Двуличие музыкального гения

Прошёл месяц. А потом ещё один и ещё… Юн уже перестал считать время с тех самых пор, как его захватила сильнейшая печаль и апатия. Мысли путались, равнодушие захлёстывало шальной волной прибоя, а безразличие, кажется, стало вторым «я» музыканта. В творчестве всё было так же. Руки опускались сами собой, как только Мин начинал писать новую песню или же садился за инструмент. Теперь из любимого фортепиано звучала лишь отточенная наизусть программа полностью из минорных произведений, написанных когда-то давно известными классиками. Когда-то живые звуки, наполненные чужими бурными эмоциями, резко превратились в ничего не значащую партитуру. Из-под пальцев не имеющая души песнь лилась рекой, заставляя преподавателей склонять головы, так как не один из них не знал, как вернуть прежнее исполнение музыканта. Прежде чувственные и заливистые авторские штрихи, переполненное характером и напором, будто рассказывающее историю самой жизни, сказку про вечную любовь и заботу, безвозвратно исчезли. И никто не знал почему. Те времена, когда музыкант с азартом принимался за искусство, скучной картиной вставали перед глазами, как только музыкальный гений начинал работу. И тут же её заканчивал. Вдохновения не было от слова совсем. Настроение тоже куда-то ушло, и уже даже крупный выйгрыш в лотерее или же мировая известность не могли развеселить угрюмого и зарывшегося в себе студента, что сильно раздражался лишь когда его умиротворение и душевное одиночество нарушадось. На различные вопросы и фразы о «творческом кризисе», что нередко прилетали от одногруппников, Юнги отвечал односложно, мол какая вам разница, а потом лишь грустно вздыхал, обдумывая в тысячный раз причину такого поведения. Вы думаете рэпер начал пить, снова взялся за старые сигареты или чего хуже увлёкся наркотиками? Нет, даже этого не произошло. Любимая пачка ментоловых уже давно была брошена в урну, из которой беловолосый не решался всё вытрясти в мусоропровод уже третий месяц. На кухне не стояло привычной бутылки коньяка или же склянки с соджу. Руки были бледными, худыми, но по прежнему идеально нетронутыми, как и остальное тело Юна (за последнее время он даже сбросил пару килограммов). Прежде чуть пухлые щёки превратились в острые, точёные скулы, а глаза потеряли прежний блеск, став тухлыми чёрными омутами. В общем жилось юноше не очень, а если точнее, то просто никак. Парень иногда утром, как встанет с постели в университет, просто щипал себя за шею, чтобы убедиться, что он ещё жив. Хах, жив! Это уже и жизнью не назовёшь! Когда ты гуляешь бесцельно по городу, так как в метро слишком много народу, что нагнетают своим хорошим настроением, и размышляешь: — Та крыша выглядит симпатично, может с неё? — думал Мин, когда в очередной раз закончилось спасительное кофе, пока шёл в магазин. — Хотя, наверное больно будет падать. Может лучше с моста? Но откуда я знаю, что задыхаться — это менее неприятно? И так каждый день. Юноша вставал, щипал себя за шею, не завтракая уходил в универ, после возвращался домой, а потом, немного поев, заваливался спать ближе к шести вечера и просыпал до семи утра, чтобы начать свою обыденность заново. Исключение составлял лишь единственный выходной — воскресенье. Этот день для пианиста был обозначен маленьким крестиком на всех календарях, что ещё оставались дома. А всё потому, что уже как третью неделю Мин обдумывал своё самоубийство. Как достаточно ответственный человек (и когда это он таким стал?), Юн просмотрел кучу фильмов и сериалов о суициде, переписал в толстую тетрадь все возможные способы, постепенно вычёркивая неподходящие. В другом блокноте в это время уже было записано предпочитаемое время суток и сезон для совершения такого «важного» дела. Там же была прикреплена фотография того, во что музыкант собирался одеться: чёрная футболка, чёрные кроссовки, чёрная кепка и тоже чёрная рубашка наверх. Вот что-что, а за прошедшее время парень смог позаботиться лишь о своём внешнем виде. Он всегда был одет в стиранную, наглаженную одежду. Волосы были чистыми, всегда блондинистыми, а чаще всего даже с укладкой. В последнее время Юнги даже полюбил надевать очки: так он лучше видел посеревший в его глазах мир. Но было кое-что ещё. Измученного бессмысленным существованием студента беспокоили навязчивые сны. Там, за гранью реального, он был счастлив, и, кажется, не один. Рядом кто-то ещё. Такой весёлый, добрый, ранимый, искренне любящий. Вместе с этим человеком на лице Мина расцветала улыбка, бледная кожа заливалась во снах румянцем, а потом лился чей-то звонкий смех и… … и Юнги просыпался со слезами на глазах. Часто даже начинал рыдать, вспоминая сюжеты сновидений. Ведь там всё было так хорошо, так жизнерадостно и беззаботно, а теперь лишь только открывались глаза, музыкальный гений чувствовал нескончаемую боль и разочарование. Будто мир отвернулся от него, будто солнце скрылось за облаками, а голубое небо застелили грозные, угрюмые тучи.

