The Non-coolest Love Story Ever

На исходе той ночи, впервые встретившись и впервые разлучившись со своим будущим возлюбленным, Данечка испытал самое настоящее смятение чувств. Вернее, поначалу в его эмоциональной сфере царило благостное умиротворение, тщательно маскирующее полноценный разгром всех основ и начал мироощущения. Он не пытался ничего анализировать, не подозревал о таких сложных конструкциях, как переносы, отрицание, самовнушение и так далее, да и вообще почитал психологию шарлатанской придурью вроде гадания на кофейной гуще. Живи он чуть более осознанно, испытывал бы сейчас острую необходимость посетить психолога, пополнить личный дневник или хотя бы выговориться близкому человеку... Да, осознанностью в его некогда кудрявой голове, что теперь была коротко острижена из-за настойчивых материнских посягательств с расческой наперевес, не пахло никогда. Но вот в чем Дане отказать было никак нельзя — так это в чрезвычайно развитой интуиции, что теперь погнала его мимо родных дверей на этаж выше, к единственному человеку, который, к огромному Даниному сожалению и стыду, видел его насквозь. С Игорем они дружили еще с детсадовского возраста, играли и хулиганили в одном дворе, ходили в одни и те же кружки, посещали вместе школу и музыкалку, да и в целом большую часть жизни были неразлучны. За исключением разве что недолгого периода, когда тот уезжал покорять Европу своим бесхитростным, но без сомнения приятным вокалом. Европа не покорилась, но и Игорек был шит не лыком. К тридцати годам он уже успел выселить родителей в красивый частный домик в Гатчине, фактически исполнив их мечту, о которой слышал почти ежедневно лет с пяти. На новенький крепкий сруб заработал, выступая на корпоративах исполнителем разного рода романсов и прочей лирики как самый яркий представитель элитного агентства организации мероприятий «Лидер». Там же по совместительству бывал тамадой, очаровывая возрастных дам с бриллиантами покрупнее, за что получал довольно щедрые чаевые. В оставленной ему в единоличное пользование квартире Игорек решил сделать стильный евроремонт. И даже с учетом того, что чуть ли не с половиной этого ремонта управиться ему по дружбе помогал сам Даня в компании своих корешей, он умудрялся в течение полугода злить ближайшие несколько этажей исходящими из его квартиры чудовищными звуками и шумами неясного происхождения. Бабушки у подъезда потихоньку начинали плодить гипотезы и печалиться, как же так случилось, что в такого хорошего мальчика вселился бес и ночами он у себя в гостиной призывает Сатану. «Уж лучше б продолжал петь...» — вздыхали соседи. Порой доходило даже до того, что разбуженный в воскресный полдень Даня высовывался в окно и шваброй молотил в стеклопакет над собой, вопя: — Игореха, твою мать! — далее, как правило, следовала разнообразного уровня агрессивности брань. — Я сейчас поднимусь и засуну этот перфоратор тебе прямо в жопу! Никакой бес в этого практичного и сообразительного молодого человека не вселялся. Максимум того, что могло проникнуть в его нутро — некоторые элементы анатомии его периодически меняющихся любовников. Помимо прочего имелось в нем сочетание гораздо более редкое, чем Данины трусость с фатализмом: ни перед кем не скрываемая гомосексуальная ориентация соседствовала в его подтянутом эпилированном теле с непрошибаемой с виду уверенностью в себе. Из подъезда выходил он... хотя вместо слова «выходил» здесь уместнее употребить «нес себя». Так вот, нес он себя по миру с такой невозмутимой физиономией, что ни одному гопарю на районе даже в голову не пришло бы эту физиономию попытаться подправить. Дружба для Дани была понятием сакральным, особенно такая долгая и проверенная немалым количеством совместных невзгод, потому Игорек в его системе ценностей был единственным «пидорком», которого он скрепя сердце мог выносить. Даже несмотря на интонационную манеру изъясняться в духе «Пра-ати-ивны-ый» с сопутствующей характерной мимикой и жестикуляцией. И даже несмотря на периодические приставания к самому Дане. Вероятно, сексуальный интерес со стороны друга беспокоил бы его гораздо меньше, чем регулярные посягательства на гардероб, волосы, брови, стиль и образ жизни... От очередного брошенного пренебрежительно «Ты недостаточно ухаживаешь за собой» Дане хотелось биться головой о стену и в тысячный раз повторять, что для порядочного электрика весь уход за собой состоит в соблюдении техники безопасности, а для нормального мужика такого понятия вообще не существует. Нервировать Игорек умел. Манипулятивно вынуждал таскаться с собой по торговым центрам, отчего иногда хотелось встать прямо посреди очередного бутика и расплакаться от безысходности. Мог позвонить из продуктового магазина и стонать