Ангелов нет, когда они нужны

***

— До чего же красивые эти розы! Настоящее божье творение! Паулина поморщилась, слушая, как мать и тётка восторгаются цветами в городском парке. Почему нельзя назвать цветок просто красивым, почему к нему обязательно надо приплетать Господа? И зачем вообще каждое воскресенье ходить именно в этот парк, на эту дорожку, и нюхать розы? Разве кто-то запретил их семье провести день дома, у гостей или же вот на том виднеющемся вдали пустыре, куда с удовольствием отправилась бы сама Паулина. Но вот кто заставляет мать каждый раз брать на прогулку именно её, для Паулины остаётся вопросом неразрешимым. Ей четырнадцать лет, подростковый максимализм в самом разгаре, но о том, чтобы хоть заикнуться о своих желаниях, у Паулины и мысли нет. Она слишком маленькая, чтобы её слушали — да и кто станет слушать? Если Паулина даже и посмеет указать на то, что ей не нравится этот скучный парк и чахоточного цвета розы, её будут долго упрекать в неблагодарности и отвратительном характере. А ещё будут удивляться, в кого девочка могла пойти с такой нелюбовью к красотам природы. Ведь для женщины это так естественно и важно — любить садовые цветы. Но беда в том, что природа Паулине нравится. Только не такая. Не уложенная в бордюры, боскеты и клумбы. А дикая и прекрасная в своём первозданном воплощении. Но смысл об этом говорить — всё равно никто не поймёт. Даже если мать постоянно пытается убедить Паулину — говори мне всё - всё, что с тобой творится, ведь никого ближе, кроме матери, у тебя нет. Но Паулина ей не доверяет. Мать для неё — совершенно чужой человек. Паулине проще рассказать всё друзьям, с которыми она так любит гулять на том пустыре после школы. Однако грузить подруг и приятелей своими семейными проблемами она не хочет — все знают её как веселого и доброго человека, и портить приятную репутацию Паулина не собирается. Ей проще выслушать кого-то другого, кто ей ближе матери — и понять, что в семейной жизни встречаются ситуации несравнимо хуже. Но когда рядом нет тех, кто действительно может понять её, Паулине приходится носить надоевшую маску девочки-паиньки и слушать разговоры о розах. Она переминается, устав топтаться на одном месте вокруг клумбы. И ведь нельзя уйти хотя бы на соседнюю аллею — её потеряют, начнут искать, а затем снова примутся ругать. Матушка не сторонник телесных наказаний, но иногда Паулине кажется, что лучше бы её побили, чем так уныло выговаривать за провинности, которых нет. — Паулина, иди, понюхай, как хорошо пахнет! — Зовёт её тётка — строго одетая женщина с виднеющейся в глубоком декольте цепочкой креста. — Да ну, — сердито бубнит Паулина. — Они все одинаковые. — Одинаковые! — Возмущённо всплеснула руками мать. — Да как ты можешь так говорить?! — Могу, — произнесла Паулина совсем тихо. — Я не понимаю, чего в них может быть красивого. Удивительно, но стоит сказать это, её оставляют в покое. После мучительной прогулки по парку Паулина просит разрешения пойти погулять с друзьями — формальность, но Паулине нельзя уходить из дома без предупреждения. Иначе опять ждать проблем. Зато утешение одно — мать не знает, что гуляет она не с одноклассниками, а со случайными людьми. С теми, к кому она подошла на улице, и благодаря разговору о погоде завязала дружбу. Мать и тётка учат её, как правильно заводить знакомых и о чём именно их спрашивать — но "правильные" вопросы слишком скучные, способные вызвать антипатию даже у самого общительного человека. Зато Паулина не сомневается в своих друзьях, даже если они много младше или старше неё. Она с одинаковой лёгкостью может завоевать доверие ребёнка и старика, но со сверстниками упорно общего языка не находит. Возвращаясь домой после приятной прогулки в месте, о котором её мать даже не слышала, Паулина едва ли не подпрыгивает от переполняющих душу мыслей. Как девочке хотелось бы рассказать матери про герра Александра, который старше неё самой лет десять. Этот весёлый парень с хриплым голосом подошёл к ней в клубе, где тайком играли самую новаторскую музыку, нисколько не походящую на классическую или однообразную дешёвку, которую так любят ограниченные обыватели. А Паулина любит громкие голоса, грохочущие барабаны, вой гитар и песни, кои её мать презрительно называет "кричалками". Иногда Паулине кажется, что мать ничего не понимает в музыке — и ей тем более в радость говорить с людьми, разделяющими её вкусы. А герр Александр, просивший называть себя Алёшей, оказался именно таким человеком — разница в возрасте нисколько не смущает ни его, ни Паулину. Никогда не любившая, Паулина