Ангелов нет, когда они нужны

***

Ульрика придирчиво рассмотрела себя в зеркале — каждое утро она начинала с этого ритуала, и каждый раз при виде собственного лица погружалась в мрачные думы. От всех окружающих Ульрика слышала, что являет собой ожившее совершенство — но, анализируя свою жизнь, убеждалась, что ей нагло лгут, а за спиной издевательски смеются. Ульрике пятнадцать — возраст, когда нескладные гусеницы превращаются в бабочек, но самой девушке кажется, что она стала безобразной ночной бабочкой. Ведь все её подружки давно гуляют под руку с молодыми людьми, а у самой Ульрики никого нет. Ульрика не понимает, почему это. Она же красива, красивее их всех! Но ни один молодой человек не удостаивает её даже взглядом — откуда эта несправедливость?! Ульрика далеко не сразу понимает, что делает что-то не так — и в ужасе оглядывает себя, осознав, что красивой была только в глазах родных. И даже любимый друг под названием "зеркало" не смог ей этого доказать. Девушка словно прозрела, но счастья это не принесло. Ведь из зеркала мрачно смотрела крупная, по-детски пухлая девушка с бесцветным, как у моли, лицом. Только смотревшие исподлобья большие светлые глаза с неприятным выражением выделялись на нём. Черные волосы, проволочно-жесткие, широкая нижняя губа и вздёрнутый нос — Ульрика совсем некрасива. Разве кто-то захочет иметь дело с такой? А её подруги — ладные, ухоженные, изящные... Ульрике до них слишком далеко, но она мучительно хочет стать на них похожей. Вот только кто даст ей хорошо одеваться и причесываться? Мать с отцом считают, что такой маленькой девочке ещё слишком рано украшать себя. Но Ульрика не маленькая, и если бы не нелепая одежда, она чувствовала себя гораздо старше. И если бы хоть раз ей удалось стащить губную помаду у матери... А ещё — найти в себе силу отказываться от плотных обедов, и тогда она точно затмила бы всех вокруг. «Если родители не собираются меня слушать, то я сделаю это сама», — всё ещё мечтая о том, как бы преобразилась, Ульрика сняла с вешалки своё парадное платье. Мать им очень гордилась — ведь оно высоко закрывало шею, а подол приходился почти до щиколоток. Оно красное, что нравится Ульрике — но слишком строгое, чтобы спокойно носить его. Почти не колеблясь, Ульрика взяла ножницы — прорезать глубокий вырез и отстричь половину подола — с этим даже она справится. Преображенное платье сидит непривычно ладно — и странно, но Ульрика не чувствует себя такой неуклюжей, как раньше. Да, больше чем наполовину открытые ляжки некрасиво соприкасаются, и талия недостаточно тонкая. Но это можно исправить — не так быстро, как платье, к сожалению. Зато наконец-то видно её грудь — предмет вечной зависти ульрикиных подружек, которые могли только гадать, какие сокровища та прячет под строгими блузками. Дрожащими от восхищения перед собственным видом пальцами Ульрика обвела края декольте, словно впервые увидела собственные прелести. Но насладиться собой ей не дал звонок в дверь — вернулись родители. Что же, терпеть это платье Ульрика будет надевать на самые торжественные случаи. Её как раз приглашал на прогулку один парнишка. Ульрике шестнадцать. Она стоически отказывается от сладостей, которыми мать как будто нарочно её пичкает. Мать подозревает её во всех смертных грехах, отцу же до Ульрики нет никакого дела — как и всегда. Тайком от родителей Ульрика научилась краситься и курить, что в глазах её подруг выглядит величайшим достоинством. Каждое утро в школьном туалете, который младшие девочки считали своим будуаром, Ульрика одолженной у подруги косметикой рисует себе кроваво-красные губы и длинные, до висков, стрелки в углах глаз. Она знает, что будет несдобровать, если её увидят в таком виде родители — и потому преображение опасно и привлекательно, как неприличный секрет. Таких секретов у неё теперь предостаточно — с Ульрикой охотно знакомятся и парни постарше, и некоторые девушки. То, что оба пола стремятся к ней с одинаковой страстью, не казалось Ульрике диким — она столь же одинаково радовалась любому проявлению внимания, слишком устав от одиночества. Девушка тщательно скрывает свою жизнь, наедине с родителями облачаясь в маску скромной послушницы. Родители любят её только такой, а бунтовать Ульрика ещё не готова. И полагала, что они ни разу не замечали творящихся с ней изменений. Она была настолько в себе уверена, что, когда родителей не было дома, беззастенчиво приводила к себе людей, с которыми занималась любовью на родительской кровати. Назвать их возлюбленными Ульрика не могла — никого она не любила, и заигрывала из любопытства. Ей было несказанно приятно видеть восхищение в чужих глазах. Но именно родители первыми заметили, какой Ульрика стала честолюбивой. И к смертным грехам девушки добавился ещё один.

