Заклятие безмерного ужаса

Первая пара дней после возвращения в Гондолин задала образец новой жизни Маэглина в нем: дни, проведенные среди эльдар и полные притворства, ночи, одинокие, полные ужаса и сожалений. Тяжкие раздумья, все об одном и том же, бесчисленное множество раз. Окончательные решения, которые никогда не выполнялись. Мгновенные порывы, не приводившие ни к чему. Взгляд Моргота, который Маэглин чувствовал на себе постоянно. Музыка и вино помогали на короткое время притупить это ощущение. И Маэглин проводил вечера в доме Салганта. И не только Салганта. И не только вечера. Даже сам стал устраивать приемы — чего прежде упорно избегал — и дом Маэглина временами становился оживлен и полон гостей, пирующих, поющих, танцующих. С ними пировал и Маэглин. Слушал музыку и смотрел на танцы. А по ночам все равно оставался один — даже слуги были приходящими, жил в доме только хозяин. Он сам так устроил. Давно. И теперь придерживался старого правила. Ведь если бы кто-то еще ночевал в доме, Маэглина могли бы услышать. Он боялся бы этого. Или, может, надеялся бы на это... Маэглин не знал сам. Но, во всяком случае, в доме никто больше не задерживался дольше, чем на несколько часов кряду. И ночные терзания Маэглина оставались его тайной. Первое время он встречал каждое утро мыслью, что больше не выдержит. Потом притерпелся. А еще позже острота его страданий отчасти спала: иногда ему удавалось заснуть прежде, чем начинало светать. Почти без мучений. Теперь все в жизни Маэглина сделалось или мучительно, или не мучительно. Радости, которой и раньше было не так уж много, он больше не находил ни в чем. Работа не трогала его души совершенно, и работал Маэглин мало и редко, без былого огня. Бросил бы совсем, если бы не мастера Дома Крота. Зная, как много для него всегда значило мастерство, кузнечное и рудное дело и возможность учиться чему-то и учить, и видя, что Маэглин вдруг отошел ото всего этого, они стали тревожиться за него. Какое-то время, правда, держали эти чувства при себе, опасаясь навлечь его неудовольствие, но потом все-таки начали приходить к Маэглину. По одиночке, втайне друг от друга, они являлись к своему лорду домой и со стеснением, приличным больше признающейся в любви юной деве, чем умудренным опытом мастерам и воинам, которыми они в самом деле были, пытались разузнать, все ли с ним в порядке и не могут ли они чем-нибудь помочь. У Маэглина эти визиты вызывали досаду. И бередили его душу, больше, чем он готов был признать. Больше, чем он мог себе позволить. Так что Маэглин цеплялся именно за досаду, разжигал ее, представляя, как переполошились бы эти доброхоты, решись он сказать кому-нибудь из них правду... и лгал, лгал, лгал. Глядя им прямо в глаза. Каждый такой разговор тяжелым грузом ложился на сердце, и после этого покоя было уже не видать весь день, сколько ни вливай в себя вино. Вот почему в конце концов Маэглин решил, что проще все же время от времени работать с ними, чем бесконечно отвечать на вопросы. Нельзя сказать, что новая перемена в его поведении совсем всех успокоила, но, по крайней мере, заткнула рты. Нарушать уединение своего необщительного лорда без очень-очень веского повода никто не решался. Но, конечно, эльдар его Дома были далеко не единственными, кто замечал странности в поведении Маэглина. Ведь ему просто не хватало сил, чтобы вести себя как обычно, только-только чтобы не выдать всю правду напрямую. Даже Тургон, который часто и надолго с головой уходил в собственные невеселые раздумья неведомо о чем, время от времени пробовал разговорить Маэглина. А в ответ выслушивал очередную порцию заверений, что все прекрасно и беспокоиться не о чем. Кажется, чем дальше, тем меньше он верил в это, и Маэглин ловил на себе его обеспокоенные взгляды. Но ни тени подозрений в них не было, только тревога. Причем силой вырывать сокровенные тайны племянника король явно не считал уместным, а потому вопросы задавал все реже, хотя взгляды его, наоборот, делались чаще и дольше. Если бы только он мог прозреть правду! Тогда, может, вырвал бы и само сердце... Но правды не знал никто, кроме Маэглина. И Моргота. Но уж Моргот-то точно не выдаст своих секретов, пока не будет слишком поздно. Для Гондолина. Поздно. Пока еще не поздно. Надо. Надо сказать... Притворяться спокойным с Тургоном для Маэглина было сложнее всего. Всякий раз после их беседы возвращалось смятение первых дней. Всякий раз Маэглину не хватало какой-нибудь малости, чтобы открыть всю правду. Тем более, что в присутствии Тургона Маэглин почти не чувствовал на себе взгляда Моргота. Иное дело Идриль! Когда она оказывалась поблизости, Маэглин еще сильнее ощущал, как жжет и леденит неотступный вражий взгляд. Слышал, как снова и снова назойливо звучит в ушах все то же: "Чего ты желаешь больше всего на свете? Скажи, незачем таиться..." "— Идриль". Он попросил ее как