в трубку: — Да-а-ань, тут дор-блю по акции, я ж сейчас его возьму! Да-а-ань, тут оливки! Да-а-ань, тут шоколадки две по цене одной, забери меня отсюда, я же их куплю и съем! И растолстею! И после праздников, с трудом застегивая на себе джинсы: — Да-а-ань, я жирный! Я тюленчик! Апофеозом позора сделался случай, когда в ответ на это "ДА-А-АНЬ!" в открытое окно этажом ниже кто-то с балкона сбоку, не выдержав, крикнул: — Да поебитесь вы уже! Окончательно смириться с тем, что из-за дружбы с Игорьком его и самого порой записывают в «голубки», удалось примерно тогда же, когда в мировоззрении закрепилась аксиома «И че?». Однако каждый раз при желании выбить Игорехе парочку зубов Даня вспоминал, как тот, будучи подростком, обнимал и успокаивал его самого, когда его собственные зубы с относительным успехом пытался выбить папашка. Потому со своей позорной тягой к крепкой мужской любви, внезапно получившей развитие в реальном мире, Данечка решил причалить поначалу не под мамино крыло, а к тому, кто мог подсказать нечто дельное. Не учел он только одного — тотальной неготовности быть честным с самим собой. В коридоре его друга, как и всегда, гармонично располагался склад разнообразного хлама из агентства, от которого Игорек при каждом его визите отмахивался со словами «Ай, утром увезу». И не увозил. Хлам копился, кое-где можно было разглядеть даже новогодние гирлянды, неаккуратно задрапированные розовым костюмом отнюдь не эротичного кролика. В остальном в квартире царил идеальный икеевский порядок, а единственное объяснение черно-белой гамме интерьера звучало как «Затрахала эта мишура». Дане очень не нравилась его гостиная, в ней он ощущал себя будто бы в ожидании приема в частной поликлинике. Но в этот раз было просто необходимо с кем-то разделить хаос мыслей и чувств. Как я уже говорил, Игорь видел его насквозь. Припухшим носом и синевой под глазами он не заинтересовался, привычный к Даниному образу жизни. Вместо этого сунул чашку зеленого жасминового чая в подрагивающие руки и тут же с плохо скрываемым за равнодушием любопытством спросил: — Ну? И кто этот счастливчик? — Он... Я... Мы.... То есть она... — порывался объясниться Даня, но чувства захлестнули его при попытке сформулировать терзающую душу мысль. — Так он или она? — скрестив руки на груди, уточнил друг. — Она! — возмутился Даня с лицом оскорбленной невинности, чем вызвал у Игорька недоверчивую полуулыбку и скептически изогнутую бровь. — Она... Она такая... Такая!.. — он замахал рукой в попытке подобрать слова. — Я ночевал у нее! Да! И она даже не выгнала. Мы спали в одной кровати. Нет, не в этом смысле. Ну... почти... но нет. Пока нет... Он расплылся в идиотской улыбке, сам себя обрадовав этим «пока». — Так какая она? — вернул его в русло повествования Игорь. — Такая! Такая... — он снова заулыбался, прикрыл глаза и откинулся на спинку неудобного дивана. — Да-а-ань, у тебя не получается. Давай сначала, — закатил глаза друг. — Ага... сначала... ну короч, бля, — он собрался и даже сел прямее. — Я вчера чет сидел бухал с пацанами, потом они чет куда-то пошли, а я, ну, пошел... не помню куда, я бухой был. Но чет потом на Апрашке какие-то хачи, я смарю, чет, ну... какие-то... короче, я не помню, че делали. Ну я мимо шел, чет грю... а они меня так — э-э, че за базар, один в нос дал, вот, — он указал на переносицу. – Ну, ты меня знаешь, я ж это... когда бухой, то... ну... попиздеть тянет, ну я и грю, вы это... такие, бля, и вот такие, понаехали, черножопые, бля... короч, они меня убивать собрались, по ходу, а тут какой-то чел такой — э-э, не трогай, че это у вас, бля, за гэнг-бэнг, пустите парня... Отбил меня, кароч... она. Отбила, — он совсем стушевался и замолчал, глядя в пол. — Отбила? — с крайне далекой от доверия улыбкой переспросил Игорек. — Да, такая... ну, она старше, они ж типа уважают старших. Грит такая, вы родину позорите, так нельзя, вы ж типа лицо, ведите ся как мужики, а не бараны тупые. — Так и сказала? — Ага... Ну, примерно. И кароч... отвела меня к себе, напоила чаем... пиздец он вкусный, Игореха, не то что твоя моча с цветочками, такой вкусный, бля, я термос выхлебал весь. — У нее в сумочке термос? — друг не смог больше держать лицо и расхохотался. — Че ты ржешь, а? — насупился Даня. — Ну дома уже... кароч... бутеров дала с колбасой... — С колбасой? Из свинины? — Ну да... Суп тож вкусный был. Хорошо готовит, классная телка, грю те. Кароч... взяла мою рубашку, пошла постирала, вишь, какая чистая, а я в ней уже... ну дня три. Ну, я заснул, у нее там диван такой, раскладывается. — А где у нее? — В коммуналке. Не знаю, где-то в центре, я чет не глянул. Кароч, сунула между моей жопой и стеной одеялку, чтоб мне тепленько было. И подушка у нее