Заклятие безмерного ужаса

Пробудившись, Маэглин действительно почувствовал себя несравнимо лучше. И тело его, и дух были расслаблены и безмятежны, как редко когда бывало. Он не испытывал ни чрезмерного холода, ни жара, только приятное прикосновение к коже ткани и льющегося из окна уже в полную силу солнечного света. Он не помнил, что с ним произошло. Целую минуту или даже две. Потом все вернулось. Орки. Ангбанд. Моргот. "Ты скажешь мне, где Гондолин?" "Да". "Ты понял меня?" "Да, Повелитель". Тут же Маэглин почувствовал себя так, словно лежит не в собственной постели, а на полу в тронном зале Ангбанда. И Моргот смотрит на него. После перерыва, это ощущение было еще гаже, еще невыносимей. Маэглина начала бить крупная дрожь. И сколько он не кутался в свое одеяло, как ни сжимался под ним, стараясь сохранить тепло, оно больше не могло его согреть. Тогда Маэглин заставил себя встать. Его шатало, как от слабости после тяжелой раны, но, сделав несколько кругов по комнате, он немного расходился, и, хотя холод не оставил его нутро, дрожь стала так же не видна, как не были видны ожоги на бледной коже, в то время как осязание продолжало говорить Маэглину, что она горит. Совладав таким образом с собой, Маэглин оделся. Не в те вещи, которые, прежде чем заснуть, бросил кучей на полу, а в более приличное для города одеяние. Теперь в большом, в рост, зеркале, он отражался точно таким же, как всегда. Или точно таким же, как после приема снадобья в Ангбанде. Кто может заметить разницу? Может ли он сам? Устав разглядывать свое отражение, в бесплодных попытках прочесть в собственных глазах ответ на эти и иные каверзные вопросы, Маэглин решил выйти из дому. Но куда идти, он совершенно не представлял. Большую часть времени, если король Тургон не призывал его к себе по делам города или для личных бесед, Маэглин проводил за работой или же разделяя свои умения с другими мастерами и рудознатцами, теми, кто считал его своим лордом и назывались Домом Крота. Но... Работать под взглядом Моргота? Говорить с ближними под взглядом Моргота? Стоило только представить это, как к горлу подкатывала тошнота. Впрочем, едва ли Маэглина действительно могло стошнить — лепешка лембаса, съеденная в мастерской, давно уже стала просто воспоминанием, его желудок был пуст. Это, в конце концов, и подало Маэглину идею, куда направиться. В королевском дворце была большая трапезная зала, куда мог зайти кто угодно — хоть лорд, хоть самый славный мастер, хоть самый последний горожанин — и поесть в любое время. Туда Маэглин и надумал сходить. Когда он вошел в трапезную, его приветствовали с подобающим для лорда и родича короля уважением. Маэглин отвечал всем с подобающей вежливостью, но за столом сел так, чтобы и справа и слева от него и напротив оказались пустые места, показывая, что не желает ни с кем бесед, а хотел бы остаться наедине, если не со своими мыслями, то со своим обедом, определенно. Это никого не удивило. Немногословность Маэглина была в городе общеизвестна. Так что Маэглин мог подкрепить свои силы, не будучи потревоженным. По крайней мере, пока он не смотрел по сторонам и не думал о том, как эти эльдар, которые сейчас ели похлебку из оленьих потрохов, клали ломтики сыра на свежий хлеб и запивали еду травяным отваром... как все они вопили бы от ужаса, если бы могли хоть на мгновение представить, что Моргот знает, где Гондолин. Что Маэглин... Но они не могли, а потому спокойно и с удовольствием ели, причем некоторые оживленно переговаривались и даже смеялись. Маэглин тоже ел. Старательно глядя только в свою тарелку. Ему еда удовольствия не доставляла. Но и уходить не хотелось. Странное дело, он не мог смотреть на окружающих эльдар, но их голоса будто успокаивали его, и взгляд Моргота становился будто бы не таким пристальным и тяжелым. Нет, он все еще чувствовался, но не так, как когда Маэглин был один в своих покоях. Так что Маэглин сидел в трапезной долго. Намного дольше, чем нужно было. Чем следовало. Сидел до тех пор, пока не услышал радостное: — Ты вернулся, хинья!