ценит дружбу и знает — Алёша именно товарищество ставит превыше всего. Но матери ничего нельзя говорить про тех, с кем Паулина встречается в действительности — и по пути домой приходится перебирать множество вариантов, придумывая правдоподобное враньё. Паулина давно сомневается, верит ли мать рассказам о прогулках с одноклассниками, но лжет, глядя в переносицу, и придумывает жизнь, которую никогда не захотела бы примерять. Мать обязательно спросит, о чём Паулина говорила с друзьями — и девочка пытается выдумать, что можно обсуждать в серой действительности долгие часы. С настоящими друзьями она говорит о том, чего мать никогда бы не поняла. Матери, наоборот, непонятно, почему у Паулины полно подружек, но нет ни одного парня, которого девочка может назвать своим возлюбленным — ведь подруги обязательно собьют её девочку с истинного пути. Паулине от этого смешно, но иногда становится и страшно. Пиная встречные камешки, Паулина думает уже не о вранье, а то том, зачем матери знать всё о её жизни и делать похожей на себя. Паулине становится страшно, когда ей говорят о сходстве с матерью — мелочной женщиной, упорно верящей, что розы в городском парке создал Господь, а не селекционеры. И, заходя в прихожую тесной, старомодной квартирки, Паулина с опаской смотрит в зеркало. Испуганное лицо моргает ей в ответ длинными темными глазами — детское, даже не девичье. На полосатой, выгоревшей макушке — небрежный смешной пучок, который Паулина не успела переплести в косу. Ведь для её матери растрепанные волосы — смертный грех. Но Паулина не касается волос — ей надоел постоянный контроль. Ему давно пора положить конец.

***

Утром Кристина покашливала — до этой ночи ей никогда не доводилось спать на голой земле, хоть Тильда и обнимала её всю ночь. Крисзенс с Ульрикой всё переглядывались, как довольные планом заговорщики — ночью их никто не услышал. Оливия с Паулиной безмятежно улыбались друг другу, незаметно стараясь прижаться — якобы греясь под холодным утренним солнцем. И только Тильда хмурилась — чем ближе они подходили к деревне, тем мрачнее она становилась. — И что же? — Весёлая Паулина вдруг погрустнела, когда они покорили очередной холм, шестью парами глаз окидывая раскинувшуюся в низине деревню. — Нам опять разыгрывать из себя монахинь? — Я плохая актриса, мне никто не поверит, — подтвердила Кристина, оглядываясь. — А я бы встряхнула эту глухомань, чтобы про нас легенды сложили! — Крикнула Ульрика так громко, что птицы в кустах порхнули и скрылись. — Давайте скажем им, что Бога нет! — Подскочила к ней Крисзенс. До этого её никто не видел столь весёлой. — То-то забавно выйдет! — Хихикнула в рукав Оливия. Но Тильде слушать это казалось совсем не смешно. Застыв, она глядела вниз — там, в яме, прошла вся её жизнь, и теперь сердце, обычно непоколебимое, вздрагивало от страха, узнавая в похожих на муравьёв людях знакомых, друзей, соседей, и тех, кого Тильда видела лишь раз. Она видела их всех с высоты — таких мелочных, жалких. Тех, кто оболгал её, решив, что не будет для Тильды участи лучше, чем монастырь. И правда, это ведь так полезно и хорошо — заточить человека в Богом забытом месте. — А ты, Тильда, что на этот счёт думаешь? — Спросила Паулина, подойдя к застывшей на краю Тильде — там, где склон стремительно уходил вниз. — Я? — Процедила она сквозь зубы, по-прежнему не отводя глаз от пёстрого месива внизу. — У меня на этот счёт свои мысли. — Не стоит её беспокоить, — шепнула Паулине Кристина. Тильда с облегчением вздохнула, когда её оставили в покое. Только Кристина иногда вопрошающе глядела на Тильду, вцепившись в могучий локоть. Раскинувшаяся внизу деревушка всё сильнее казалась Кристине не внушающим доверия местом, а остальные же принимали вид за весьма симпатичный. Краем уха слушая негромкий разговор, Кристина уловила, что девушки говорили о парнях, деревенских кушаньях и долгожданной воле — и Тильда над ними посмеивалась, судя по тому, как дёргались её губы. Глаза же не меняли тяжёлого выражения, с одинаковой мрачностью провожая и журчащих в высоте жаворонков, и репейники вдоль дороги, которая вела в деревню — на Кристину Тильда и вовсе не смотрела. Только иногда осторожно касалась её пальцев под длинным рукавом, словно искала успокоения. Тильда всеми силами старалась не выдавать того панического страха, который окутывал её при виде пейзажа, на первый взгляд мирного. «Меня не могут не узнать — слишком хорошо все помнят, как отец перед всеми таскал меня за уши, и как все обходили наш дом стороной, когда я болела оспой, словно мы чумные», — в смятении думала