Заклятие безмерного ужаса

Маэглин долго пил из ручья, потом еще дольше мылся. Наконец надел одежду, которая нашлась в мастерской. Это была простая одежда, для работы. Но и одежда, в которой он покинул Гондолин, была простая. Вряд ли кто-то заметит разницу. А если заметит, то едва ли обратит внимание. А если обратит внимание, то уж точно не захочет сказать об этом вслух. Все знали, что Маэглин не вмешивается в чужие дела и больше всего не любит, когда кто-нибудь вмешивается в его. Так что никто не станет требовать от него отчета. Во что он одет? Чем занят? Где был столько времени? Кстати, сколько времени? Этого и сам Маэглин не знал... Если судить по погоде, отсутствовал он не так уж долго, чуть больше, чем две дюжины дней... или даже не больше. А он, бывало, уходил на месяцы. Правда, в таких случаях Маэглин обычно говорил хотя бы Тургону, куда и зачем идет и когда примерно собирается возвратиться. А на этот раз он, конечно, не предупреждал, что отлучка затянется. Но можно будет что-нибудь придумать. Маэглин, собиравшийся еще раз поворошить остатки своей одежды в огне, замер прямо посреди движения. Потом с усилием выпрямился. Что ж? Выходит, он уже все решил? Он никому ни о чем не расскажет? Правда притворится, что ничего не было? И станет ждать, пока Моргот нападет на Гондалин? Как же так? Он же хотел... Он должен... "Если попробуешь помешать мне или проболтаться..." — даже воспоминание об этом голосе заставляло содрогнуться. И взгляд, взгляд Моргота, все еще преследовал Маэглина, даже в его собственной мастерской, хотя Маэглин смутно надеялся, что здесь жуткое ощущение наконец исчезнет. Но нет, стены не защищали. Привычные инструменты не отвлекали, не звали к делу, как бывало прежде – всю жизнь Маэглина. Его спина и руки, грудь и лицо горели, сколько он ни освежал себя водой из ручья. А нутро было застывше холодным, как бы близко он не пододвигался к огню. Моргот продолжал смотреть на него. Маэглин все-таки затолкал горелые тряпки глубже в огонь, потом развернул одну из лепешек лембаса, которые тоже хранил в мастерской. Откусил от нее и не почувствовал вкуса. Как будто жевал землю или пепел. Не понимая, в чем дело, он продолжал жевать, потом попробовал проглотить... Но ничего не вышло. Маэглин еще несколько мгновений боролся с собой, затем выплюнул полупережеванный хлеб в огонь. Некстати вспомнилось, что он слышал о пленных орках: они предпочитали умереть с голоду, но не есть лембас. Неужели и он теперь?.. Ну нет, орком он не стал. И слугой Моргота не стал. Он не клялся Тьмой. Никто и не говорил ему клясться Тьмой. Но он назвал Моргота повелителем. Повелителем. Это воспоминание вызвало противную горечь во рту, и Маэглин еще раз сплюнул в огонь. Но легче не стало. Он не приносил клятву Тьмой, но назвал Моргота Повелителем. И может быть, Моргот захватил его разум. Он не слуга Моргота. Он раб. Раб, который не сумел убежать вовремя и теперь уже не сумеет. Эта мысль отняла у Маэглина те небольшие силы, которые появились, после того как он утолил жажду и вымылся. Он долго сидел, глядя куда-то в пространство прямо перед собой и ничего не видя. А наконец очнувшись, увидел, что огонь, в котором он сжег свою одежду, потух и зола остыла. А он так и продолжал сжимать в руках едва надкушенную лепешку лембаса. Маэглин уставился на эту лепешку, как будто ничего непонятнее в жизни не видел. Что теперь с ней делать? Выбросить? Казалось, надо было. Раз он не мог ее есть. Но — вот странно, после всего-то, уже случившегося! – дух его почему-то восставал против идеи выбрасывать благословленный хлеб. Нет уж! Раз Маэглин собирался его съесть, он его и съест, во что бы то ни стало. И если этот хлеб на вкус как пепел, значит, он будет есть пепел. Приняв решение, Маэглин начал отщипывать от лепешки маленькие кусочки и глотать их. Почти не жуя — так было легче. Хотя не сказать, что легко. Он мог бы с таким же успехом заставить себя глотать камни того же размера. Но когда лепешка была съедена на треть, все неприятные ощущения вдруг исчезли, и вместо них Маэглин почувствовал вкус лембаса — точно такой, как обычно! И едва не лишился чувств от облегчения. Это все мерзкое зелье! Оно опалило ему рот и горло и заставило иначе воспринимать вкус пищи. А теперь, когда лембас начал усваиваться и оказывать свое благотворное действие, Маэглину стало лучше. Действительно лучше, а не как будто бы лучше, а на деле еще отвратительнее, как после зелья! Тем не менее, он продолжил есть медленно и осторожно, просто на всякий случай. К тому моменту, когда Маэглин доел лепешку до конца, он уже не чувствовал ни боли, ни усталости, ни, тем более, голода. Еще бы! Целая лепешка лембаса могла почти безнадежного умирающего превратить в просто тяжело раненого с немалым шансом на выздоровление. Маэглин же определенно не был умирающим. Нет. Он не умирал. Но все еще не знал, что делать. И чувствовал на себе взгляд Моргота. Тут лембас бессилен был помочь. Может, когда Маэглин вернется в Гондолин, за высокими белыми стенами Моргот все-таки перестанет видеть его? Может быть. Да. Надо идти в Гондолин. А там уж Маэглин решит, как поступить. Обязательно решит. И в любом случае, больше ему деваться некуда. С этой мыслью Маэглин вышел из своей мастерской, и хотя предчувствия никогда не были его сильной стороной, закрывая дверь, он отчего-то не сомневался, что больше не вернется сюда.