Ангелов нет, когда они нужны

***

— Кукла! Пустышка безмозглая! Монашенка! Крисзенс вздрогнула, но постаралась не оборачиваться — она всё ещё не могла привыкнуть к придиркам соседских детей. Ей шёл двенадцатый год, и девочка успела испытать на себе убийственное действие общественного мнения. По словам грубых, дурно шутящих ровесников Крисзенс узнала, что бабушка одевает её недостаточно откровенно — юбки всегда приходились ниже колен, рукава съезжали на пальцы, а блузки закрывали даже шею. А Крисзенс, давясь слезами, провожала бесконечно грустным взглядом пышные короткие юбочки и весёлые полосатые чулочки — одежду, такую красивую и так подходящую её возрасту. Но бабушка ненавидит рюшки и бантики. Только мрачные цвета и подметающие пол подолы способны вызвать у неё одобрение. О том, чтобы купить хоть что-то по своему желанию, Крисзенс и не заикалась — за это девочку наградили бы очередным злым взглядом и строгим выговором. Таким образом бабушка совсем маленькой девочки пыталась сберечь её целомудрие, не зная, что морально Крисзенс его лишилась — у немногих подруг она тайком читала романы, а то и вовсе вещи совершенно непристойные. Но поделиться новыми знаниями Крисзенс ни с кем не могла — бабушка, воспитывавшая её, редко спрашивала девочку хоть о чём-то. Но зато с удовольствием рассказывала о святых и их праведной жизни, относила в собор у дома самые лучшие сладости (иногда Крисзенс из вредности складывала в пакет засохшие пряники) — однако больше всего любила говорить единственной внучке о том, какая та дурочка, если природа лишила её вкуса в одежде. При том, что сама по многу месяцев не подстригала волосы Крисзенс, запрещая под любым предлогом распускать их. Покупала уродливые блузки и юбки, которые даже самая безвкусная натура постыдилась бы надеть. И с полным благодетельства лицом говорила, что Крисзенс обязана ей своим существованием. Портной в ателье украдкой смеряет девочку сочувствующим взглядом, пока отмеряет длину рукава — бабушка требует пошить Крисзенс платье к первому причастию. Из всех фасонов, предлагаемых портным, старая женщина выбирает самый безобразный, и Крисзенс с трудом сдерживает слёзы, пока портной обвивает ленту сантиметра вокруг её тоненькой талии. Крисзенс совсем худая — бабушка упорно считает, что только стройная женщина может называть себя красивой. У Крисзенс милое личико с узенькими глазами и немного длинным носом, который задорно торчит из по-детски пухлых щёк. Но у бабушки слишком строгие понятия о красоте, и оттого Крисзенс не слышит в свой адрес ничего, кроме жестокого "дурнушка". Старуха, которая и в молодости не могла похвастаться красотой, достойными восхищения считала только античные бюсты богинь, лишенных индивидуальности и выразительности. И конечно, и подумать не могла о том, чтобы единственное родное существо назвать хотя бы симпатичным. Вот и сейчас она, недовольно поджав губы, сидит на жёстком стуле, не сводя с Крисзенс сурового взгляда. Лишнее движение, косой взгляд — бабушка всё может истолковать неправильно, чтобы затем на радость себе обвинить Крисзенс во всех смертных грехах. Ведь это весело — наказывать ни в чём не повинную девочку, которая будет горько плакать, чтобы потом вымаливать прощение, потому что никого больше у Крисзенс нет на всём белом свете. Пока бабушка обсуждает с портным цену и срок работы — вещи скучные и непонятные — Крисзенс тайком, не поворачивая головы, направляет взгляд в сторону воскового манекена, облаченного в красное платье. Девочка обожает такие, но даже не может помыслить, как оно смотрелось бы на ней, привыкшей к мешкообразной одежде. Вызывающего, как сказала бы бабушка, темно-алого цвета, едва прикрывающее бёдра, с большим, открывающим все прелести вырезом и тоненькими бретельками, едва сдерживающими красное великолепие из блестящего атласа. Крисзенс со сладким замиранием пытается представить на себе эту красоту, но слишком поздно слышит крик бабушки: — И куда это ты смотришь, поганка?! Крисзенс едва успевает отвести взгляд, но поток упрёков не прекращается: — Ты хочешь это, красное? Так знай: такое носят только недостойные, грешные женщины! Буквально мгновение бабушка молчит, пытаясь подобрать достаточно приличный синоним слова "проститутка". И найдя его, радостно выкрикивает: — Крисзенс, ты же не хочешь выглядеть, как блудница вавилонская? И издевательски улыбается, как будто сказала что-то смешное. Портной, сам содержащий такую же старую мать, спешно задвигает манекен за коробки и обрезки ткани, но старуха продолжает выговаривать девочке за всего лишь один взгляд. Кудрявая малютка, устав бороться со слезами, горько рыдает, не понимая вины — и портной понимает, что ничем не может помочь.