***

На улице было пасмурно и холодно. Проходящие мимо люди скорее спешили сесть в спасительный вагон, укрывшись там от ледяного дождя и сильного ветра. Тёмное небо, затянутое чёрными тучами уже неделю, делало даже из самых солнечных людей сварливых и грозных грубиянов, выворачивая наизнанку самые потаённые обиды. В общем, идеальная погода для Мин Юнги! Ведь сегодня должно было случиться то заветное, к чему он шёл долгих два месяца. Это событие должно было подарить долгожданное спокойствие и расслабление, забрав все горести и беспокойства с собой… Музыкант шёл по людному метрополитену в недостаточно тёплой одежде, от чего бледное тело еле заметно содрогалось, хотя Юну это определённо нравилось. Людям вокруг было абсолютно плевать на то, что в начале марта молодой парень в чёрном расхаживает по перрону в расстёгнутой лёгкой рубашке и обычной кепке. Конечно, человека волнует лишь его собственная беда. Студент их и не осуждал: наоборот, очень даже понимал. Сам с трудом доверял людям, а уж помогать — точно не его конёк. Как бы хуже не сделать. Юнги всегда считал, что если человеку действительно нужна помощь, к нему на помощь обязательно придут сердобольные люди (те самые, что ценят благополучие других выше своего). Но конкретно сейчас музыкальный гений совсем не хотел, чтобы ему помогали. Парень уже давно не искал спасения своей души, что так стремительно тонула в вязком омуте бесчувствия, что поглощал полностью, без остатка. Ведь смерть, как считал блондин, — участь всех отчаявшихся. Поэтому он и хотел избавить мир от ещё одного пожирателя кислорода, ибо точно был уверен, что давно потерянное уже не вернуть. Особенно то, что даже не можешь вспомнить… И вот, носы кроссовок уже ровняются с кромкой платформы. Уши режет оглушающий звук, раздающийся откуда-то за стеной, оповещая о скором прибытии поезда. Парень спокойно прыгает вниз, ощущая через толстую подошву рельсы и какое-то внутреннее волнение. — Будто на первом свидании, — хмыкнул Мин своей же шутке из разряда чёрного юмора и шагнул на самую середину, расставив руки в стороны. Послышались вздохи, охи и аханья. Видимо, народ заметил юношу, что так отчаянно хотел свести счёты с жизнью. Люди начинали кричать и бунтовать, мол одумайся, молодой ещё, но на пустую болтовню парень лишь звонко рассмеялся. Он залился смехом так яро, что люди вокруг испугались ещё больше. — Какие же глупцы! Хотели бы меня спасти, сами бы залезли сюда! К чему все эти возгласы и слова? — проносилось в мыслях музыкального гения, когда знакомый вой всё набирал и набирал силу. — Ну вот и конец. — вымолвил Юнги, когда увидел в тёмном тоннеле тёплый свет, что озарял бетонные стены тоннеля. И вот уже, казалось бы, всё кончено, но перед глазами вдруг всплывают те самые сны. И в них этот кто-то, что всё время развлекал своими шутками, звонко смеялся и ярко улыбался, вдруг начал безудержно заливаться слезами. Перед глазами лишь тёмно-карие глаза и звонкое «Пожалуйста, живи». В этот момент неизвестный молниеносно спрыгнул рядом, хватая бледную руку Юна и, развернувшись, потащил за собой вперёд, в сторону, противоположную от той, откуда должен будет выехать поезд, яро сжимая бледные длинные пальцы. И рэпер даже не сопротивлялся, будто где-то в глубине души действительно хотел спастись или, может быть даже, чтобы его кто-то спас? Пока студент пытался взвесить все «за» и «против» случившегося, незнакомец уже успел дотащить его до чёрно-белой зебры (она была похожа на красно-белую предупредительную ленту, но только с тёмным цветом). Показались два жёлтых глаза метро, и тогда Юнги действительно стало страшно. Чужие пальцы всё ещё грели озябшую ладонь, пока неизвестный развернулся лицом к поезду, отойдя чуть дальше, и крепко обнял. Оглушительный грохот приближающегося состава сводил буквально с ума. Всё тело измучившегося пианиста дрожало, пока пухлые губы тихо шептали на ухо: — Не бойся, всё будет хорошо. И музыкант перестал бояться, ведь такое родное тепло заставило его буквально плакать от безысходности. Он по-прежнему ничего не понимал, но сердце точно знало, что этот бесстрашный парень и есть то, что он когда-то потерял, а возможно и забыл. Ноги слегка подпрыгивали на земле от мощной волны, а тело обдавал невероятной силы ветер. Но руки, что так трепетно и нежно обнимали, сжимая в тёплых объятиях сильнее и сильнее, успокаивали. Поезд остановился. В трёх метрах от уставшего от жизни Юнги и его «ангела-хранителя». Ветер стих, рельсы под ногами всё ещё дрожали, медленно происходило эмоциональное опустошение, но спасение того стоило. — Что вы тут делаете. Что произошло? — помощник машиниста быстро выскочил с фонариком из управляющего вагона, спеша к выжившим. — Мы, э… — музыкант