такая, знаешь, ну... пахнет вкусно, как стиральным порошком. В общем... она тоже легла. А тут я просыпаюсь утром, охуел такой, думаю, где я ваще, бля! Тут она поворачивается... такая вся... такая... — Ну какая уже? — не вытерпел Игорь. — Красивая! — с отчаянием на лице решился озвучить Даня. — Пиздец какая красивая! Ресницы такие... как метла. Две метлы, черные такие... И рот, ох бля, что за рот, ты б видел... нижняя губа такая попухлее, а верхняя такая, — он попытался изобразить пальцем в воздухе изгиб. — Маленький рот, такой оч женский. Пиздец красивая... и нос такой аккуратный, прямой, как у русских, такой арийский нос... и бровки такие. Знаешь, когда прямые, с уголками, а потом если удивляется, то они так внешними уголками наверх, и она как птичка... ну ты понял, да? И лицо вообще такое, ну... плавное. Глаза оч большие, темные такие, как хороший коньяк, еще с этими ресницами... — он прикрыл глаза с выражением блаженства на лице. — Я как проснулся, лежал, смарел... такая вся... пиздец. И кожа такая ровная, гладкая, даж с щетиной ниче, ваще везде гладкая, и шея, и плечи... И улыбается так... Если б без этой улыбки, я б, может, не так... а тут... как улыбается — все... думать не могу. Ваще. Не могу... Отрешенно наблюдая за тем, как Игорек с подозрительно довольным видом поглядывает в его сторону, Даня повертел в руках чашку и глубоко вздохнул, в полной мере ощущая, как по груди разливается какое-то невыносимо болезненное, прекрасное чувство волнительной нежности. Едва ли он мог припомнить, когда в последний раз его посещало подобное состояние. Возможно, лет в пятнадцать, когда он впервые имел возможность целую ночь беспрепятственно лапать подвыпившую подругу, и именно его нерешительность и неопытность сделала это воспоминание столь трепетно-приятным. Но теперь... — И голос такой, — он снова прикрыл глаза в смущенном умилении. — Ласковый. Говорит с тобой так, как с родным. Улыбается тебе... Прям душой улыбается... — А где, говоришь, у твоей гладкой щетина? — вдруг перебил его Игорек, не сдержав смешок. — Ты ей ножки щупать полез, что ли, герой-любовник? — Че?.. — Даня хмуро глянул на него и тут же уставился в пол. — Ну че ты, Игореха, блин... Ну типа да, пощупал... А че такого?.. Я ж ей чужой, Игорек! — он вдруг весь подобрался и с искренним непониманием уставился другу в глаза. — Совсем чужой, бухой, еще и разогнался на таких как... Ну... На нездешних. А тут, бля... как близкого, как друга, домой притащили, согрели, супа дали. Меня к стенке с одеялкой, сам с краю, — он снова вздохнул, на этот раз почти печально. — Просто так. Без выгоды, даже в ущерб себе. Просто помог. Никто щас просто так не помогает... — Ну и как тебе? Понравилось? Хотел бы повторить? — Игорь сел подле него на диван и проникновенно заглянул в глаза. — Че повторить? — отодвинулся от него Даня. — В смысле? Не было ниче! Прост спали, ну! — Что, совсем? Целую ночь в постели с дамой — и ничего? — Ну я ж в дрова был... И ваще! Она не такая! — А какая? — Красивая... — он снова прикрыл глаза, восстанавливая в памяти милый сердцу образ. — С этими ресницами... и губы... — А какой у твоей крали размерчик? — хмыкнул Игорек с совсем неприличной ухмылкой. — Да хуй знает, — задумчиво почесал в затылке Даня и мечтательно улыбнулся. — На вид сантиметров под двадцать... Он не сразу сообразил, отчего друг так триумфально хохочет, запрокинув голову, хлопает себя по бедрам и утирает выступившие слезы. — Ну че ты, Игореха, ну че ты как этот?! Че ты ржешь, ну оговорился!.. — выражение как минимум растерянного смущения усугубилось на его лице физически ощутимым румянцем. — Я че, виноват, что она такая охуенная?! Что у меня прям язык заплетается... и ваще... — Она!.. Она-а-а! — застонал Игорь в новом приступе смеха, затем наклонился к нему и, томно заглядывая в глаза, выдал: — Данечка, солнце мое, хорош пиздеть-то. С их юных лет абсолютно все в подъезде и даже во дворе знали и передавали из уст в уста: лучший друг хулигана Даньки с третьего этажа, милый Игоречек — воспитанный мальчик, усердно учится, отличник, любит родителей, прекрасно играет на пианино, ходит в спортивные секции, водит бабушек через дорогу и, само собой, никогда не матерится. В своем взрослом состоянии Игоречек так же упорно избегал обсценной лексики, заменяя ее всевозможными эвфемизмами, и исключением могли стать лишь три варианта развития событий. Первый — когда Игорек был пьян. В эти бесценные минуты рот его превращался в самую что ни на есть настоящую помойку, достойную видавшей виды, авторитетной представительницы древнейшей из профессий. Буквально думающий матом Даня не уставал поражаться, как же гибки и изощренны в своей фантазии мозги его друга, раз он способен с почти не заплетающимся