***

Несколько дней продолжался праздник, посвящённый прибытию монахинь, и гостеприимные жители ничем не напоминали девушкам о том, когда именно ожидать проповеди. Видно, рассказывать о Боге нужно было между переменами блюд. А как совместить миссионерство с пиршеством, никто не представлял. Над этим думали только Тильда да Кристина. Остальных целыми днями не выпускали из-за стола, словно специально заставляя напиваться так, что утром трещала голова. Ульрика с Крисзенс думали только о веселье и тех забавах, которыми, кроме всего прочего, сельчане старались их покорить. Оливия по-прежнему ни с кем предпочитала не говорить, но её никто словно и не замечал. Иногда, теряя подругу среди гуляк, кто-то из девушек спрашивал: — Никто не видел сестру Оливию? На что ей сельчане, поскребя затылки, отвечали: — Эта та монахиня, которая ест только мясо? Да вот она, сидит. Оливия знала, что любовью к мясу выставляет себя как ужасную грешницу, но ничего поделать с собой не могла. От вида любой другой еды её воротило до тошноты. По счастью, никто здесь и не слышал о том, что монахини должны питаться только святым духом, и у Оливии получалось оставаться безнаказанной. В отличие от Крисзенс с Ульрикой, к которым уже начали появляться претензии. Хоть девушки старались вести себя как можно тише в определенные моменты, всем становилось ясно, в каких отношениях они находятся. Слишком долго постившаяся, Ульрика не собиралась смирять свою плоть и как только предоставлялась возможность, старалась утащить Крисзенс куда подальше. Остальные им не завидовали, молча восхищаясь их храбростью — и осторожно посматривали друг на друга, надеясь когда-нибудь сделать то же самое. Но нашёлся один человек, который на не самые невинные радости девушек глядел с величайшим неодобрением. Молчаливый Петер, чьи взгляды были красноречивее слов, сразу не понравился всем девушкам — Кристина не удержалась, чтобы не рассказать подругам о словно нечаянно подсмотренной сцене, но из того, с какой горячностью Кристина облачала в слова увиденное, всем стало ясно — она ревнует. Однако к большому удивлению Кристины, Тильду никто не стал осуждать. Только Паулина положила рассерженной девушке на плечо маленькую руку: — Может, тебе этот Петер и противен, но мне кажется, он мог быть нам полезен. Кристина недоверчиво нахмурилась, но в этот момент Оливия указала на церковь — у входа в дом Господень Тильда что-то рассказывала внимательно слушавшему Петеру. Но Кристина даже в этом разговоре видела любовный подтекст, и никто не мог её убедить в обратном. Тильда и сама чувствовала, что, приходя к Петеру, поступает подло с подругами — и злобно-одинокий взгляд Кристины не давал ей покоя. Но у девушки не хватало духу устоять перед мрачными ласками Петера — Тильде всё ещё казалось, что в страшной деревне он будет её единственным защитником. Хотя порой, в моменты тесной близости, Тильда думала — всё могло бы лучше обернуться для них всех, если бы она до конца сохраняла инкогнито. Но что в их нынешнем положении было худо, Тильда понять не могла. Скорее, она держалась за Петера лишь потому, что никого в деревне больше не знала так близко. Но если бы если деревня оказалась ей чужой — было бы легче здесь находиться? Тильда этого не знала. И, чтобы лучше узнать вновь обретенных односельчан, в редкие промежутки между трапезами вместе с Кристиной ходила по деревне, желая узнать — так ли бывшие язычники нуждаются в просвещении, не успел ли религиозный опиум свести их с ума. Тильда всё никак не могла собраться с мыслями, чтобы проповедовать, и постоянное откладывание службы объясняла тем, что хороший пастор должен знать в лицо каждого прихожанина. Но в результате миссионерские прогулки только больше растравляли старые раны. Тильда помнила всех, кто хоть раз сделал ей дурное — и проходя