***

Девушек снабдили всем необходимым для путешествия в этот же день. Строго рассчитав еду, милостиво даровали потрепанную Библию, кадильницу и горстку просфор — Ульрика едва сдерживалась, чтобы не трясти головой от возмущения. Остальные же стояли со скромно опущенными глазами, боясь случайным жестом или взглядом нечаянно высказать свою радость. Их не смущало отсутствие документов и хоть какого-то скарба — каждая верила, что как столько стены монастыря окажутся за спиной, все проблемы решатся в один миг. — Главное сейчас не дать им понять, что мы удаляемся слишком поспешно, — шепнула Тильда Кристине, которую, как самую эрудированную в области религии, назначили главной. Главенства своего Кристина стеснялась, понимая, что с таким характером предводителем ей не быть. Негласные вожаки в их компании уже означились — Тильда, Паулина и Ульрика. И если Тильда заработала такой авторитет исключительно несгибаемым характером и манерой словно вколачивать слова, как гвозди, то Ульрика и Паулина своей бесбашенной храбростью и некоторой распущенностью вызывали уважение у других, более робких. Это, конечно, заметили все в монастыре — но Ульрика и Паулина казались этим святошам грешниками, достойными костра. Прежде чем покинуть ненавистное место, они, встав ещё затемно, прилежно отстояли утреннюю службу, которую раньше никогда не посещали, пугаясь её длины. И теперь шатались от слабости — несколько недель держась почти только на хлебе и воде, брать силы девушки могли только из энтузиазма. — Ничего, дальше будет легче, — Оливия украдкой приобняла Крисзенс, которая так же незаметно пыталась на неё опереться. К тому, что Оливия постоянно посягает на чужое личное пространство, все привыкли — но что-то в этой молчаливой красавице всё же было не то, хотя Оливия ещё ничего не успела о себе рассказать. Не имея большого опыта в знакомствах, девушки и друг друга смущались узнать поближе. Но надеялись, что в этом им поможет путешествие. Однако одну лишь Тильду предстоящее нисколько не радовало — она даже не пыталась скрывать подавленности, а на робкие участливые вопросы только отмахивалась. Все догадывались, что о родной деревне у Тильды не осталось приятных воспоминаний, но оставлять её в покое не считали нужным — до того всех пугал мрачный вид девушки. И Кристина, больше всех доверявшая Тильде, поспешила её утешить: — Если ты боишься, что они тебя узнают за клобуком, то этого не случится, — прошептала она, когда девушки под предводительством монахини с ключами пришли на лестницу, где впервые встретили Ульрику. «Те, кому нужно, узнают», — в этом Тильда твёрдо уверилась, но решила молчать, чтобы не оскорблять девушку, почти любимую. На лестничной площадке оказались решетчатые ворота, запертые на массивный замок — их девушки отчего-то не замечали. А за ними расстилался мир, в который они так давно стремились. Пока монахиня гремела ключами, девушки, как заворожённые, глядели на простиравшиеся за мрачными стенами зелёные поля и небеса, потрясавшие своим светом — не те клочки света, еле видные из окон кельи. — Только учтите, — предупредила их женщина, — монастырь стоит на холме, и вы не посмеете отклониться ни на градус от установленного маршрута. — В миру мать Успение работала учителем географии и прошлое не собиралось выветриваться из её речи. — Господь следит за вами,— напомнила она на всякий случай. И прежде чем отпустить девушек распространять Божьи заповеди, три раза перекрестила каждую. Те едва скрывали раздражение, но Оливия как-то странно обводила их взглядом — словно хотела вставить своё замечание на этот счёт. Но только когда они спускались с холма, провожаемые взглядом матери Успение, Оливия всё же решилась сказать: — Когда мать выходила из дома и там никого не оставалось, она всегда крестила дверь. До этого она ничего не говорила о