языком выдавать такие сложные многоуровневые конструкции из всего-то четырех базовых матерных корней. Повторить такую конструкцию не мог никто, включая самого Игорька. С работницей той самой профессии роднила его не только лексическая направленность нетрезвых устремлений, но и потеря контроля над собственным либидо. Не раз бывало, что поутру после общих приключений в компании алкоголя Даня угрюмо косился на него, не способный разобрать, то ли ему опять снилось какое-то непотребство, то ли у Игорька действительно такой... во всех отношениях приятный рот. Второй вариант — когда Игорек был зол. Пребывал в истинном, праведном гневе. Такое лицезреть Дане удалось лишь единожды, предварительно отхватив довольно травматичных пиздю... тумаков от двоих уличных неприятелей. В тот раз его друг, поначалу бегавший вокруг конфликтующих в причитаниях и уговорах не ссориться, вдруг вышел из себя, а заодно из образа хорошего мальчика или дивы (порой было сложно провести границу), растерял всю свою манерность и несколькими ударами в челюсть уложил обоих супостатов. Еще пару секунд он потратил на проверку Даниной целостности, затем невозмутимо вернулся в образ, в коем принялся экспрессивно горевать о сбитых в кровь костяшках и потащил его в ближайшую аптеку «за мазьками». Самое забавное в этой ситуации было именно то, что в драку Даня полез как раз в ответ на гомофобные подколы в адрес друга. После того случая в душе его проснулось глубокое уважение к этому «непутевому ботающему пидорасику». И, наконец, третий вариант, самый актуальный непосредственно в пересказываемом мною теперь диалоге — Игорек понимал, что дело пахнет керосином. На бедную Данину голову наконец закапали первые капельки понимания, что... на этот раз он действительно попал. Затравленно, почти панически озираясь, он вскочил на ноги и сбежал в коридор, крикнув по пути: — Да иди ты на хуй, Игореха! — затем добавил, уже зашнуровывая кеды: — Раз тебе там так нравится... — Ну, беги, беги, Данечка, — все еще смеясь, ответил тот. — От себя все равно не убежишь! Финальное ведро ледяной воды осознания извергло себя на его бедную голову уже этажом ниже, прямо у родных дверей. Он медленно опустил уже занесенную над звонком руку, помялся, потоптался, повздыхал... И с лицом, являющим миру бушующие внутри трагические противоречия, сел прямо на ступени, упершись лбом в ладони. И в сердце, и в голове царили первозданный хаос, экзистенциальное смятение и крепкие зеленые ростки бурно расцветающего отчаяния. Такой взаимоисключающей полноты душевных порывов наш Данечка не испытывал никогда. В разуме его в тот момент параллельно сосуществовали три довольно искаженно отражающих действительность картины. Первую, наиболее приглядную, он только что настойчиво попытался втюх... преподнести Игорю, но друг детства слишком хорошо успел изучить все его повадки, мотивы и страсти. В их беседах эти страсти и мотивы стали со временем своего рода табу, а исчерпывающую суть таких бесед можно было передать краткой полемикой: — Да-а-ань, ты такой нетерпимый, потому что в тебе самом это есть. — Ты ебнулся?! Прекрасная незнакомка из этой первой картины стала бы слишком идеальным, фантасмагоричным развитием событий, в какой он поверил бы даже менее охотно, чем в появление у его порога принца на белом коне с хрустальным кедом в руках. А вот в то, что один, скажем прямо, неудачник подобрал второго неудачника из каких-то своих индивидуальных альтруистических порывов... Небось еще и замешанных на чувстве вины, как это нередко случается у «добряков»... В это Даня бы охотно поверил. Но в таком отражении реальности, которое он окрестил «вторым», оставалась одна еще менее понятная деталь, нежели внезапный интерес прекрасной незнакомки: пугающая реакция собственного организма, от самых уязвимых мест до подконтрольного доселе головного мозга вместе с центром управления эмоциями. Третья картина, уже несколько иного характера, была крайне пессимистична и базировалась на атмосфере, считываемой с окружающих Даню в это мгновение визуальных образов: грязной бетонной лестницы, облупившейся краски перил, торчащих пучками проводов под потолком, которые он то и дело лениво обещал себе когда-нибудь привести в порядок. Отголоски амбре кошачьей мочи с первого этажа, где старушки организовали импровизированную столовую для бездомных зверушек. Плохо замазанные граффити на стенах. Им же оставленные и им же замазанные, если уж быть совсем откровенным. Некогда на последнем пролете, в тогда еще не зарешеченном чердачном «тупике» Даня мог сидеть так часами, грея плечом небольшое пространство бетонной стены и раз за разом гоняя по кругу любимые кассеты на стареньком плеере. В этом уединенном, в отличие от собственной