мимо знакомых домов, шептала Кристине всё, что знала про этих людей. Все они пребывали в добром здравии — кроме родителей Тильды, про чью смерть она всё никак не решалась спросить Петера. Из парня каждое слово приходилось вытаскивать клещами — то ли он совсем одичал в одиночестве, то ли дал кому-то слово хранить секрет. Сельчане были разговорчивее — они, едва завидев приближающихся девушек, выносили им угощение и просили помолиться за них. Кристина тайком выливала дарованную настойку. Местные виноделы клали в неё что-то такое, отчего после нескольких рюмок Кристина чувствовала себя ожившим трупом, не способным говорить и двигаться. А сельчане пили сливовицу кувшинами, как воду, нисколько не меняясь в лице. И поэтому в каждом дружелюбном жесте сельчан Кристина видела настойчивую попытку её отравить. Тильда ни разу не пыталась разубедить в этом подругу — только кивала, когда Кристина признавалась в своих опасениях. Тильда не считала её страх беспочвенным, но саму девушку занимало другое. Тильду никто не узнавал, и девушка боялась, что это было подстроено, чтобы в один момент обвинить её во всех грехах. Кристина видела, что на душе подруги неспокойно, но этими мыслями Тильда ни с кем не собиралась делиться. Было в этом что-то неестественное — ведь видели, как наказывал Тильду отец, как выгонял из деревни, и даже знали, куда. Все видели испещренное мелкими шрамами лицо — и никто не желал признавать, что знает её. — Может они специально распорядились стереть всю память о тебе? — Спросила однажды Кристина, подозревавшая об истинной причине подавленности Тильды. Тильда ничего не ответила, пристально глядя на то, что творилось за плетнем, ограждавшим вросший в землю домишко. Там громко кричал ребёнок, и Кристина, не дождавшись ответа, приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть за забор. Во дворе растрёпанная молодая женщина стегала кнутом совсем несмышленого мальчика, который ещё и вины-то своей наверняка не осознавал. Мать била его с удовольствием, присущим жестокой натуре, и Кристина на мгновение зажмурилась, увидев, что худенькая спина с натянувшими кожу косточками исполосована в кровь. — Кажется, нам стоит вмешаться, — нахмурилась Тильда и толкнула калитку. Согласно словам старейшиными, монахиням разрешалось без спроса входить в любой дом. Женщина, увлечённая тем, как побольнее ударить ребёнка, и не заметила вошедших монахинь. Но когда тень от их высоких фигур заслонила свет солнца, застыла, не успев убрать с лица зверское выражение. Она оказалась совсем молоденькой, почти девочкой — и в ребёнке скорее всего видела свою последнюю куклу. Но Тильда, помнившая, как на её спину обрушивались такие же удары, сурово спросила, надвигаясь на женщину: — За что ты его бьёшь? Возмущенный ответ заставил её пошатнуться: — Он не может выучить "Отче наш"! Кристина нашла слова первой, с трудом придав дрожащему от негодования голосу учтивый тон: — А вы объясняли ему, зачем учить наизусть эту молитву? — Сколько ему лет? — Тильда не дала ответить женщине. Ребенок поднял на них большие темные глаза, решив, что это ангелы пришли его спасать — но у высоких женщин не было крыльев и золотых обручей над головами. Однако Кристина вовремя взглянула на малыша, чтобы увидеть в его глазах надежду. Но страх и непонимание совсем исказили круглое личико под мокрыми волосами. — Прежде чем заставлять его учить молитвы, вы научили его читать? — Покраснев, спросила Кристина, и, столкнувшись с растерянным взглядом женщины, закричала: — Нет, вы и сами грамоты не знаете, по роже видно! Так что же ты хотела от ребенка? Кроме как бить, ничего не умеешь — да знаешь, что таких, как ты, ещё в отрочестве убивать надо, чтобы другим жизнь не портили?! В дикой ярости Кристина вырвала кнут из рук женщины, принявшись остервенело топтать его, будто