своём прошлом. И потому некоторое время девушки шли молча, пачкая сандалии в размокшей после дождя земле. «Интересно, у нас всех были такие сумасшедшие родители?» — Задумалась Кристина, но решила оставить этот вопрос на потом — раскисшая дорога являлась не самым подходящим местом для откровенности. Сама девушка сейчас и думать не очень-то могла, не то что бы идти — но вбитая с детства христианская смиренность не давала опуститься на траву прямо здесь и признаться, что она слишком устала. Едва передвигая ноги, Кристина шла в самом конце и не слышала, что в этот момент говорили остальные. — Знаете, а я ведь снова чувствую себя свободной, — негромко произнесла Паулина, высматривая беззаботно щебечущих птиц в верхушках деревьев. — Даже несмотря на то, что за нами сейчас следят в подзорную трубу? — Ульрика с трудом нашла силы на улыбку, и Оливия, молча наблюдавшая за ней, не могла не заметить, что это приятное выражение идёт Ульрике гораздо больше, хоть и лицо её теперь до самых глаз скрывал безобразный чёрный клобук, похожий на коробку. Перед важной миссией ей выдали этот головной убор и насильно состригли волосы, что Ульрику почему-то нисколько не огорчило. Оставаясь в келье одна, она в припрятанное зеркало любовалась коротким чёрным ежом, научившись находить отраду где бы то ни было. А теперь с удовольствием несла клобук в руках, наслаждаясь тем, как холодный ещё ветер ерошит короткие волосы. — Вам не жарко в этих платках? — С возмущенным удивлением вопросила Ульрика остальных, когда солнце, судя по усиливающемуся жару, приближалось к зениту. — Жарко. — Так же мрачно призналась Тильда и с подавленным видом сняла надоевшее покрывало. — Головой нормально не пошевелить, — тяжело вздохнула Крисзенс, обмахиваясь сорванной веткой. — А оттуда увидят, если я сниму клобук? — Словно очнулась Кристина и медленно, словно с опаской, стащила покрывавшую волосы ткань. Оказалось, что среди всех шестерых нет ни одной светловолосой или рыжей — только блестящие волосы Паулины отливали медью. — Я надеюсь, они не настолько зоркие, — Паулина во главе с остальными, удивлёнными такой храбростью, тут же оборотилась — и Кристина покраснела, торопливо приглаживая растрёпанные волосы цвета воробьиных перьев. — Такие грязные, — вздохнула она, в очередной раз проводя по вихрам ладонью. — Сколько времени мы не умывались? — Месяц, — буркнула Ульрика. — Эти святоши считают, что держать в чистоте свою душу есть никогда не прикасаться к мылу и зубной щётке. А мне кажется, что Христу было бы наверняка неприятно, если его так называемые невесты приходили к нему чумазые и воняющие, как свиньи. — Я бы попросила тебя не оскорблять свиней, — вмешалась Тильда, понимая, что этими словами сдаёт себя с потрохами. — Это очень чистоплотные животные. «Деревенщина», — Ульрике хватило такта, чтобы не произнести это вслух. Разговор грозил стать неприятным, если бы не Паулина, заметившая между деревьями блеск воды: — Смотрите-ка, речка! Думаю, никто не будет против искупаться. — Хоть что-то в этом путешествии будет приятным, — Крисзенс первой побежала к реке, на ходу разоблачаясь. От неё, плаксивой и забитой, никто не ожидал подобной раскованности — и потому остальные смело стягивали балахоны, ещё не дойдя до реки. На самом деле это оказался петляющий ручеёк с прозрачной водой ржавого цвета. Но никого это не остановило — в монастыре девушки видели только святую воду. Однако если Крисзенс, Паула, Ульрика и даже робкая Кристина лезли в холодную воду с тем энтузиазмом, с каким делали всё, то Тильда и Оливия остались на берегу, грустно и мрачно наблюдая за ними. Как тёмные тени духов-лесовиков, они стояли между кривых столиков, как будто чего-то ждали. — А что вы не купаетесь? — Крикнула Ульрика, поднимая со дна глину и водоросли. — Я безобразная, — Тильда уткнулась в снятый