комнаты, пространстве его посещали самые разные по-юношески романтические эмоции, там он предавался сладостной меланхолии, переживал краткие влюбленности, справлялся с гневом, обидами и тревогой. Как справиться с тем безобразием, что теперь заполняло его нутро, он не имел ни малейшего понимания. Среди гремучей смеси эмоций постепенно на поверхность всплывала одна, сильная, настолько же всеобъемлющая, насколько и невозможная. Даня старался не концентрироваться на ней, иррационально опасаясь, что чувство это полезет у него из ушей, ноздрей и прочих необходимых для жизни отверстий. Одно он осознавал совершенно точно: от этого было очень больно. Еще сутки назад он видел себя обладателем блаженно отчужденной внутренней пустоты, которую визуализировал как выжженную землю и считал собственным гарантом духовной силы, уверенности и неуязвимости. Такие суицидальные наклонности, как попытки вступить в конфронтацию с шестью крепкими молодыми людьми, были для него обыкновенным делом, и одни высшие силы ведали, как он до сих пор умудрялся оставаться жив и даже невредим. Даня принципиально не ждал от жизни ничего, ну совсем ничего хорошего и раз за разом убеждался в резонности своей позиции. И теперь, сидя на холодной бетонной ступеньке, он отчетливо ощущал, как в его многослойном заборе внутренней защиты какое-то малознакомое доселе чувство начинает прогрызать здоровенную дыру. И ладно бы только дыру. Не без оснований он опасался, что сейчас эта почти самостоятельная часть эмоционального сознания зашагает по его и без того едва ли упорядоченному миру, ломая все парадигмы, установки и прочие конструкции, которые он до сих пор использовал в качестве аппарата жизнеобеспечения. Даня знал: останься он сидеть вот так еще хоть на минуту — быстро и неминуемо достигнет пика разлада с самим собой, потому решительно поднялся, потер ладонями лицо, вытер руки о штаны и нащупал в кармане связку ключей. За дверью его встретил крепкий запах тушеной капусты и встревоженный голос из кухни: — Зайчик, это ты? — Да, ма, — прочистив горло, ответил он, кинув у входа кеды и выискивая глазами тапки. — Где ты был ночью? У Игоречка? Это ты вчера выел полбанки сгущенки? Это же вредно, Данечка, так можно диабетом заболеть! Проигнорировав вопросы, Даня вздохнул и поморщился от скандалящих голосов из включенного почти на полную громкость телевизора в гостиной. Кажется, спор в передаче шел об аморальном поведении какой-то барышни, помимо прочего акцентируя Данино внимание на несильной, но крайне неприятной головной боли. Он попытался унять заранее поднимающееся в груди раздражение от потенциально угрожающих расспросов и причитаний. В зависимости от маминого настроения в ближайшие минуты его мог ожидать в лучшем случае тоскливый драматичный монолог о том, как она сидела всю ночь, ждала сыночка, волновалась, переживала, а повернись судьба иначе — и это милый Данечка ждал бы маму, известную пианистку мировой величины, Зою Вениаминовну Новикову, с гастролей в Париже или Берлине. А в худшем... Не будем уточнять. Скажу лишь, что только к двадцати шести годам он сумел отучить ее от привычки звонить каждый вечер по нескольку раз с настойчивыми призывами в одиннадцать быть дома. И ни минутой позже. А то мама переживает, вдруг маму удар хватит. Но был в этой ситуации и плюс: до сих пор, будучи вусмерть пьяным, в телефонных беседах он имел привычку говорить с театральной дикцией. — Ма, где мои шлепки? — растерянно крикнул он в сторону кухни. — В шкафчике, зайчик! — звон посуды стих; судя по звукам, Зоя Вениаминовна сполоснула руки и вознамерилась встретить отпрыска лично. Мельком заглянув в зеркало, Даня едва не хлопнул себя по лбу: он так и не придумал, какими обстоятельствами объяснить гармоничную симметрию синевы под глазами, дополненную припухшей переносицей. — Данечка, что с твоим лицом?! — голос у нее был хорошо поставленный и звонкий, что Данин похмельный дискомфорт только усугубляло. — Где ты был?! — Нигде, — отмахнулся он, наконец обнаружив домашнюю обувь. — Данечка! — она взволнованно всплеснула руками. — Ну мам! У Игорехи был, упал. — Даня! — Ма! Какая нах разница... — Даниил! — она уперлась руками в бока, строго взглянув на сына. «Алексей, Алешенька, сынок!» — проворчал он мысленно, а вслух почти захныкал: — Ну че, ма? Я уже запомнил, что я Даниил! Стоически стерпев пару секунд тактильного изучения полученного накануне ущерба и стараясь не морщиться под мамино озабоченное «Зайчик, тебе же больно!», он недовольно высвободился из ее рук и с тихим риторическим вопросом «Мне постоянно больно, ма, с чего тебя это вдруг беспокоит?» попытался спрятаться в своей комнате. Надо сказать, как и всегда, безрезультатно, потому что мама тут же встала в дверях, скрестив