ядовитую змею. Тильда едва успела схватить подругу под руки и оттащить от по-звериному оскалившейся женщины, в чьем лице не было ничего человеческого. Ребёнок зарыдал от страха, глядя, как его мать неторопливо поднимает окровавленный кнут и бежит вслед за монахинями. После этого случая девушек — всех до единой — призвали на совет старейшин. Белобородые старцы по наущению обиженной женщины решили, что Кристина специально подняла руку на мать, и переубедить их оказалось маловозможно. Остальные так и не успели понять, за что провинились Тильда с Кристиной — алкоголь и пляски ещё не покидали мыслей девушек. Растерянные, они слушали попытки Тильды оправдаться, и не знали, кому верить — старейшины же глядели на них крайне недобро. — Но она била ребёнка, — в который раз пыталась Тильда обратить внимание старцев на возмутивший её душу случай. — Совсем маленького! Он и большинство человеческих слов не знает, зачем учить его молитвам? Надо подождать, пока он подрастёт и сам поймёт, нужна ему вера или нет. — Не нужна? — Один из стариков в превеликом удивлении поднял брови. — Но Бог один для всех! Разве в него можно не верить? — Представляете, можно, — раздражённо бросила Кристина сквозь зубы, на что Тильда смогла только хлопнуть её по руке и тихо произнести: — Вы же в Каменного Ганса верили? Такой же Бог был, и вы теперь его отрицаете? Так знайте — Бог, в которого вы верите, будет ещё кровожадней, чем наше прошлое божество. Она слишком поздно заметила, что допустила слово "наше", но старик крепко задумался над её словами — и теперь, погруженный в непосильные даже ему думы, не слышал, как ехидно обратился к Тильде его товарищ: — А вы-то, матушка, сами в Бога веруете? — Верую, — Тильда не повела бровью, произнося спасительную ложь. — Приходите сегодня в кабак, сами уверуете, — встряхнула Ульрика ещё пьяной головой. — А почему же вы не будете проповедовать в церкви, сестра Тильда? — Удивился третий старик. — Вы мне не поверите, но чтобы обратиться к Богу, необязательно строить церковь, — на этот раз и Тильда дёрнула губами, как готовая броситься собака. — Ульрика, а это была хорошая идея с местом для проповеди, — заметила Тильда, когда они выходили от старейшин, так и не получив ответа. — А то я всё откладывала и отмалчивалась. Но я всё равно не уверена, что они мне поверят и снесут эту церквушку, где кровь холодеет. — Если ты не уверишься в своих силах, то конечно, тебе никто не поверит, — Кристина кончиками пальцев коснулась её плеча. — Любой оратор должен быть уверен в своих силах. — А мы тоже будем проповедовать? — Испуганно спросила Крисзенс, имея под "мы" прячущихся за её спиной Ульрику и Паулину. — Или мы можем изображать проникнувшуюся толпу? — Только молча, это моё единственное условие, — потребовала Тильда, всматриваясь в смутный ещё силуэт кабачка, вокруг которого танцевали люди. — Ну да, ты думаешь, как будто мы так пропили себе мозги за это время, что и двух слов связать не можем, — пробормотала Оливия. Но она шла дальше всех и не осталась услышанной. — Одна радость от этого проповедования, — шепнула Крисзенс Ульрика, когда они подходили к кабаку, — нас хоть угощают бесплатно. Завсегдатаи встретили их удивлёнными, но радостными взглядами. Тильде с трудом удавалось сохранить невозмутимый вид, и, подойдя к стойке, она глухо потребовала: — Пива. На всех шестерых. Она всё ещё слишком волновалась и надеялась беспокойство потопить в алкоголе. Пиво оказалось горькое и кислое, но Тильда, увидев сморщившиеся лица подруг, опустилась за столик, где сидело больше всего людей — остальные предусмотрительно сели за соседние. И Тильда, оглядев нескольких недоумевающих мужчин в плоских шапочках, сходу обратилась к ним так громко, что почувствовала на себе множество взглядов: — Братья мои, вы столько лет прозябали во тьме