клобук. У неё оказался высокий лоб под растрепанными прядками криво остриженной чёлки, чёрной, как смоль. — Да кому это сейчас важно! Хоть раз порадуйся вместе с нами! — Позвала Паулина, хлопая по расходившейся кругами воде. — А мне нельзя снимать. — Коротко отозвалась Оливия. — У меня будет солнечный удар. — Здесь тень! — Крикнула Крисзенс, чьи короткие волосы завились от воды ещё сильнее. — Ничего с тобой не будет, давай к нам! Оливия колебалась недолго и вскоре подставила солнцу бритую голову, на которую все беззастенчиво уставились — но Оливия привыкла к таким взглядам, потому что давно забыла, как выглядела с волосами. Длинные локоны, как считала девушка, скрадывали бы впечатление от её классической красоты. А сейчас, впервые видя подруг без клобуков и балахонов, рассмотрела красоту остальных. Каждая оказалась хороша, но по-своему — даже угловатая худенькая Кристина, похожая на мальчика-подростка. Недостатки выгодно сочетались с приятными чертами, и даже маленькие глаза Крисзенс не портили впечатления от её доброго и милого лица. И только Тильда, оказавшаяся по-мужски широкоплечей, упрямо продолжала хмуриться. Но как она не старалась уходить глубже под воду, Кристина неуклюже подплыла к ней, и Тильда заметила её в ужасе расширившиеся глаза. — Кто тебя так... — Просипела она, осторожно проводя шрама на плече. У Тильды было много шрамов — на плечах и лопатках, как будто её били просоленной розгой. Только она могла оставлять такие страшные рубленые следы. И от этого прикосновения шрамы все заныли, как только что нанесенные. — Сейчас не время об этом говорить, — мрачно вывернулась Тильда. — Будет время для откровений, расскажу. Весёлый визг плескающихся девушек на мгновение обеим показался отвратительным. Но Кристина отчего-то осталась рядом, и подслеповатые глаза — очки она оставила на берегу — пытливо рассматривали Тильду с выражением сочувствующим и испуганным. Тильда, не умевшая строить подобные гримасы, неприязненно покосилась на подвижную рожицу Кристины. Без очков та казалась ещё дурнее, чем обычно, но Тильду это не отвращало. С ней никогда не водили дружбу, и в монастыре Тильду испугала симпатия девушек, которую можно было посчитать почти навязчивой. Она всегда сторонилась и боялась больших компаний, и сейчас единственным человеком, достойным доверия, считала Кристину — такую же зашуганную и нелюдимую, какой Тильда была в глубине души. Но ей нравились и все другие — чего раньше никогда не было. И сейчас Тильда ловила себя на том, что с любопытством и странным восхищением не может отвести глаз от белых тел подруг, казавшихся золотыми под толщей воды. Она не была смущена их компанией, помня, как так же плавала вместе с деревенскими ребятишками. Но если тогда, в детстве, Тильда старалась скрыться в камышах или уйти на глубину, то теперь совершенно не страшилась окружавших её девушек. Они брызгались, визжали и смеялись, как будто в их жизни не было ни монастыря, ни тяжёлого детства — и если бы не их стриженые головы, Тильда спокойно участвовала в этом мирном веселье. — Я наконец-то чувствую себя не душевно расшатанной, — с облегчением вздохнула Оливия, последней выбравшись на берег. Остальные расстелили на траве балахоны и щурились на солнце, не боясь диких зверей и случайных прохожих. Солнце грело вовсю, быстро высушивая бледные тела и мокрые волосы. Кристина невольно жалась к Тильде и жмурилась, пока та водила по растрепанным мягким волосам, не совсем понимая, зачем это делает и приятно ли это Кристине. И в это же время замечала, как Оливия, уместившись на одном балахоне с Паулиной, осторожно гладит круглые щёки низенькой девушки. Да, Тильде правильно показалось, что бритоголовая молчунья не совсем в порядке, но сейчас все чувствовали себя слишком хорошо, чтобы заостряться ещё и на чужих ощущениях. — Да, если