руки на груди в неодобрении. Дане не оставалось ничего, кроме упорного намерения игнорировать ее присутствие. Он стянул рубашку и джинсы, швырнул их на стул и без каких-либо моральных сил упал на аккуратно застеленную (разумеется, не им) узкую кровать. Мама продолжала сверлить его полным осуждения взглядом. — Ну че не так? — не выдержал он. — Это Игорь постирал и погладил твою одежду? Что это на тебе? — прищурилась Зоя Вениаминовна, разглядывая его футболку. — Ну мам, ну че ты сразу, а? — ее вопрос заставил тревожные мысли снова заполнить сознание. — Прост засрал чем-то, простирнул, повесил. Все норм. — Зайчик, умоляю, не тревожь мое сердце, говори по-человечески! — Хорошо, мам. Я чем-то испачкал рубашку и пришлось ее постирать, — глухо отчеканил он, спрятав голову под подушку. — Данечка. Не ври маме, — она прошла вглубь комнаты, взяла со стула его рубашку и понюхала ворот. — У Игоречка другое мыло. Ты был у девушки. — Это вопрос или утверждение? — он приподнял подушку в раздражении. — Что за девочка, где живет? — оживилась Зоя Вениаминовна. — Ты за нее вступился, да? Ты мой умничка! Настоящий мужчина, — она присела рядом и погладила его по плечу. — Мама, — было все сложнее скрыть негодование в голосе. — Девочки у меня еще в школе закончились! — Ну, не придирайся, зайчик, — ее же голос, наоборот, был полон ласковой надежды. — Что за девушка? Как ее зовут? Этот вопрос заставил Даню почти физически ощутить, как мимическое раздражение уступает место растерянной печали. Он в очередной раз вздохнул и повернулся на бок, лицом к стене. — Как-то на «И». Не помню. — Ты был у девушки, — после минутного молчания строгим голосом констатировала Зоя Вениаминовна. — Она постирала и отгладила твою рубашку, накормила тебя минимум дважды, судя по тому, что ты не бежишь с порога к холодильнику... — в голос ее проникли оттенки панического возмущения. — И ты не помнишь ее имени?! Промычав что-то утвердительное, Даня постарался напрячь память, хотя заранее не верил в успех этого предприятия. Неожиданный «спаситель» точно представлялся ему, вероятно, не единожды. И если вечером промилле в крови обрекали на неудачу любую попытку сконцентрироваться, то утром... Утром то же самое с его мозгом проделали гормоны. И стыд. И паника. И эйфория... Что за сумасшедший коктейль! — Ох, Данечка, — мамин разочарованный вздох прервал тоску его рассуждений. — Может, Ирочка? Инна? Ида? — Мам, ну хватит... — Изольда? — Ибрагим! — он резко сел, не в силах более скрывать агрессивную тревогу, и быстро заговорил, дабы не успеть засомневаться в необдуманности слов. — Небритый хач-бомбила, живет в коммуналке где-то около Апрашки, лет тридцать или около того. Отбил бухого меня у толпы других хачей, подобрал, обогрел, покормил, спать уложил, утром привез. Все. Он прикрыл глаза, смиренно ожидая неизбежной реакции на свой отчаянный порыв откровенности, но никак не мог представить, что маму эта информация так развеселит. — Вот шутник, — она ласково потрепала его по волосам, отсмеявшись, и невозмутимо поинтересовалась: — Ну расскажи про нее. — Лет тридцать, — устало вздохнул Даня, уставившись на свои руки. — Бомбила, наверно, даг. Отбил у хачей, красивый, глаза карие, лысый, кепарь носит... — Так откуда у тебя эта маечка? — хихикая, перебила его мама. Только теперь он вдруг с удивлением заметил, что так и уехал в серой футболке сердобольного таксиста, которую тот одолжил ему в качестве пижамы. Бесхитростный и явно не новый предмет гардероба из простой однотонной хлопчатобумажной ткани на ощупь был таким теплым и мягким... Даня не смог сдержать промелькнувшую на секунду улыбку. — Кто дал тебе маечку? — повторила Зоя Вениаминовна. — Ибрагим, — грустно выдохнул он. — Данечка! — Никто. Мам, ну что ты хочешь от меня? — он подавленно сделал вывод, что она и в этот раз его не услышит. — Игореха дал. — Зайчик, не ври мне, это не его размер, да и не носит такого, — она потрогала ткань футболки. Даня невольно дернул плечом, едва не хватаясь за голову и уже вполне осознанно повышая голос: — Мама! Ибрагим дал мне футболку, потому что другой хач принял меня за боксерскую грушу и моя рубашка была в крови! — он поднялся с кровати, схватил рубашку, потряс ею в воздухе, швырнул обратно и сбежал в ванную, кипя от злости на маму, на Игорька, на себя, свою жизнь, хачей-бомбил, суданских студентов, мексиканских нелегалов в США, африканских эмигрантов в Париже, гей-парады в Амстердаме... на весь мир в полноте его ущербности и несовершенства. Присев на край ванны, он обессиленно уставился на свое отражение, со смешком отмечая, что глаза теперь синие в основном снаружи, а внутри скорее красные, и попытался стереть с лица выражение человека, который готов разразиться рыданиями