язычества! Сам Господь послал нас к вам, и вы представить не можете, как нам было приятно увидеть построенную во славу Господа церковь! Напряжённые лица мужчин и растрепанных женщин немного смягчились, а в мутных от пива глазах появился интерес. — Но, дорогие мои сестры, — повернулась Тильда к женщинам, — вы ещё не подозреваете, что Господь вовсе не тот добрый чудотворец, каким вы его представляли! Скажите — кто-то из вас читал Библию? — Нам читал её Петер, — увидев, как остальные отрицательно качают головами, обмолвился седовласый мужчина. — Но мы не поняли ничего из того, что он прочитал, — осторожно прибавила женщина с закрученными в узлы косами. — Тарабарская грамота, написанная совсем не по-людски! — Стукнул кружкой в углу зала кто-то подвыпивший. «Хоть один здравомыслящий человек», — вздохнула нюхавшая пиво Кристина. Пробовать его она даже не пыталась — знала, что на самом деле там яд. — Так вот, мы пришли в вам для того, чтобы прояснить всё, что в Книге Книг показалось вам непонятным! — Тильда подскочила, отчего пиво в её кружке плеснуло, переливаясь через край. — Только почему же вы настроены проповедовать здесь? — Удивился познакомившийся с Ульрикой старик. Но Ульрика, сидевшая рядом, быстро усадила его на место и жестом приказала молчать. — Я надеялась, что есть хоть одно место на земле, где к Господу относятся разумно, — продолжала Тильда, чувствуя, как кровь начинает разгораться от волнения и вдохновения. — Но нет — только сегодня я видела женщину, которая кнутом била неразумное дитя, не способное в силу возраста выучить "Отче наш". Разве можно во имя Господа избивать детей? И ведь избивают, даже не такое делают — заставляют стоять в ледяной воде, долгие часы не смыкать глаз во время службы. Детей, которые не понимают надобность этого, и которым не могут толково объяснить, зачем это нужно! Да не нужно вообще — раскрою вам секрет. Скажите, если бы Бог действительно существовал, то допустил бы он те страдания, которые вы наблюдаете день ото дня? — Почти с отчаянием вскричала она, увидев в смуглых лицах непонимание. И, понизив голос, призналась: — А вот я и остальные сестры видели такие страсти, которые вам в самом страшном сне не увидятся. — Может, во сне не страшном, а странном, сестра Тильда? — Робко пискнула девушка с розой в волосах. — Там не странное, а страшное, именно страшное, — нагнулась к ней Тильда, угрожающе сверкая глазами. — Люди не могут ничего сделать без тычка со стороны священника. Просто забитые. Священник в свою очередь всё говорит так, как ему его начальники говорят. А тем вера не нужна. Им нужно стадо. И получается овца овцой. Или баран. Девушка в страхе отодвинулась вместе со стулом. Молодой мужчина рядом с ней нахмурился, нервно покусывая кончик трубки. И пока Тильда обдумывала следующие слова, спросил: — То есть верующие ничего не могут делать по собственному убеждению? — Да! — Крикнула Тильда. — Они считают, что так и надо. Что за них все и должны решать. А они слепо исполнять. Но это формально. А так, только дело дойдет до чего-то, то сразу оказывается, что дерьмо здесь — ты, а они все чистые и непорочные. У девушки с цветком дёрнулось лицо, а молодой человек с любопытством взглянул на монахиню, от которой подобных слов не ожидал. Кристина, сидевшая в темном углу, в восторге глядела на подругу — как часто ей не хватало сил сказать отцу и мачехе именно это! Но сказать это должен был хоть кто-то. — Вот вы мне может и не верите, а весь ужас в том, что это ещё и правда! Все эти святые отцы и их преданные прихожане —сумасшедшие, которые нормальных людей просто морально ломают на куски. — А разве верующие не должны быть терпимыми? — В недоумении почесал затылок старик, кого крик Тильды вытащил из пьяного оцепенения. — В том и беда, дедушка, что других, неверующих, людей они не