Тильда, ощупывая лицо свободной рукой. Шрамы, слишком заметные, везде становились приметой, по которой Тильду узнавали. Никто не запоминал её выразительных крупных черт, но все помнили этот отвратительный, уродующий недостаток — как позорное клеймо, от которого было не избавиться. Правда, остался в деревне один человек, который не уставал говорить Тильде о её красоте — но его девушка не хотела встретить сильнее, чем кого-то другого. Деревня стремительно приближалась — и у Тильды темнело в глазах от того, какие кульбиты совершало сердце. Лицо оставалось спокойным, но прижавшаяся Кристина слышала набат колотящегося в ужасе сердца и хотела спросить, успокоить — но замирала, сталкиваясь с нездорово невозмутимыми глазами. Большие, темно-зеленые, они смотрели вдаль — туда, где над всей деревней возвышался древний языческий идол. Огромный истукан взирал на девушек впадинами высеченных в камне глаз — и было в его топорном, грубом лице что-то необъяснимо страшное, приводившее мысль о человеческих жертвоприношениях. — Мы идём говорить о Библии язычникам? — Испуганно прошептала Паулина. — Этому идолу тысяча лет, — нехотя рассказала Тильда. — Он стоял здесь ещё в те времена, когда германцы были диким племенем, жившим в лесах. И наши предки воздвигли этого идола, закопав его в землю так глубоко, что с каждым годом он уходит всё глубже. — Но он выше, чём Кёльнский собор, — с ужасом выдохнула Ульрика, внутренне сжимаясь и холодея. Всё громадное всегда пугало её, и Ульрика не знала причины этой боязни. — Никто не знал, откуда он здесь взялся, — продолжала Тильда, понизив голос, — но с появлением первых поселений в этих местах ему стали поклоняться и нарекли божеством. Люди зовут его Каменным Гансом, и здесь он служит вместо Господа. — Так значит, нас послали стереть память о нём? — В ужасе просипела Крисзенс. — На самом деле сюда уже много кого посылали. — Буркнула Тильда. Пугать подруг раньше времени ей не хотелось. — И результат от миссионерства всегда был один. Она спиной чувствовала настороженные любопытные взгляды — но молчала, зная, что спрашивать они побоятся. И в тишине невольно вспомнила рассказ матери о шести странствующих монахах, пришедших в деревню незадолго до рождения Тильды. Истинную историю своего рождения Тильда узнала из этого рассказа на двенадцатом году жизни — мать считала её достаточно взрослой для подобных откровений. Но и до этого Тильда не могла избавиться от ощущения, что своим родителям она совершенно чужая. В тот год, когда мать Тильды была ещё девицей, в деревню из-за холма спустились шесть монахов. Их приняли с распростёртыми объятиями, хотя к остальным чужестранцам исторически относились с опаской. Святые отцы благочестиво исполняли то, за чем пришли — и если бы они остались, в деревне вполне могло бы установиться христианство. О Боге они говорили просто и понятно, но так трогательно, что люди приходили в отведённую монахам хижину и помимо проповедей. Всё могло бы очень благоприятно обернуться, если бы один из братьев-монахов не полюбил мать Тильды. А она, в то время даже не думавшая о замужестве, ответила ему взаимностью. Брат Тилль отличался ростом и статью, но глаза его оставались мрачны, даже если он улыбался — было в нем что-то таинственное и притягательное. Они встречались в лесу, у того ручейка, где Тильда недавно остановилась с подругами на привал — и оставались незаметны до тех пор, пока жених матери Тильды не выследил влюбленных и не исповедовался главному из монахов в ужасном грехе своей невесты. Развязка была ожидаемой — брата Тилля прилюдно сожгли, а его возлюбленная первой бросила в погребальный костёр горящую гнилушку. Её заставили смотреть на мучения умирающего, но мать Тильды не горевала, потеряв его. На память о нелюдимом монахе под её сердцем остался трепещущий комочек, чьим приёмным отцом, сам того не зная, стал жених девушки. Но с тех пор Тильда уже стала чужой всем поселянам — ещё в утробе научившись отличать голоса, она слушала злобные вопли и скандалы, и от того первый крик её был исполнен страдания. Не походя ни на мать, ни на других родственников с её стороны — о сходстве с приёмным отцом и речи быть не могло — Тильда являла собой копию того монаха, чьё лицо помнили все. Даже характером и голосом она походила на брата Тилля. Всегда бледная, нелюдимая, молчащая, она слишком отличалась от сверстников, чтобы стать им подругой — и жестокие дети избрали её козлом отпущения. Даже самые хилые считали в радость забавляться над Тильдой — и та тихо ликовала, когда их уносила краснуха. Почувствовав голову Кристины у себя