от безысходности. Ему было не впервой нарываться на неприятности, в том числе и с такой неравной расстановкой сил. Что эти парни сумели бы сделать такого, что могло бы его удивить? Ну, отделали бы в очередной раз. Ничего страшного, лет с тринадцати он перестал бояться боли от побоев — рано или поздно она проходила, да и заживало на нем все как на собаке. Но почему так болезненно в груди отзывался тот факт, что один из них, такой же, как они, кто должен был стоять среди них?.. И почему любая история, любое событие, любой рассказ в беседе с Игорем кажется чем-то интересным, увлекательным и необычным, а дома с мамой повергает в глубокое уныние и множит все эти бессознательно-суицидальные порывы? Он провел рукой по волосам, отстраненно отмечая, что некогда брутальный ежик уже отрос на пару сантиметров и через месяц-другой снова начнет превращаться в хаотичные завитки. С собственной прической Даня всегда оставался в некой конфронтации: без кудрей он чувствовал себя, мягко говоря, страшненьким, а с ними взрослому мужику ходить было как-то палев... несолидно. Особенно такому «уличному». Уличным он ощущал себя еще с подросткового возраста, так как по сути никогда не имел своего угла. Несмотря на формальное наличие собственной комнаты, она весь период отрочества и юношества оставалась тем местом, где никогда не было даже иллюзии относительной безопасности. Куда входили без спросу и стука, где трогали и перекладывали вещи, где любые порывы и любая радость рассеивались под гнетом маминого пессимизма и разочарования или под натиском отцовской агрессии. «Своя комната» была в его эмоциональной памяти тем местом, где он чаще всего испытывал страх, тревогу, уязвимость, где плакал тайком и никогда не мог уединиться. Он безумно завидовал Игорьку, в чью аккуратную беленькую комнату никогда не входили без стука и чьи вещи были в абсолютной неприкосновенности. Некоторое время, лет в четырнадцать, Даня даже пытался записывать свои переживания в дневник, пока не застал маму за чтением этой тонкой тетрадочки с невозмутимым: «А что такого? Я же твоя мать, я имею право знать, что происходит с моим мальчиком!». Несколько ночей он не спал, сочиняя всевозможные отвратительные и кошмарные эпизоды своей «биографии», которые мог бы записать в этот дневник, чтобы раз и навсегда отучить маму совать нос в его личные записи. Затем представил возможную реакцию отца и отмел идею как опасную для целостности скелета. Папу Даня любил всей душой, в особенности когда тот был трезв. Всеми пригодившимися в жизни умениями и полезными в быту знаниями он обязан был отцу, одному из тех людей, о ком говорят «золотые руки». У него научился всему: сварке, пайке, основам электрики, сантехники, тонкостям ремонта... Иными словами, не существовало такой поломки, которую Даня теперь не сумел бы устранить, и именно отцовская наука, а не пту-шный диплом электрика, была тому причиной. С детсадовского возраста он скакал по не слишком аккуратно систематизированному складу инструментов и материалов, в который со временем превратился пустующий за неимением автомобиля гараж, и к десяти годам уже ориентировался там с закрытыми глазами, на ощупь определяя диаметр сверла и длину шурупа. Папа тоже в маленьком Дане души не чаял. Гулял с ним подолгу, играл, брал на рыбалку и в походы, расхваливал перед приятелями, отчего мальчик румянился и в радостном стеснении прятался за отцовскую спину. Обнимал, защищал, катал на коленях, называл ласково. А потом... Никто не отследил тот поворотный момент, когда из любителя посидеть пятничным вечерком с друзьями под рюмку-другую этот человек окончательно превратился в больного. И чем безвозвратнее спивался, тем больше подавленной некогда агрессии вырывалось наружу — сначала на супругу, к парализующему ужасу мальчика, а после, когда тот подрос и стал пытаться вступаться за мать — на самого Даню. Все это как нельзя кстати совпало с периодом подросткового бунтарства, что сыграло с ним довольно злую шутку: у обоих родителей появился канал для выплескивания накопившегося напряжения. Именно тогда он впервые ощутил себя преданным. Постепенно мама по каким-то известным лишь ей одной причинам стала все чаще принимать сторону орущего папаши, и Даня никак не мог избавиться от тревожного подозрения, что в основе таких решений для нее лежало желание остаться «хорошей» для мужа в момент распределения ролей в очередном скандале. Попытки вмешаться она стала предпринимать лишь после того, как равнодушный к ее причитаниям отпрыск очутился в травмпункте со сломанной рукой и уже вторым за год сотрясением. Вот таким довольно обыкновенным путем Даня и привык огребать. Сначала тумаков, потом ремня, а после и вовсе лет до семнадцати ходил в синяках и