бы не голод, то я была бы рада свежему воздуху, — грустно пробубнила Кристина в плечо Тильде. Узенькая рука с длинными пальцами опустилась во впадину между выступающими тазовыми косточками. И от этого зрелища Тильде стало почти дурно. Она вспомнила выданную еду — вяленую рыбу, каравай чёрного хлеба, похожего на камень и несколько выращенных собственными усилиями редисок. Когда-то одной Тильде этого показалось бы мало, но скудную еду предстояло разделить на шестерых. — Зря ты сейчас напомнила о еде, — нахмурилась Оливия, тут же отворачиваясь от Паулы. — Я не видела мяса двенадцать лет. «Теперь ясно, отчего она столь странная», — догадалась Тильда, которую постная пища, должная возвысить дух, только подкосила. Пока проголодавшиеся девушки возились с дорожным мешком, Тильда взглянула в оставшийся за спиной лес. Если постараться, то там можно было найти птиц, пригодных для еды — а как их готовить, Тильда знала и не беспокоилась. Очень часто ей доводилось убегать из дому и бродить под сенью леса несколько дней. И потому она незаметно набросила балахон, и пока остальные мечтали о еде, перешла ручей и оказалась в лесу. Тильда не могла назвать себя достаточно быстрой и ловкой, чтобы ловить животных голыми руками, но зато умела даже по шуршащим листьям подбираться бесшумно. Теперь же у неё под ногами была лучшая опора — мягкая земля, кое-где проросшая тоненькими былинками. Осталось только уйти подальше с тропинки, в самую чащу — там, возможно, и бродил их будущий обед. Чем дальше в лес она уходила, тем больше раздавалось вокруг разных птичьих голосов — только их обладатели были невидимы. Тильда пришла в лес, когда только начались все брачные игры, и в глубине чащи воздух трепетал от разноголосого гомона. Все призывали своих возлюбленных на разные лады, даже самые неприятные, и только одна птица мрачно ходила по траве, не участвуя в том, что происходило наверху. Пёстрая птица, больше вороны и меньше курицы — возможно, куропатка — волочила по земле сломанную ножку, нелепо подпрыгивая на другой. Видно, неудачливый охотник покалечил её, но не убил, и птица осталась жить, не совсем радуясь этому. Что же, для Тильды и её подруг куропатка могла оказаться неплохим обедом — хоть и была раза в два меньше домашней курицы. И, надеясь, что у птицы сломаны ещё и крылья, Тильда впервые в жизни искренне взмолилась всем высшим силам. И когда куропатка затрепетала в душащих руках, поражая своей силой и теплом, Тильда наконец-то почувствовала себя счастливой. А наслаждение, испытанное при звуке хрустнувших позвонков свёрнутой шеи, и вовсе нельзя было сравнить ни с чем. Некоторое время Тильда любовалась последними мгновениями жизни птицы, и наблюдая, как мутнеют круглые чёрные глаза, не услышала испуганный крик подбегающей Кристины: — Тильда, где ты? Ау, ау! Но Тильда подскочила на звук сломанных веток и хлопающих листьев — Кристина явно всю жизнь прожила в городе. — Где ты была? — Тяжело дыша, она сгорбилась, упирая руки в полусогнутые колени. — Мы тебя потеряли! — Прибавила Кристина почти возмущённо. Тильда не успела ответить, как глаза Кристины в ужасе расширились, в сама она уставилась на зверски умерщвленную птицу. — Это ты её убила? — Просипела она, лишившись голоса. — Ну да, — для Тильды, часто проделывавшей подобное, замешательство Кристины казалось из ряда вон выходящим, чему она не удивлялась. — Рыба, которую мы ели, не в сушёном же виде к столу приходила. Или ты только сейчас поняла, что надо убить, дабы употребить в пищу что угодно? — Тильда чуть улыбнулась, насмешённая столь трепетным отношением к природе. Но тонкие волосы на темени Кристины встали дыбом: — То есть ты хочешь сказать, что это всё вокруг нас — живое? И дрожащей рукой показала на деревья, где вовсю заливались птицы. — Конечно. Только может быть этот камень мёртв, — Подняла