на плече, Тильда вздрогнула. И только потом поняла, как та недоумевающе указывает куда-то вдаль и неверяще щурится с вопросом: — Что это там сверкает на солнце? Мне не видно. Тильда всмотрелась — между хижинами возвышалась беленькая церквушка, до смешного маленькая по сравнению с Каменным Гансом. То, что слепило глаза Кристине, оказалось позолоченным крестом. Его сверкание заметили все и остановились, не находя слов — и только Крисзенс через силу выдавила: — Лучше бы они остались язычниками. Тильда смогла только пожать плечами. Она слишком устала, чтобы удивляться хоть чему-то. И зрелище сверкающего креста не внушало ей ни единого чувства. Девушку занимало совсем другое. Остальные, ступив на дорогу между открывавшими деревню хижинами, робко жались к Тильде, поглядывая на идущих из глубины жителей в праздничных одеждах. Юбки, шапочки и жилеты людей пылали красным — и девушки, как быки на корриде, не могли объяснить закипающий от этого цвета страх. Но люди улыбались, бросая цветы монахиням под ноги — цветы тоже были красные. Радостно крича, странные люди увлекали их к центру деревни — туда, где под стенами церкви ломился от множества яств длинный стол. Теплый ветер трепал бахрому скатерти и широкие юбки женщин с красными лентами в волосах. Где-то звенели бубны, но девушки не видели повода для радости, с трудом выжимая улыбки. Тильда отбилась от них, пряча руки в балахоне и низко склоняя лицо. Она всё ещё надеялась, что здесь нет Его. — Матушки, вы к нам проповедовать? — Подскочил к ним смуглый старик в вышитой шапке. — А то мы для вас и церковь построили! Кристина в панике сжала кадильницу и отступила, ища глазами Тильду. Но та словно провалилась сквозь землю. Остальные, слишком отвыкшие от шума и земного мира, не могли связать двух слов. И тогда за всех взялась говорить Ульрика, хоть и не представляла, как должна вести себя монахиня-миссионерка: — Да, дедушка. Это нам вы такой ласковый приём оказали? Поверьте, дорога через тернии того стоила — я впервые в жизни вижу такую очаровательную деревню! Ульрика ловила себя на том, что говорит слишком громко и до натянутого весело — но старик, бывший меньше ростом, любовался на неё во все глаза, удивляясь, как лицо фарфоровой куклы может так хорошо сочетаться с чёрной коробкой клобука. — Это как в Библии было, матушка, — так же воодушевленно подхватил он. — Когда Христос пятью хлебами и двумя рыбами накормил толпу страждущих. У нас не так скудно, но чем Бог послал, тем и попотчуем дорогих гостей! «А в религии он подкован основательно», — только и успела подумать Ульрика, когда старик усадил её за стол и протянул бутылку с червонно-лиловым содержимым: — Смородиновая настойка. Не побрезгуйте, матушка — моя старуха делала. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — с трудом сдерживая смех, Ульрика наполнила резную кружку. В нос остро ударил сладкий запах забродивших ягод. — Аминь, — подхватил старик, не сводя с неё глаз. В узловатой морщинистой руке он крепко держал рюмочку. Кристина в смутном страхе оглядывалась, всё пытаясь найти Тильду. Но её со всех сторон окружили старухи, желающие узнать, в чём состоит миссия прибывших монахинь — их хитрые глаза в обрамлении морщин глядели так, как будто старые женщины знали всё даже лучше неё. Беззубые, безжалостным временем лишённые собственных черт, они походили на обрубки деревьев — и Кристина боялась их, словно несуществующих леших. Крисзенс, Паулина и Оливия поспешили присоединиться к Ульрике, чтобы избавиться от общества назойливых и весьма просвещенных людей — рядом с ними девушки, испуганные таким обществом, не могли сказать путного слова — и спрятались за рядами бутылок, чувствуя, что такое поведение уже выставляет их в нехорошем свете. — А где же Тильда? — Беспокойно спрашивали они друг у друга, косясь за садящихся за стол жителей. Но те как будто и не знали, что всего монахинь должно быть шесть. И, не добившись ответа, принялись радоваться собственному появлению вместе с остальными. — Я думала, они меня затискают до смерти, — пожаловалась Кристина, опускаясь за стол. — Тильду так никто и не видел? Оливия, жевавшая кусочек копчёного окорока, молча подняла на неё большие глаза, глядевшие так, как будто их хозяйка находилась отнюдь не здесь. — Выпей, — пихнула Кристину в тощий бок разошедшаяся Ульрика, пододвигая ополовиненный кувшин. — И язык развяжется, и мысли станут лёгкие-легкие! Кристина недоверчиво протянула к кувшину нос — оттуда невыносимо несло сивухой. Между тем Тильда, прячась за домами, уходила всё дальше от входа в деревню — она искала