и двух слов связать мог, отрываясь от своего спасителя, что переместил свою руку на запястье Мина, крепко сжимая. — С нами всё хорошо, просто тут, — неизвестный замешкался, — Парень, кажется, упал на пути. Он не знал, что делать, запаниковал, а я спустился ему помочь. — голос сразу показался Юну знакомым. — Ох, с вами всё хорошо? — взрослый мужчина оглядел молодых людей с ног до головы, перемещая фонарик. — Да, я думаю, всё нормально. — лицо спасшего студента парня освятила яркая полоса холодного сияния так, что пианист смог разглядеть своего спасителя. Это был паренёк невысокого роста, одетый в чёрную куртку, светло-серые джинсы и тёмные кроссовки. Его карие глаза закрывали круглые очки так, что музыкант не сразу смог разглядеть их цвет, так как линзы перекрывались бликами от свечения фонаря. Но то, что повергло Мина в шок, это знакомые рыжие волосы со слегка отросшими тёмными корнями. Парень никак не мог понять, где же видел столь красивые пряди, что мило спадали на лоб, закрывая обзор так, что их хотелось скорее убрать, осторожно заправив за маленькое ушко. — Полагаю, что вы в состоянии идти. Пройдёмте за мной, я выведу вас. — не дождавшись ответа, мужчина прошёл вдоль стены тоннеля, освещая путь, а после вывел на лестницу, что вела вверх. — Лезьте наверх, а дальше следуйте указательным знакам. У вас есть смартфоны? Просто за день таких, как вы, попадается довольно много, и я не могу всем раздавать фонарики. — Да, конечно. Спасибо вам за помощь. — рыжеволосый парень в спешке низко поклонился, а после начал взбираться по лестнице, пришлось последовать за ним. Отвесные перекладины из железных спаек закончились, и ребята оказались на выступе с узким тоннелем и парой табличек, что ярко светились зелёным цветом. — На этот раз, пожалуйста, будь осторожен и иди чётко за мной. — вероятно незнакомец улыбнулся, но Мин не мог точно знать: смартфон с фонарём в руках кареглазого незнакоца освещал лишь путь впереди. — Ты ведь знаешь, что я специально туда спрыгнул? — Юнги вяло ковылял вслед за своим спасителем, всё же жалея, что его тело тогда не разорвало на миллионы кусочков. — Знаю. — в темноте тонкий голос ощущался особо остро, и музыкант всё пытался понять где же слышал этот чудесный тенор. — Так почему же ты спас меня? — блондин всё же не понимал, зачем кому-то спасать его. — Э, знаешь, я подумал, что ты должен жить. Тебе не нужно так скоро умирать. Ведь наверняка есть масса людей, которые любят тебя и будут ждать твоего возвращения домой. — Таких людей нет, я живу один. — Ох, а друзья? Возможно у тебя есть девушка или парень? В конце концов родители? — рыжеволосый обеспокоенно ахнул, будто знает Юна уже давно, являясь его старым другом. — Нет, родители живут слишком далеко. Думаю, им нет никакого дела до меня. — музыкальный гений говорил тихо, надеясь, что его печальную тираду не услышат. — Ну не может такого быть! Ты должен бороться и жить! Ведь здоровье так дорого стоит! Зачем убивать себя именно таким способом? — Мину на секунду показалось, что голос его спасителя начал дрожать. — Ты должен выживать, как бы тяжело не было! Ведь откуда ты можешь знать, вдруг кто-то пожертвовал собой и своим счастьем ради твоего благополучия? — Ты говоришь так, словно пару лет назад отдал мне почку. — не самый радостный юмор остался с Юном кажется навсегда. — Я не отдавал никому почку, да и не думаю, что её пересаживали тебе. Иначе, ты бы так легко с жизнью не стал расставаться. Совесть бы загрызла. — Да откуда ты можешь знать что я чувствую? Жить несколько месяцев с полной пустотой внутри, будто душа уже тебя покинула, не так то просто. Ты вряд ли понимаешь что такое каждый день вставать по утрам и проклинать чёртову судьбу за то, что я ещё дышу! — Юнги начал злиться, так как подобной наглости уже давненько не встречал. — Но ты знаешь, что самое отвратительное? Душераздирающее одиночество! Как-будто я потерял что-то важное и не знаю где теперь это искать! И каждую долбанную ночь мне снится один и тот же сон, где я, мать вашу, счастлив! Просто счастлив! Но я понятия не имею, почему не могу быть таким же радостным и беззаботным в реальной жизни! Раз такой умный, может знаешь, что со мной не так? — пианист разрыдался в порыве эмоций. Впервые за три месяца студент почувствовал что-то ещё кроме пустоты и ужасающей ненужности. Он, кажется, ощутил печаль и ностальгию по давно ушедшим временам. Когда вдохновение лилось рекой, каждый день проходил будто праздник, ведь Мин был молодым студентом. А сейчас всё это лишь гулкой болью отзывалось в сердце, пытаясь вырвать наружу давно потерянное. — Прости, что полюбил тебя! — эхом прозвучало в голове рэпера, когда подошедший рыжеволосый обнял и тоже зарыдал в голос.