Тильда окровавленный камень, которым добивала птицу. — А так даже вода живая, ты не знала? Мы же кипятим её, прежде чем пить. Для Кристины это звучало неслыханным доселе откровением. Как поражённая молнией, она застыла, в немом удивлении рассматривая окружающее — как ребёнок, попавший в незнакомую обстановку. — Однако нам негоже рассиживаться, — поторопила её Тильда, поднимая куропатку, — иначе наш обед протухнет, а нас с тобой уже обыскались. — Эти благодетели дали нам спички, — заявила Паулина, увидев выходящих из леса Кристину и Тильду. — Отлично, будет чем разжечь костёр, — улыбнулась Диана-охотница. — Правда, у меня ощущение, что тут я одна умею это делать. — Ты принесла нам птицу? — Подскочила к Тильде Крисзенс. — Мы наконец-то поедим что-то лучше, чем рыба! — Тогда соберите камней и сухих палок, — распорядилась Тильда. — А ты, — обратилась она к Кристине, — помоги её ощипать. Кристина со страхом прикоснулась к мягким перьям ещё тёплой куропатки. Серые, чёрные, коричневые, они образовывали приятный странный узор, и Кристине было жаль лишать птицу её похоронного наряда. Но она терпеливо, не поднимая глаз, вырвала первое пёрышко — оно держалось на удивление крепко. — Тебе хватит этого? — Неуверенно спросила Крисзенс, вернувшись с охапкой хвороста. — Пожалуй, — Тильда оторвалась от раскладывания камней аккуратным кругом и добавила: — Это чтобы огонь не убежал. Крисзенс кивнула, присаживаясь рядом —она умела подолгу наблюдать за однообразными занятиями. — Ты говорила, что тебе нужны спички. — Подскочила к ней Паулина. — Держи. — Хоть что-то полезное сделали для нас, — усмехнулась Крисзенс.— Действительно благодетели. К ним подошла Оливия с несколькими сухими веточками и молча села рядом, наблюдая за делом, которое казалось ей очень сложным и непонятным. — А как же ты жила без мяса двенадцать лет? — Спросила её Паулина, продолжая оборванный поиском Тильды разговор. Оливия отодвинулась, подтягивая колени к подбородку — оказываться в центре внимания она терпеть не могла — и пробубнила с таким видом, как будто говорила что-то незначащее: — Мамаша решила, что это очень хорошо — питаться исключительно растениями. А мясо, мол, вредное. И поди переубеди её в этом. Хотя меня это не так уж волновало. Но ладно если бы она заставила меня отказаться только от мяса — с тех пор я не видела ни конфет, ни булочек, даже забыла, какие на вкус сыр и молоко. — И всё это наверняка подкреплялось разговорами о Боженьке, — сморщилась Кристина, подходя к костру с наполовину ощипанной куропаткой, — слишком знакомая история. — А с тобой что было? — Тихо спросила Паулина. — Мой пьяница-папаша после смерти мамы нашёл себе такую же христанутую, — мрачно рассказала Кристина, — а она, как настоящая мачеха, решила, что очень здорово будет надо мной измываваться. Она не давала мне есть, говоря, что это пост, который очистит мою душу. Хотя что там было чистить, в пять лет... Крисзенс с ужасом покачала головой. — А ты-то сама как с нами оказалась? — Пододвинулась к ней Тильда после очередной попытки нанизать куропатку на веточку. Крисзенс сморщилась, будто проглотила что-то противное: — Бабка заглянула мне в сумку, когда я отправилась погулять — на самом деле мой первый возлюбленный пригласил меня на вечер с продолжением, и я не хотела ударить в грязь лицом. И она нашла презервативы — хоть я и припрятала их. И догадалась вдобавок, что под обычной одеждой у меня короткое вечернее платье, ужасно распутное на её взгляд. — Твоя бабушка была из тех, кто женщину в короткой юбке называет проституткой? — Предположила Паулина. — Угу. — Крисзенс говорила с отвращением, поклявшись себе никогда больше не вспоминать эту историю. — Как понимаете, что представляет из себя занятие любовью, я так и не узнала. Но бабушка говорила, что это смертельный грех. — И не