дом, где раньше жила. Девушка не надеялась застать там родителей — если они ещё живы, то должны быть на празднике вместе со всеми. Но домик с двумя выходами, стоявший в тени Каменного Ганса, был пуст. Тильда этому только обрадовалась, но вот странно — ничто в комнатах с выскобленными полами не напоминало о том, что здесь живут люди. Плотно задернутые занавеси не пропускали ни одного луча, из печки веяло холодом, кровати пахли сыростью. Такие дома стояли после людей, которые умерли, не оставив наследников — брошенные жилища все обходили стороной. Но Тильда вернулась в свой дом. И даже если подозрительно приветливые односельчане предложат странствующей монахине лучшие дома, она останется здесь. Из запыленного зеркала на неё глядело уставшее лицо с запавшими глазами — без клобука Тильду было ещё сложнее отличить от мужчины. И глядя на себя — бледную, с остриженной головой — Тильда знала, что видит настоящего отца. Любя сравнения, она старалась не думать, что может повторить его судьбу, если вернётся в деревню. Но Тильда помнила нравы односельчан слишком хорошо, чтобы сомневаться в их милосердности. Впервые за долгое время оставшись в уютном одиночестве, девушка с трудом вспоминала, как это — никуда не торопиться, когда впереди целый день. Да, на площади Тильду ждали подруги (девушка слышала крик потерявшей её Кристины), но она слишком устала от людского общества. Тильду так и тянуло прилечь на отсыревшую постель — но она поступила бы подло, оставив подруг с незнакомыми, слишком дружелюбными людьми. Поэтому Тильда со вздохом разворошила одеяла с подушками, чтобы они нагрелись от солнца, и растворила окна — от этого в комнатах стало слишком шумно и светло. Даже здесь Тильда слышала гомон людей, отмечавших прибытие миссионеров. Несмотря на то, что в доме царил почти зимний холод, девушка разоблачилась, подальше отбросив колючую рубашку, которая только бородила старые шрамы. К счастью, с тех пор, как Тильда покинула деревню, никто и не подумал прикасаться к её вещам. «Словно они проклятые», — пронеслось под шапкой чёрных волос, пока Тильда перебирала платья, думая, что лучше будет надеть к празднику. Если можно было считать таковым то, что ближайшие месяцы ей придётся запугивать односельчан сказками о несуществующей высшей силе, которая, продумать только, может распоряжаться человеческой судьбой. — Ну и глупость, — усмехнулась Тильда, извлекая из шкафа белое платье с там и сям вытканными алыми розами — словно жертвенный агнец, запятнанный собственной кровью. Стоит надеть именно это — ведь вернувшись сюда, Тильда и предположить не могла, что с ней может случиться. Лёгкая ткань приятно облегала уставшее от тяжёлой одежды тело, но оставаться в нём девушка не решилась — заиметь проблем раньше времени она не собиралась — и набросила сверху мрачный балахон, слишком длинный, чтобы обшитый рюшками подол платья не выглядывал из-под него. Натянув клобук, Тильда направилась к выходу — но не удержалась, чтобы не посмотреть на себя ещё раз. Из тщательно протертого стекла на неё глядела монахиня, в которой даже неопытному человеку могло почудиться что-то неправильное. — Извините, что заставила вас волноваться, — выдавила Тильда, возвращаясь за стол. Никто из односельчан и не заметил, как на пиру появилась шестая монахиня — люди были слишком заняты тем, чтобы развлечь гостей. Самых красивых девушек вытащили из-за стола и заставили танцевать — но Тильду совершенно не интересовало сие зрелище. Она сидела, до самых глаз надвинув клобук и склонив голову — теперь, когда под рясой грел мирской наряд, Тильда твёрдо уверилась, что теперь её точно должны узнать. Девушка знала, что такое поведение ещё больше компрометирует её, но так Тильде казалось спокойней и безопасней. Иногда она вскидывала глаза с сосредоточенным и испуганным выражением, ища кого-то среди пирующих — но пока не видела никого из тех, кого боялась увидеть. — И где же ты была так долго? — Спросила Кристина, не выдержав молчания подруги. К настойке девушка так и притронулась, напуганная поведением Ульрики, которая с каждой рюмкой вела себя всё развязней. — Это всё-таки моя деревня, — Тильде не хотелось пояснять то, что ей самой казалось очевидным. — И теперь, если ты переживаешь, где мы будем жить, я приведу тебя в свой дом. — А остальные? — Прошептала Кристина и оглянулась, столкнувшись взглядом с Оливией. Та не притронулась к фруктам и овощам, а вдумчиво жевала полусырое мясо. Тильда не ответила — она слишком пристально глядела на опушку перед столом, где сейчас танцевали молодые люди в праздничных одеждах. Кристина