то что не любят — на костре сжечь хотят! — Облокотилась Тильда на его столик и тут же выпрямилась, обращаясь к людям, которые никак не ожидали именно такой проповеди: — Таких "верующих" надо Библией по морде бить, чтобы заучили - люби людей! Люби людей, сука, и не мешай им жить так, как они хотят! А сам сиди в углу и читай молитвы, чтобы бог их по голове стукнул и мозги на место встали. Хотя мозги вправлять в первую очередь надо именно таким святошам! — А такие разве есть на свете? — Спросил старик у юноши, но так тихо, что Тильда не услышала предназначенного ей вопроса. – Я не против религий, нравится – верьте. — С жаром продолжала распалившаяся Тильда. — Но тихо. Не трогайте других! Не лезьте в их жизнь! Не учите их своей чуши! Не навязывайте детям! Сами решат — но тот ребёнок, которого во имя Господа били, уже никогда не поверит. Но нет — они же считают, что без веры в то, чего нет, прожить нельзя! — С возмущением плеснула руками Тильда. — Везде, куда ни плюнь, сразу все оскорбляются. И начинают талдычить свои "надо, нельзя". Тильда с упоением слушала свой голос — никогда ещё он не казался девушке столь мощным. Впервые себя она ощущала действительно сильной. А взгляды заинтересованных людей придавали Тильде воодушевления. — Любого, кого ни возьми, спроси — а ты ради своей веры на крест пойдешь? Да они же обделаются! И пошлют. А потом говорят, какие они правильные и хорошие. — Может, если религия — это так плохо и тяжело, есть смысл отменить её вовсе? — Вдруг осенило молодого человека с трубкой. — Не отменят. — Грустно поджала губы Тильда. — Тем, кто правит этим миром, выгодно, если в случае войны, беспорядка или возможности недовольства зомбированные люди идут не протестовать, а молиться. Это удобно. Подсказываем епископу — он говорит народу, народ послушными баранами идёт на бойню. Удобно. И это еще пропагандируют священники и миссионеры вроде нас. А попробуй вякни что-то против религии, так это посчитают за оскорбление верующих. В задний проход пусть себе свои оскорбления засунут и пошурудят, — с отвращением выплюнула Тильда последние слова. Люди затихли, обращая к ней пристальные взгляды. Никто в кабаке не скучал. — Знаете, — Тильда задумчиво протянула служанке опустевшую кружку, — религия ведь не только отбирает возможность любить тех, кто тебе нравится. Она забирает любовь к себе. Начиная от банального запрета на онанизм и доходя до полного уничижения личности. Женщина в красном платке укоризненно покачала головой. «Знаю, знаю, — подумала Тильда про её жест в этот момент, — онанизм грех едва ли не смертный». Но в лице не изменилась и продолжала: — Я таких видела. Это не люди. Это сломанные куклы, которые твердят заученный набор фраз - причем, у всех один и тот же. Они ничего не делают. Они лишены желания, воли. Затюканы донельзя. Особенно там, откуда я пришла. — Вы говорите страшные вещи, сестра Тильда, — перебила её женщина в платке, всё это время слушавшая монахиню с большим удивлением. — Если религия действительно есть то, чего не должно быть, что же нам делать? Вопрос был сложен — Кристина при взгляде на подругу сморщилась, понимая, что не находит ни одной путной мысли. Но Тильда не растерялась, поднимая полную кружку: — Надо, чтобы с самого детства людям рассказывали о тех ужасах, что породила религия. Об инквизиции, пытках... Чтобы рассказывали, сколько войн было из-за религии. Ввели штрафы для тех, кто забивает детям мозги этим. Тогда это было бы другое, нормальное поколение. — Но никто этого не делает, — развел руками парень с трубкой, похоже, охотник. — Я даже не знаю, что такое инквизиция. Тильда поперхнулась пивом: — Это называется, у нас цивилизация! Когда уже произойдёт переход от тёмного средневековья к торжеству науки... Она мрачно опустила вскинутую было руку. В один миг раздавленная