грех, а очень приятная вещь, — поправила её Ульрика. — Правда, если верить моим родителям, я была ужасная грешница, — она чиркнула спичкой, бросая в костёр загоревшуюся деревяшку. — Занималась этим, пока репутацию шлюхи не заслужила. Тогда родители и обеспокоились. Они хотели целомудренную девочку с изысканными интересами, а получили совершенно обратное. Но они и так меня не понимали никогда, старые святоши. Опера, клавесин — в гробу я всё это видела. Занималась чем хотела, и может быть, поступала гадко, не оправдывая вложенных в меня надежд, но мне было гораздо приятнее горланить непристойные песни в прокуренных кабаках, чем делать то, что было интересно моим родителям. Они думали, что монастырь меня образумит и отучит потакать своим желаниям, ха-ха. Только хотелось бы мне верить, что я больше никогда их не увижу. — Но у тебя была бурная земная жизнь, — с завистью вздохнула Оливия. — А я из людей видела только мать и учителей, которые на дом приходили. Я даже предположить не могу, что это — дружба, посиделки такие, как ты описывала, да даже прогулки. Мне из дома собственное тело запрещать выходило — где я из овощей силу возьму, чтобы не то что ходить, думать! Вот вы все удивляетесь на мою голову — у меня они как выпали в десять лет после болезни, когда я год пластом лежала, так и не вырастут больше никогда! — Так разве в волосах счастье? — Паулина осторожно погладила её по плечу. — Зато ты очень красивая. Красивее, чем все мы. — Спасибо, — злая складка между густых бровей Оливии разгладилась. — Но моя мать считала, что раз лысая, значит, уродина, каких свет не видывал. И честила она меня так целыми днями, как только не уставала. Я с ней смысла ссориться не видела — уходить мне было некуда, даже комнаты своей не было. И разумеется, хотела я того или нет, матушка всё обо мне знала, даже если я с ней не говорила почти. И то, что мужчины у меня ничего, кроме отвращения, не вызывают, тоже. А она всё надеялась, что я выйду замуж и избавлю её от своего присутствия, а то, мол, я была крестом, который она на Голгофу тащила. А говорила: "померла бы ты во младенчестве, так и не пришлось бы мне грехи искупать". Остальные слушали её, в ужасе открыв глаза и рты — что-то похожее хоть раз в жизни слышала каждая. А Оливия, разошедшись, продолжала: — Вот она и пообещала меня в монастырь отправить, чтобы всю дурь из меня молитвой да постом выбить. Обещала жениха найти, если от своих взглядов откажусь — но меня переубедить невозможно. А с мужчинами ничего не поменялось — только вы мне и нравитесь. — В том смысле, что ты была бы готова любить нас, как мужчин? — Робко приподняла брови Кристина. — Я была бы готова полюбить вас как женщин. — Честно призналась Оливия, и лицо её словно осветилось. — Как подруг. Паулина с надеждой и радостью взглянула на неё, незаметно придвигаясь ближе. За время знакомства она заработала репутацию человека, который всем нравится одинаково сильно — до того Паулина оказалась доброй и приятной девушкой, в отличие от напряжённых и озлобленных остальных. Все задавались вопросом, как этот принявший человеческое воплощение солнечный луч оказался в столь мрачном месте, но Паулина впервые не хотела говорить. Может быть, она рассказала бы свою историю, но потом. Тильда молчала тоже — она следила за румянящейся тушкой, аромат от которой шёл столь обольстительный, что нос или палец так и норовили сунуться в костёр. Но Тильда, не впервые жарившая диких птиц, знала — до обеда есть ещё время поговорить. — Я вот думаю, — глухо произнесла она, не отводя от огня прищуренных глаз, — есть ли нам смысл идти в ту деревню? Или же лучше прямо сейчас пойти в другой город и там затеряться? Что мы будем делать в деревне, если проповедовать никто из нас не умеет? Кристина оглянулась — туда, где из-за холма поднимался дымок. — Далеко мы