не увидела в них ничего необычного — но девушку испугал застывший взгляд Тильды, направленный на одного из этих людей. — Что ты там видишь? — Насторожилась Кристина, дёргая подругу за рукав. Она сама пыталась разглядеть, кто так заинтересовал Тильду — но старые очки оказались слишком слабы, чтобы помочь это сделать. — Вот тот, — с трудом выдавила Тильда, едва шевеля губами. — С длинными волосами. И правда — под раскидистым дубом сидел темноволосый парень со свирелью в руках. Он единственный не танцевал, и — Кристина это поняла точно — безотрывно смотрел на Тильду. Несмотря на то, что он находился довольно далеко от них, Кристине не составило труда разглядеть его лицо — и она осталась подавленной от вида физиономии, чья мрачность так же не сочеталась с окружающим весельем, как туча — с ясным небом. Тяжёлым взглядом и резким контуром губ парень походил на Тильду, но даже сидя казался гораздо мельче. Возможно, он был высокого роста, но принадлежал к породе крепких сухопарых людей, которые неподвластны времени и рождаются с лицами взрослых. Кристина могла бы назвать этого юношу вполне симпатичным, если бы не дикарские патлы и взгляд недобрый и настороженный. Похоже, участия в общем веселье парень всегда сторонился и выглядел так, как будто его привели сюда насильно. — Кто это? — Поинтересовалась Кристина. Она хотела прибавить, что этот человек категорически ей не понравился, но если Тильда так на него смотрела — значит, раньше двух нелюдимых людей что-то связывало. Может, даже любовь. — Это тот, кого я больше всего боялась увидеть и о чьей смерти молила Господа, — уклончиво ответила Тильда, наконец оборачиваясь к Кристине. И, криво усмехнувшись, прибавила: — Что же, у меня теперь есть все основания утверждать, что Бога не существует. «Что же такое между ними было?» — Чуть не сорвалось с языка Кристины, когда она в очередной раз взглянула на парня. Тот уныло дул в свирель, чей звук едва слышался за пением и пьяными речами. Теперь стало видно его впалые щёки и острые скулы. «Если даже Тильда любила его, — нахмурилась Кристина, — то как такого неприятного человека можно любить? Я бы не подумала с ним даже здороваться». — Ну что вы тут сидите, святоши? — Кристина с Тильдой вздрогнули, увидев склонившихся над ними Паулину и Ульрику. Нездорово румяные после выпитого, они размахивали полупустыми бутылками под ободряющие выкрики сельчан. — Нас зовут танцевать! — Присоединилась к ним Крисзенс. Кристина в ответ на это поискала взглядом Оливию — но та и не поднималась со своего места, всецело увлечённая мясом. — Нет уж, я останусь на месте, — пробурчала Кристина. — Не собираюсь я, чтобы Богородица считала нас своими поросятами. Она специально произнесла это громко, чтобы убедить будущих прихожан в своей непогрешимости — но те покосились на Кристину с видом таким, как будто она была умалишённой. — Как хочешь, ханжа, — язык у Ульрики нещадно заплетался, хоть она и старалась сохранять насмешливый вид. В этот момент Кристина не видела смысла сердиться на подругу — вино слишком ударило Ульрике в голову. Та с самого начала производила впечатление человека упрямого, но не могущего устоять перед соблазнами. Вот и теперь, глупо хихикнув, подхватила Паулину под руку и на непослушных ногах ушла к танцующим. — Как видишь, они настроены только веселиться, — вздохнула Кристина, осторожно накрывая руку помрачневшей Тильды невесомой ладонью. — Крисзенс и Оливию мы вряд ли сможем вытащить из-за стола. Кто же тогда будет проповедовать? — Спросила она под конец почти в отчаянии. — Выходит, только мы с тобой, — подытожила Тильда, боясь двинуться, чтобы Кристина случайно не убрала руку. — Думаешь, вдвоём у нас получится заставить уверовать их в Господа? — Голос Кристины звучал совсем неуверенно. Тильда задумчиво оглядела пляшущих на опушке односельчан. Солнце находилось в самом зените, и длинная тень Каменного Ганса, служившая солнечными часами, словно набросила на толпу под дубом черное покрывало. — Я, наоборот, хочу убедить их разувериться в Господе, — прошептала Тильда одними губами. — Да разве это возможно? — Густые брови Кристины подскочили вверх, и по высокому лбу поползли недоумевающие морщины. — Возможно. — Тильда нисколько не сомневалась в своём решении. — Надо только знать, как это делать. А подходящие слова у меня уже есть. И я уже знаю, какой человек точно поверит мне. Парень со свирелью отнял от губ инструмент и посмотрел на неё — но Кристина всё равно сочла его донельзя странным. — И мне тоже придётся убеждать их в отсутствии Господа? — В словах Кристины отчётливо слышался