награду. Награду за службу от Врага. И пусть такой награды Моргот дать никогда не сможет, потому что Идриль, конечно, никогда не будет принадлежать Врагу, чтобы распоряжаться ею, — глядя на нее в этом невозможно было усомниться — все же Маэглин попросил ее. Маэглин попросил Идриль. У Врага. Трудно было помнить об этом и не вздрагивать от ее голоса, не корчиться от стыда под ее взглядом. Маэглин изо всех сил скрывал свое волнение. Но, естественно, Идриль заметила. Она не любила Маэглина и никогда не притворялась, что любит. Проводила в его обществе так мало времени, как только могла, и откровенно избегала оставаться с ним наедине. Хотя он ни разу не позволял себе никакой вольности, ни словом, ни жестом... разве только в мыслях, но их она не могла бы прочесть... Идриль сторонилась его. Тем сильнее удивился Маэглин, когда однажды утром, после очередной — и особенно тяжелой — бессонной ночи обнаружил Идриль у себя на пороге. Она пришла спросить, все ли с ним в порядке и не может ли она чем-то помочь. В отличие от мастеров Дома Крота, Идриль не была смущена и не опасалась реакции Маэглина на свои вопросы — или, по крайней мере, ничем не выдавала своих чувств. Он же испугался так, что чуть силой не вытолкал ее из дому без всяких разговоров. Никогда — никогда! — он и помыслить не мог о том, чтобы сказать правду — такую правду! — Идриль. Конечно, если бы он открыл все хоть кому-нибудь, она неминуемо тоже узнала бы. Но об этом Маэглин обычно просто не думал. А тут... он едва сумел кое-как овладеть собой и принялся уверять ее, что с ним не происходит ничего, что стоило бы драгоценного внимания его "милой сестры". Она, правда, не поверила и ушла расстроенная. Недовольная собой и раздосадованная его скрытностью. С тех пор Идриль говорила с Маэглином еще меньше, а глядела еще недоверчивее. И еще сильнее Маэглина мучил стыд перед ней. Но, по крайней мере, она больше не пыталась ничего у него выспрашивать. И никто больше не пытался. Однако многие эльдар искали собственных объяснений новым причудам Маэглина, и объяснения эти, потихоньку передаваемые из уст в уста, вызывали жаркие обсуждения, которые, бывало, долетали до слуха Маэглина. Однажды, в очередной раз устав слоняться без цели по улицам, Маэглин расположился отдохнуть на площади у фонтана и почти сразу уловил чей-то возбужденный шепот: — Это все от безответной любви. Я еще в Валиноре такое видел не раз. Как не посчастливится кому, так по-всякому куролесить начинают. — Ой, да брось, вспомни королеву Индис, когда она еще не была королевой, много ли она куролесила? — Так то она, второй такой, может, и на свете нет. А вот двоюродный брат моей жены, когда его возлюбленная за другого замуж пошла, так он сам на себе стал не похож, а потом от Ирмо в ученики к Феанаро ушел, а еще потом... — Вот, в ученики к Феанаро! Несчастную любовь-то работой забивают, а не наоборот! Я о том и говорю! — Да это, сдается мне, у кого как... — А я говорю, что это никакая не безответная любовь! — Да ведь кто же не знает, что лорд Маэглин, бедняга, в нашу принцессу давно влюблен, а она и не смотрела на него никогда... — Вот, никогда! Что ж чудить-то он стал только теперь? — Так, может, раньше и спасала его работа, а теперь не спасает больше. Нам-то с тобой откуда знать, как оно бывает, с безответной-то любовью... Тут говоривший жалостливо вздохнул. Его собеседник надолго замолчал, видимо, задумавшись, потом отозвался: — И то правда. А только сдается мне, что в другом совсем дело. — Так и скажи уж, в чем оно, по-товоему? А то ходишь все вокруг да около. — Да если б я знал, то сказал бы. А так чую не то что-то, а и сам не пойму. — Эх, жалко, ты ж, дружище, всегда был проницательнее меня. Послышался еще один тяжелый вздох, теперь уже на два голоса. Маэглин, слушая этот разговор, прямо-таки чувствовал, как кровь его закипает. Какое унижение! Все сердечные тайны, которые он хорошо — как ему казалось — берег от чужих глаз, какие-то болтуны обсуждают средь бела дня, даже не замечая, что предмет их разговора расположился неподалеку. Вот сейчас Маэглин окликнет их и покажет им такого "бедного лорда Маэглина", что им долго еще в голову не придет ни жалеть его, ни говорить о нем! Но, еще думая об этом, Маэглин уже знал, что ни слова не скажет. Он и прежде не часто давал волю своему гневу, как и иным чувствам, а теперь вовсе избегал этого. Ведь начав, он мог не суметь вовремя остановиться, и тогда кто знает, что он сам расскажет о себе? Да не шепотом, а во всеуслышание. Нет! Нельзя так рисковать. Нельзя. Пусть лучше эти глупцы и дальше тешат себя своим жизненным опытом и проницательностью. В конце концов, уж Маэглин-то точно знал, что во всем городе проницательности не наберется и на маковое зерно. Иначе его секреты мигом оказались бы раскрыты. Но всем по-прежнему было невдомек. День за днем. Неделю за неделей. Месяц за месяцем.