишком близко, и смотрит в глаза Накахары своим гипнотическим немигающим взглядом. Эта чертова гетерохромия завораживает. Левый глаз подростка вблизи кажется неестественно ярким, почти солнечным, а правый — бледно-голубой, как талый лед. Странный неестественный контраст холода и тепла.       — Я знаю, что ты такое, Накахара Чуя. Я вижу его внутри тебя.       — Кого видишь?! — ошалело спрашивает Чуя. Сюрреалистичность ситуации начинает его напрягать.       — Он спит, но жаждет пробуждения. Ты ведь тоже слышишь его зов, правда, Чуя?       — Ничего я не слышу! Я не такой псих как ты, чтобы голоса слушать!       — Верно, — на губах Гоголя играет странная жуткая улыбка. — Ты намного хуже.       Чуя все-таки не выдерживает и резко отталкивает от себя больного русского. Гоголь падает на пол, ударяясь спиной о кровать и забавно ойкая. Он смотрит на Накахару пораженно и испугано, словно выйдя из какого-то очередного транса.       — Я им не скажу, я никому не скажу, — испугано повторяет Николай.       — Да что с тобой не так?! — срывается Чуя. — Держись от меня подальше! Накахара стремительно вылетает из комнаты, забыв закрыть дверь.       — Скоро они сами все узнают, — странно улыбается ему вслед Гоголь.       — Слушай, я тут давно спросить хотел.       Марк благодарно принимает сигарету из рук Фитцджеральда и щелкает зажигалкой:       — Почему ты никогда не отшиваешь даже самых стремных и страшненьких омег?       В теплых болотного цвета глазах играют привычные смешинки.       — Ничего ты не понимаешь, Марк, — снисходительно усмехается Фрэнсис. — У короля должна быть свита. К тому же, эти серые мышки могут быть полезны. Они готовы сделать что угодно ради одного моего взгляда. Абсолютно все.       Марк растерянно кивает, забавно щуря свои глаза от яркого солнца. Ветер еще сильнее путает его короткие, каштаново-рыжие волосы, и Фитцджеральд невольно замечает на носу товарища яркую россыпь веснушек. Ничего он не понял. Хоть им обоим недавно исполнилось пятнадцать, Марка в полной мере можно было назвать мальчишкой. Живым, открытым, веселым и шкодным мальчишкой. Марк был простым, настоящим, открытым и по-детски наивным. Это и подкупало в нем. Фитцджеральд, пожалуй, мог назвать его своим другом. Что-то подсказывало Фрэнсису, что будь он обычным бетой с уродливым шрамом на пол-лица, Марку было бы плевать на это. Даже если бы он был презираемым изгоем, Марк бы стал его единственным другом.       Фицджеральд резко оборвал ход своих странных мыслей. Придет же такой бред в голову, раздраженно думает белобрысый альфа. Они познакомились три года назад, в самый первый день его пребывания в приюте. Тогда Фрэнсис был дезориентирован и подавлен, буквально раздавлен внезапной смертью родителей. Но открытый и искренний мальчишка первым протянул ему руку помощи, показал здесь все, отвлекал бессмысленной болтовней и помог освоиться и встать на ноги. Не было никакой причины или выгоды для него лично. И это поразило Фрэнсиса.       — Гляди-ка! — Твен несильно толкает друга локтем в бок, показывая пальцем. — Это разве не тот дикий омега, который тебя отшил недавно?       С крыши открывается прекрасный вид залитую солнцем лужайку напротив школы. Сначала Фрэнсис видит странного худощавого мальчишку лет тринадцати, которого шугаются и обходят другие дети. Ничего удивительного — бинты закрываю половину бледного лица, покрывают руки до самых ладоней и уходят под одежду. Сам он бледный, с неестественно карим, скорее даже красным глазом, выглядывающим из-под лохматой челки. На пугающем лице застыло скучающее выражение.       — Ну и урод! — брезгливо думает Фрэнсис. Неожиданно странный мальчишка отмирает и приветливо машет рукой. А потом Френсис замечает его. Чуя стоит на школьном крыльце, вероятно, у него только что закончились занятия. Как обычно, рыжий подросток хмурится и словно выискивает кого-то в толпе. И вдруг Фрэнсис видит, как он улыбается искренне и лучезарно. А потом и вовсе подбегает к странному мальчишке и радостно виснет на его шее. Вместе они уходят в сторону заброшенного сада, о чем-то оживленно болтая.       Френсис раздраженно скрипит зубами. Ему, Фитцджеральду, предпочли какого-то урода в бинтах!       — Я так посмотрю, наш омега-недотрога наконец дал себя приручить и теперь готов есть из рук хозяина, — ядовито комментирует Френсис.       — Неужели это и есть воспитанник босса Портовой Мафии? Выглядит жалко, я разочарован, — язвительно продолжает Фицджеральд, стараясь скрыть своё негодование.       — Ну, Дазай с Чуей вроде как дружат, — осторожно говорит Марк.       — Дружат?! Не смеши меня, Марк, какой альфа в здравом уме станет дружить с омегой?! Дазай, значит. Что тебе еще удалось узнать об этом бинтованным уроде? — вскользь интересуется белобрысый альфа.       — Его зовут Дазай Осаму, и он, ну, в общем, странный. Говорят, он все время в бинтах ходит. А еще болтает о смерти и суициде. Он стрёмный.       — Вот значит как, — глаза Френсиса загораются опасным огнем. — В таком случае, сейчас самое время помочь Дазаю осуществить его заветную мечту.       — Тебе не кажется, что это немного слишком, Фрэнсис? — испугано говорит Твен.       — Да шучу я, расслабься. У тебя сейчас было такое глупое выражение лица, — смеется Фрэнсис, взъерошивая рыжие волосы друга. Марк с облегчением выдыхает и расставляет плечи. Но где-то в глубине души скребет противное ноющее чувство. Что если Фрэнсис и правда задумал сотворить нечто ужасное?       Чуя забыл, когда в последний раз нормально спал. С появлением проклятого русского его вновь начали преследовать кошмары. Несмотря на колоссальное моральное и физическое напряжение, изнуряющие тренировки и интенсивную учебу, Чуя часто не мог нормально уснуть. Падая на кровать от усталости, он долго не мог провалиться в сон, бесцельно изучая трещины на потолке. Сны его были тревожными и вязкими, но Накахара никогда не мог вспомнить, что именно видел. Он часто просыпался посреди ночи, боясь напугать детей собственным криком. Одежда противно липла к телу, его еще долго не покидало чувство отвратительного липкого страха. Чуя долго вглядывался в темноту, пытаясь успокоить собственное сердце, не смыкая глаз до самого рассвета. Еще и этот бинтованный придурок куда-то пропал. А ведь ему так много хотелось рассказать Дазаю!       Обычно эта перебинтованная мумия не пропадает больше чем на два дня. Осаму всегда находил возможность незаметно улизнуть из штаба Портовой Мафии и навестить своего рыжего друга не днем, так ночью. Нет, он совсем не скучал по бесящей скумбрии, вовсе нет! Чуя уверял себя, что причина его тоскливого настроения — ранняя осень и приближающийся сезон дождей. К концу третьего дня он все-таки признался, что скучает по Дазаю. Очень. А что, если Осаму просто забыл о нём? А если с Дазаем что-то случилось?       Тревожные мысли, которые он гнал от себя днем, продолжали преследовать его ночью. У Дазая всегда холодные руки, но сам Осаму был теплый. Присутствие Осаму непостижимым образом отгоняло тревожные сны. Если бы Дазай только был здесь. Как же хотелось почувствовать ставший родным запах граната, лекарств и свежих бинтов. Хотелось прижаться спиной к чужой груди, почувствовать, как тебя крепко обнимают в ответ, уткнувшись в рыжую макушку, и безмятежно уснуть, слушая биение ставшего родным сердца.       — Где же ты, Осаму? , — тоскливо думает Чуя, проваливаясь в тревожный сон.       Кап. Кап. Кап.       Дождь за окном, что ли? Чуя хмурит во сне тонкие брови, переворачиваясь на другой бок.       Кап. Кап. Кап.       Что это за запах?!       — Чуя, проснись! Пожалуйста, пожалуйста! Чуя! — Накахара медленно открывает глаза, испуганный голоса детей больно режут слух. Маленькие дети испугано столпились вокруг его кровати, тормоша и пытаясь разбудить. Воздух в комнате насквозь пропитан тяжелым металлическим запахом.       — Какого?! — Чуя резко садится на кровати и тянется к выключателю. Резкий свет мигом озаряет комнату.       — Блять! Просто блять, — уже тише пробормотал рыжий подросток шокировано озираясь по сторонам. Все стены были исписаны свежей кровью, буквы странно расплывались по свежим обоям, создавая поистине гротескную картину.       Арахабаки. Арахабаки. Арахабаки.       Оно было повсюду.       Соседняя кровать оказалась предсказуемо пуста, а дверь в коридор открыта.       — Всем сидеть здесь, — цыкнул Чуя на мелких. — Если через десять минут я не вернусь, постарайтесь незаметно позвать учителя. Всё ясно?       Дети сбились в кучку, живо кивая.       Первое, что бросается в глаза Чуе — кровавый отпечаток ладони на совершенно белой стене. Кровавый след вел дальше. Там, в конце коридора, Накахара увидел долговязую фигуру в белой рубашке. Гоголь, раскачивался из стороны в сторону, как будто в трансе, а потом снова обернулся к стене, рисуя дрожащими окровавленными пальцами уже знакомые жуткие иероглифы. Кровь тонкими струйками стекала по бледной коже, капая с острого локтя. Кончики распущенных белоснежных волос потемнели от крови.       — За тобой крадётся он, и вот-вот поймает, — тихо напевает Гоголь к себе под нос, выводя жуткие иероглифы. Чуя подбегает к душевнобольному, резко разворачивая к себе. Николай смотрит на него невидящим взглядом, как будто сквозь него. И вдруг начинает завывать ещё громче.       — Он идёт! Он идёт! — безумно смеётся Гоголь.       — Очнись! Проснись, мать твою! — Чуя хватает его за плечи и с силой встряхивает, пытаясь разбудить проклятого лунатика. Но Гоголь начинает смеяться ещё сильнее, и его надрывный безумный смех всё больше напоминает истерику.       — Он идёт. Он идёт.       Накахара со всей силы залепляет ему хлесткую пощечину. Иностранец испугано смотрит в аквамариновые глаза рыжего подростка, не понимая, что только что произошло. Он отчаянно цепляется за плечи Чуи, глотая ртом воздух, а затем стремительно бледнеет и медленно оседает на пол.