ужас. До этого ни разу в жизни ей не доводилось выступать перед незнакомыми людьми и тем более пытаться донести до них свои мысли. И ей, испуганной серьёзностью возложенного дела, было совершенно непонятно, как у Тильды получается сохранять удивительное спокойствие. — Почему? — Девушка чуть улыбнулась, взяв дрожащие и холодные, несмотря на солнечный день, руки Кристины. — Ты можешь молча поддерживать меня или помогать, если тебе страшно. Я уверена, что справлюсь с этой миссией в одиночестве. — Ты веришь только в себя? — Удивилась Кристина, как будто в первый раз видя подругу. У Тильды было совсем другое лицо — хитрое и почти весёлое. Кристина её не узнавала. — Да. Я сама себе божество. Кристину поразило такое заявление — она отстранилась, дрожащей рукой наполняя оловянную кружку. Слабая и богобоязненная, она никогда не думала, что Бога, возможно, и нет вовсе. А мысли о том, что человек во всём может уповать только на себя, и вовсе не допускала. — Подумай об этом, — Тильда ласково коснулась её плеча. — А мне нужно поговорить с тем парнем, который тебе не понравился. Он знает, что я его заметила, и не даст мне жить. — Удачи тебе, — шепнула Кристина, когда Тильда тяжело поднялась из-за стола. Отныне ей оставалось только наблюдать. Раздвигая локтями танцующих, Тильда прошла к дубу — никто словно и не заметил её, несмотря на чувствительные тычки. Пьяные, все и так задевали друг друга. Но парень со свирелью не пил и не танцевал — а безотрывно глядел на Тильду, как будто кроме неё, никого не было на всём белом свете. Теперь Тильда видела, что со времени их расставания он нисколько не изменился и выглядел таким же нелюдимом, как раньше. Казалось, он нисколько не обрадовался возвращению возлюбленной — и глядел на неё пусть и пристально, но без единой тени симпатии. Но нахмурился, когда столкнулся с таким же взглядом зелёных глаз. Тильда не оглядывалсь — она и без этого чувствовала, что все слишком увлечены весельем, чтобы следить за единственными невеселыми на празднике. И, нервно перебирая висящие на шее чётки, неподвижно стояла перед любимым прежде человеком, дожидаясь, когда он первый вспомнит её имя. Но юноша глядел на неё, как на человека опасного и чужого — впрочем, он смотрел так на всех, вызывая аллюзии с запертым в неволе диким животным. В этом они с Тильдой очень походили друг на друга. И Тильда не нашла ничего лучше, чем развернуться к нему спиной. Девушка вполне верила, что её могли не узнать в монашеской одежде — но этот человек клялся, что навсегда запечатлел облик возлюбленной в своём сердце. Так что же он молчит, не отводя глаз — как будто забыл и силится вспомнить? Но стояло Тильде сделать вид, что она остановилась здесь совершенно случайно, за спиной раздался хриплый возглас: — Тильда! И в этот момент у девушки были все основания в панике оглядеться — во всей деревне она одна имела такое имя. Но кто-то возмутительно громко вертел трещотку, а другой подтягивал на охотничьем роге — гомон стоял невообразимый. — Петер? — Слегка удивлённо спросила Тильда в ответ. Всё он, оказывается, помнил. Он бесшумно подошёл к Тильде, никоим образом не выражая того, что было между ними раньше. Своеобразный маскарад, который позволял им остаться вместе без порицания окружающих. — Так ты, значит, проповедовать пришла? — Нахмурился Петер, сморщив маленькое, в кулачок, лицо с несоразмерно большими глазами. Тильда уверенно кивнула — ей всё ещё не хватало сил, чтобы поговорить с Петером по душам. Она хотела спросить о родителях, о том, откуда взялась нелепая церквушка — и теперь молчала, забыв, как говорить с мужчинами. — Но ты всё ещё прежняя Тильда? — Продолжил он, бессознательно пропуская через пальцы две тоненькие косички бороды на остром подбородке. Тильда очень сомневалась, что ответ может быть утвердительным. Но кивнула ещё раз, дабы Петер не мог принять её за святошу. Петер ничего на это не ответил — лишь молча пошёл дальше, дав Тильде знак последовать за собой. Та повиновалась без колебаний, ведь эта встреча могла решить то, как к ней будут относиться в деревне. Если никто, кроме Петера, не узнал — что Тильде казалось невозможным. Увидев подругу, уходящую вместе с тем неприятным парнем, Кристина ощутила, как сердце её кольнула острая игла ревности. Сидеть более за столом девушка не могла — и чувствуя, что делает нечто крайне невежливое, встала из-за стола, где уже никто не сидел. На счастье Кристины, Тильда и её прежний возлюбленный были слишком увлечены друг другом, чтобы озираться — но из осторожности Кристина старалась значительно отставать от