гематомах, поддерживая репутацию скандалиста, лезущего в драку при первой возможности. В суровой реальности дрался он только с собственным источающим перегар родителем, да и то лишь после того, как почувствовал себя достаточно крепким физически, чтобы дать отпор. И все это время из какого-то иррационально не угасающего чувства сыновьей любви и страха расстроить маму никогда не бил в полную силу, так как боялся причинить вред. Однако к последним годам жизни сумасбродного родителя у совершеннолетнего уже Дани не осталось внутри ничего, кроме неприязни и задавленной ненависти на базе клеймом выжженного в душе чувства тотальной преданности самыми близкими людьми. В отличие от более осознанных персонажей, на том жизненном этапе нашему Данечке было чуждо такое понятие, как жалость к себе. По большей части, собственная персона также вызывала у него стойкое чувство фоновой неприязни, в основе которой лежал концепт, что такое неуместное существо как он точно не заслуживает ничего хорошего. К собственным радости и облегчению, в какой-то момент он заметил, что в этом не слишком справедливом, но и не таком уж кошмарном мире люди получают не то, что заслуживают, а то, что способны удержать. Этот нетривиальный вывод заставил его взглянуть на собственные перспективы более оптимистично. И все же он совершенно точно не заслуживал, да и вряд ли смог бы удержать рядом красивую, успешную, психически уравновешенную женщину из хорошей семьи, с образованием, приличную... Такую, какая бы точно понравилась маме. Возможно, если бы природа в этих же обстоятельствах сделала его хотя бы физически привлекательным... Но так как, по мнению самого Дани, не сделала, то и приличные девушки, а также мамино одобрение изначально из уравнения собственной удовлетворенности жизнью были исключены. А этот человек... Он был гораздо, гораздо лучше красивой успешной женщины! Для начала просто потому, что занимал гораздо более низкое положение в статусе потенциального партнера и был гораздо менее ценен. Разменная монетка на рынке любви, как мог бы сказать Игорек. Не русский, не богатый, не белый, не, не, не... какой-то второсортный во всем. Наверняка без образования, раз работает таксистом. Никто ведь не работает таксистом, если умеет что-то еще, полагал Даня. Ездит на паршивой машинке, живет в паршивой комнатушке, ничего за душой, да и молодость позади. Ничего из себя не представляет. Никто. Дане бы подошел. А еще — добрый. Человечный. И улыбка такая, что в душу проникает, в самые глубины. И красивый такой, что диафрагма болит. Даня не знал, что это за человек, не бандит ли он, не сидел ли, не убивал ли кого, но сейчас, в этот конкретный момент, сидя на краю ванны и глядя на капающую из крана воду, на бессознательном уровне готов был разделить с ним все свое «ничего». Может быть, превратить их совместное «ничего» во «что-то». Переступить через все, чем жил, и на что опирался, включая свои показные ксено- и гомофобию. Даня не умел и не желал учиться быть честным с самим собой. И только порыв такого беспросветного отчаяния мог заставить его сбросить все защиты и посмотреть в лицо своему реальному «Я» — со всеми психологическими проблемами, зарубцевавшимися ранами и неправильностью, начиная с самоопределения в неудачники и заканчивая очевидной изнутри гомосексуальностью, источники которой он даже не пытался искать. На задворках сознания он периодически обнаруживал обескураживающий факт, что тотальное неприятие «других» — всего лишь еще один способ сублимации тотального неприятия себя. Наскоро приняв душ и выйдя из ванной в той же серой майке, он снова лег в намерении подремать. Сон не шел, перебиваемый голосами из гостиной, где псевдоэксперты какой-то модной передачи вершили гардеробное насилие над очередной преступно терпеливой жертвой. Больше этих ТВ-шоу мама любила только глупые постановочные передачи про похожее на клоунаду сватовство. Тревожные, хаотичные мысли не позволяли ему сомкнуть глаз, постепенно заставляя проникаться идеей обреченности своих плохо контролируемых душевных порывов. Тогда как все нутро буквально кричало о том, что этот странный нерусский таксист стыковался с ним, как идеально подогнанная деталь единого механизма, мозг безжалостно констатировал довольно печальные вещи. Во-первых, это даг или какой-нибудь другой кавказец с соответствующим мировоззренческим укладом и культурным багажом. Во-вторых, вероятнее всего, мусульманин. В-третьих, если ему около тридцати или более, он наверняка продуктивно женат, и в родной Махачкале или каком-нибудь «где-то-стане» на вырученные за извоз деньги существует некоторое количество маленьких ибрагимчиков. А даже если и нет. Какой бы он ни был добрый, красивый и сердечный... На кой хер ему Даня?