не уйдём, — печально возразила она, — еда рассчитана, а выживать на лоне природы только ты и умеешь. — Да и куда нам идти, — пробурчала Ульрика. — Ни паспортов, ни одежды нормальной. Мы такие никому не понадобимся, если только в публичном доме есть извращенцы, у которых на монашескую одежду встаёт. Кристина слегка дёрнулась, всё ещё не в силах привыкнуть к вырывающимся из уст Ульрики скабрезностям. — Да и где город, мы не знаем. Куда взгляд ни кинь, лес да поля, — вздохнула Паулина. — И разбойники, — сделала страшные глаза Крисзенс. — А в том селении, куда нам нужно, мы не сможем потеряться. — Грустно подытожила Оливия. — Разве остаётся только проповедовать, а потом возвращаться в монастырь? — В страхе взвизгнула Ульрика, но Крисзенс осторожно коснулась её плеча: — Что-нибудь мы да придумаем. Нельзя быть так, чтобы мы вернулись. Ведь можно придти хоть и к родителям, даже если они давно нас похоронили. — Поджарился ваш обед, — провозгласила Тильда, снимая с прута оранжевую птичью тушку. Переживания подруг нисколько её не волновали — Тильда всю жизнь могла найти выход из другой ситуации, а в том, чтобы найти дорогу в городу, для неё не было ничего сложного. Часто случалось, что ей приходилось многие мили проходить пешком, без еды и воды — но в одиночестве Тильда всегда чувствовала себя сильнее. Теперь же эти постоянные стычки, споры, пусть и не построенные на злости, выбивали у неё почву из-под ног. Никогда не принимавшая участия в подобном обсуждении чего-либо, Тильда и сейчас смогла выдавить только: — Делите, только чтобы по-честному. — А ты? — Заметила Кристина её подавленное настроение. Тильда замялась, не найдя подходящего оправдания — но когда растерзанная дичь дошла до неё, смущённо отломила себе кусок. Мясо оказалось жёстким и пресным, что не помешало Ульрике произвести с полным довольства лицом: — Это самое вкусное, что я ела за последний месяц. Оливия вдумчиво жевала, непривычная к столь жёсткой пище, и на вопросительный взгляд Паулы пробурчала: — Это совсем не похоже на растения. Кристина на мгновение подняла глаза на подруг, но тут же вернулась к мясу — тощие лопатки так яростно двигались под белой рясой, что девушку можно было бы принять за Голод, одного из всадников Апокалипсиса. Костёр догорал, ненужный в жаркий день, и пока остальные трапезничали, Тильда убрала всё, что могло бы напоминать в этом месте о людях — только вместо костра на зелёной траве зияло чёрное сожженное пятно. Последний раз обернувшись, Тильда постаралась навсегда запомнить этот ручеёк и трепещущий лес — и дождавшись, когда все доедят, потребовала выдвигаться в путь. Силуэт монастыря, далёкий, но страшный, по-прежнему не отводил глаз-окон от спин шестерых девушек. Остаток дня они провели в дороге, беззаботно щебеча, как прыгавшие по ветвям птицы — и лишь Тильда шла позади, едва находя силы прямо держать разрывавшуюся от дум голову. Её не покидали мысли о деревне, где её обязательно узнают и не дадут жить — кто поверит в выдуманную историю про булочную? А если в числе будущих прихожан окажется старый отец, который и спровадил её в монастырь? И когда они устроились на ночлег у подножия холма, между высокими травами, Тильда всё не могла перестать думать о человеке, чьи острые скулы и пронзительные мрачные глаза никак не покидали её мыслей. Он и был причиной всему — но главное, что его поступок позволил Тильде познакомиться с девушкой, которая мирно спала у неё под боком, истомившись за день. Невольно приобнимая Кристину, Тильда слушала трещащих в траве сверчков, и не изменилась в лице, когда на фоне синей ночной тишины раздался до жуткого громкий шёпот Ульрики, преисполненный возбуждения и радостного ожидания: — Ты, говоришь, не знала, что значит заниматься любовью? Я тебе покажу. Тильда закрыла глаза, как будто это происходило не с ней.