них. Пряталась за углами и выступами домов — и всеми силами старалась услышать, о чём говорили двое. Увы, ветер доносил только отрывки фраз, по которым ничего было невозможно понять. — Ты вернулась, но уйдёшь отсюда, как все другие миссионеры? — Набравшись сил, спросил Петер, когда они значительно отошли от места праздника. — Уйду, что мне тут делать. — Тильда скорбно поджала губы. Рядом с Петером она чувствовала себя напряжённо и уютно одновременно — и даже зарождавшееся чувство к Кристине здесь ничего не поменяло. — Думаю, что если меня и узнают за монашеским одеянием, то выгонят в шею, — призналась Тильда в том, что давно её мучило. — Как было, когда меня отправили в монастырь. Да, я своей волей отказалась, чтобы на день летнего солнцестояния меня принесли в жертву Каменному Гансу — но это же такой греховный поступок! Они думали, что я прогневила божество и решили, что такую богоотступницу лучше сжить со света! Тильда почти кричала, но Петер дико и как будто испуганно глядел на неё. Мало сталкиваясь с людьми, он толком и не знал, почему и куда исчезла его возлюбленная, которая едва успела прибежать ночью попрощаться. И то, тогда Петер не увидел её — слишком крепко спал после того, как помогал строить церковь — и только утром нашёл у порога записку с кратким и сухим объяснением. Из всей деревни только Тильда с семьёй да Петер умели писать. — Да, тогда по всей деревне началась засуха, — продолжала Тильда, — но от того, что солнце жарило целыми днями, не давая ни одному облаку рассыпаться в дождь. И родители туда же — решили, что я виновата во всех их бедах! Нет, нельзя же ведь поговорить с ребенком по-человечески — надо возить лицом по полу, говорить, что я дьявольское отродье и лучше бы меня вовсе на свете не было! Тильда нервно заморгала, пытаясь загнать выступившие слёзы обратно, но для Петера это послужило сигналом заключить девушку в объятия. Не находя слов соболезнования, он молча утешал Тильду тем единственным способом, который знал. И та, уткнувшись в его густые волосы, жёсткие, как трава, больше не чувствовала себя ненужной — хотя на сердце остался неприятный осадок. Словно чувства Петера были наигранными, а пирушка — никудышным спектаклем с плохим концом. Но Тильда всеми силами старалась отогнать эти мысли. Ведь с ней Петер, в котором Тильда не сомневалась. С ней пришли подруги, на которых — Тильда точно знала — можно положиться. Замерев посреди дороги, Петер трепетно гладил её по голове, осторожно целовал углы начинающих плакать глаз — и всё больше узнавал ту, которую любил. Кристина не заметила, как проследовала за влюблёнными на другой край деревни, где стоял большой, как будто брошенный дом. Но она видела, как Тильда с парнем зашли в боковую пристройку. Подойти ближе Кристине не позволила совесть, но она чувствовала — за прохудившимися стенами происходит то, чего ей видеть и рассказывать не стоит. И, поняв, что натворила, Кристина убежала — так быстро, как позволяло ей истощенное тело. Затащив Тильду на сеновал в её собственном доме, Петер неуверенно протянул руку к её клобуку, плохо представляя, как его снимать. Чёрное одеяние, скрывавшее совершенно всё, мешало Петеру убедиться в том, что перед ним действительно Тильда. Но девушка сама сняла покрывало и сдернула балахон, представая перед Петером в праздничном наряде. От сена пахло затхлым болотом, но когда на этом месте Петер просиял, целуя Тильду в самые губы, девушка поняла — она действительно вернулась домой. Пусть и под чужой маской, делавшей её неузнаваемой. Совершенно потерянная, Кристина на обратном пути к пиршественному столу зашла в церковь, лживо утешая себя возможностью успокоиться в объятиях Господа — но тот строго, почти злобно глядел на обратившуюся к нему в молитве девушку. Храм был пуст и ещё пах побелкой, и Кристина чувствовала себя так, как будто ступила на запретную территорию. Где стоит ей сделать шаг в сторону, не предписанную правилами, как её тут же убьют. Как здесь можно проповедовать, Кристина не представляла — ведь на прихожан будет смотреть этот безобразный, ужасно нарисованный Господь! Воздух здесь стоял тяжёлый — строили церковь явно не из добрых намерений. Стены и потолок так давили на осмелившегося зайти человека, что у Кристины стало тяжко на сердце. А когда голову словно сдавило железным обручем, она из последних сил выползла на улицу. Опираясь о стену, тщетно ловила ртом воздух — и только когда церковь осталась далеко позади, почувствовала облегчение. — Если Тильда... — Пробормотала Кристина, приходя в себя, — останется с ним, то как же я здесь буду... Одна?