дикостью односельчан, Тильда отвернулась. Но почти сразу впилась в людей горящими глазами: — Надеюсь, когда-нибудь исчезнут те, кто мешает этому. Я за свободу вероисповедания, но нельзя мешать людям своей верой и навязывать её другим! Это тормозит мир. — И учить детей читать вместо того, чтобы навязывать им молитвы, — поддержал её парень. Тильда отчего-то не могла его узнать, хотя видела его правильное красивое лицо под полями широкой шляпы. Похоже, он единственный действительно понимал, о чём говорит странная монахиня — но Тильде и одного разумного слушателя было достаточно, чтобы продолжить: — Вот вы не знаете, но в древности, когда викинги приплывали грабить поселения, первым делом шли в церковь. Потому что туда люди несли все. Причём, добровольно. А уж про Средние века и говорить нечего, — пренебрежительно взмахнула Тильда рукой, чувствуя, как спиртные пары приятно туманят голову. — Но кто этих святош переспорит! — Схватилась девушка за голову. — Они же не люди, а тупые животные с прыганьем вокруг "костров" и дурацкими ритуалами. Поэтому я всей душой за то, чтобы никто в Бога не верил — я только в монастыре это поняла. Ведь подумайте, атеисты — частный случай верующих. Мы верим в то, что Бога нет. Так почему мы не оскорбляемся? Что нас-то не защищают? Так, не выгодно же, опять-таки! Веруны же тупые и привыкшие слушаться. Стадо баранов. Бери и веди на убой. Удобно, что. Тильда со вздохом отпила, и обратила грустные глаза к парню, который спросил: — А как всё-таки добиться того, чтобы навсегда уничтожили память о Боге? — Насилием трудно этого добиться, все равно найдется те, кто решит убеждать в том, что и детей крестить надо, и на службе стоять, — задумалась Тильда. — Ещё и святых наклепают. Надо, чтобы люди сами признали глупость и ненужность религии. Она потянулась к кружке, и на дне её нашла нужные слова, которые и прокричала, обращаясь ко всем сразу: — Чтобы тянулись к науке и верили не в ад после смерти, а в то, что их атомы станут частью мира в процессе круговорота! В этот момент от резкого движения небрежно напяленный клобук слетел с её головы, но Тильда не заметила этого. Она чувствовала себя избранной, Мессией, который пришёл подарить людям новые идеалы. И, заворожённая звуком своего голоса, не увидела, как в трактир вошёл Петер в сопровождении двух старейшин и остановился у входа, вперив в возлюбленную до страшного неподвижный взгляд. Кристина сдержанно на него покосилась, надеясь, что Петер не заметит её — ведь парень, в обычное время просто недоброжелательный, сейчас имел вид почти угрожающий. И Кристина, напряглась, увидев, как Петер что-то говорит старейшинам. Она вся вытянулась, чтобы разобрать хоть слово — но увы, Петер стоял слишком далеко. — Вот что я вам скажу, — Тильда с грохотом обрушила пустую кружку на стойку, — сносите эту церковь к чертям. От неё один вред будет, поверьте. Сельчане с вопросом взглянули на неё — и Тильда вздохнула, боясь, что придётся повторять им всё заново. Она неправильная монахиня, ряженая — кто ей поверит? Но, ведомая ещё слабой надеждой, Тильда остановилась между столиков и произнесла: — Когда вы начнёте нести в церковь всё своё добро и жечь иноверцев на кострах — тогда и припомните мои слова. Она покачнулась — хмель только сейчас ударил в голову — но упасть не успела, подхваченная Кристиной. Но в трактире никто не смеялся. Остальные девушки поднялись с места, оставив на столе непочатые кружки, и, опустив головы, прошествовали к выходу. Старейшины посторонились, пропуская их — а монахини сделали вид, что никого не заметили. Только Кристина вздрогнула, когда ей в спину донеслись слова Петера: — Вы помните, это ведь та девушка, которую собирались принести в жертву на день летнего солнцестояния. И хотя Петер говорил о Тильде, Кристине стало страшно и холодно.