Сто двадцать один день

      «Ты — пидор», — эхом отзывается в голове у Чонгука, а перед глазами тьма застилает удивленное лицо Тэхена. Он что-то пытается сказать, но вырывается лишь глухой хрип. — Эй, Гукки, — шепот Чангюна пробирает до костей. — Почему не сказал, а?       Чонгук вырывается из хватки парня и выбегает из-за стола. Последнее, что он замечает — это лицо Тэхена, вытянувшееся от удивления, с застывшим немым вопросом. «Нет, нет, нет», — кричит Чонгук. «Только не Тэхен, пожалуйста…» — Чонгук! — Тэхен не успевает поймать друга, хватая лишь воздух, сжимая его в своей руке.       Ким поворачивает голову в сторону шайки, а Чангюн лишь пожимает плечами. Оставшиеся парни мерзко хихикают, словно стая гиен: их лица кажутся такими же тупыми и мерзкими, отвратительными и со звериным оскалом. Почти у всех, кроме того, что зовут Чимин. Этот стоит опустив голову и закусив губу. — Эй, — зовет Тэхен его. Пак поднимает взгляд и вопросительно смотрит. — Кто вы такие? — А ты кто такой? — не дает Чангюн ответить Чимину и присаживается напротив, где до этого сидел Чонгук. — Я Ким Тэхен, друг Чонгука, — раздраженно отвечает Тэ. — А вы кто? — Мы его школьные друзья, — морда напротив расплывается в мерзкой улыбке. — Друзья? — выгибает Тэ бровь. — Теперь у нас друзья так общаются? — Ну, ладно, не друзья, — насаживает на вилку помидор Черри Чангюн и отправляет его в рот. — Доброжелатели, которые хотели выбить голубую дурь из одноклассника. Он, знаешь ли, — парень указал вилкой на Чимина, — вот этого парнишку чуть в свой омут не затащил. Благо, Чиминни брательник мой, да я его честь в школе отмыть сумел. Да, Чимин?       Парень тупо кивает, поглядывая пустым взглядом на Тэхена. Тэ смотрит на этого парня с прищуром, понимая, что все совсем не так просто… — Ох, — театрально вытирая рот салфеткой, выдохнул Чангюн. — Спасибо за угощения нашему другу Чонгуку. И вам, господин Тэхен, тоже спасибо за компанию.       Парни ушли так же быстро, как и появились, оставив после себя огромную бурю эмоций, обуздать которую Тэхен не может. Голова идет кругом, мысли никак не могут собраться в кучу. Внезапно его кто-то похлопывает по плечу со спины; Тэхен испуганно поворачивается, а затем хмурится. — Чего тебе? — Тэхен звучит грозно, из-за чего Чимин чуть отступает назад, но тут же берет себя в руки и поднимает взгляд на Кима. — Это мой номер, — он протягивает клочок бумаги, на котором карандашом накаляканы цифры — номер телефона. — Пожалуйста, передайте его Чонгуку. Нам… — он закусывает губу и отводит взгляд, — нам нужно поговорить. — Поговорить? — Тэхен в таком шоке от происходящего, что даже не находит сил, чтобы засмеяться или разозлиться на него. — Ты… серьезно?       Чимин шумно выдыхает. Все это время его глаза воровато бегают туда-сюда, словно если он скажет что-то лишнее, ему конец; если он выдаст какую-то тайну, ему конец; если его брат заметит его с Чонгуком, конец второму. В глазах парня тревога и печаль, это вовсе не тот взгляд, который бывает у преданных или обманутых людей, скорее наоборот. Это взгляд того, кто провинился, того, кто во всем виноват. И Тэхен чувствует это… раскаяние. — Может, тогда расскажешь мне? — Чимин продолжал молчать, но услышав просьбу, испуганно посмотрел на Кима. — Нет… — прошептал он. — Я не могу… нет, я не могу…       Он пятился от Тэхена, словно у того на голове рога дьявола вылезли, а на лице пробился демонический оскал. Чимин быстро вертел головой, смотря прямо в глаза Тэхену. — Я не могу рассказать вам, Тэхен-ши. Не могу, простите… но я должен поговорить с Чонгуком. Умоляю…       Глаза парня наполнились слезами, но у Тэхена ни один мускул на лице не дрогнул. После того, как этот парень стоял и бездействовал, пока его брат черти что наговорил Чонгуку, он хочет поговорить? «Только через мой труп», — думает Тэхен и рвет листок бумаги прямо у него на глазах. Пак зажимает рот рукой и выбегает из ресторана.       Ким разворачивается обратно к столу, на котором уже давно заветрился чонгуков салат, остыло тэхеново мясо, а газировка давно стала безвкусной. Тэ взял в руку небольшой вкладыш с четырьмя фотографиями вряд, которые они сделали в одном из автоматов в океанариуме. И вот тогда они даже подумать не могли, как все обернется. «Гукки», — шепчет одними губами Тэхен и берет в руку мобильный телефон; так уж вышло, что нужный номер заполнил всю страницу исходящих.

***

      Выбегая из ресторана, Чонгук разорвал все то, что так старательно оберегал, то, что божился хранить и ни в коем случае не растерять. Но смотреть в эти испуганные глаза хена — нереально! В них читалось смятение, жалость, тревога, какой-то безумный коктейль из расстроенных чувств и разочарования.       Чон несется сломя голову в сторону метро в надежде, что задохнется. Его тело отвыкло от нагрузок, от тренировок. Оно привыкло за год находиться в амебном состоянии, разлагаться по кусочкам день ото дня, готовиться к смерти. Но за последние две с лишним недели он вновь почувствовал себя живым, нужным, счастливым. Он хотел просто дружбы, близких и доверительных отношений с Тэхеном. Хотел, чтобы все было так, как должно быть, как велит общество.       Даже после того как он осознал, что безвозвратно в него влюбился, он пообещал себе, что чувства эти изрубит на корню, изничтожит, затопчет и закопает. Никто и никогда не узнает об этой мерзкой и неправильной любви. Никто не сможет ему снова сделать больно.       Он бежит так быстро, что сердце вот-вот разорвет грудную клетку в щепки, оставив после себя зияющую дыру. Ноги заплетаются, путаются, а в глазах — мыло и мутная пелена. Слезы растекаются по щекам и градом скатываются вниз. Он смотрит на дисплей телефона, оступается и тут же падает, сбивая мужчину. — Простите! — извиняется Чонгук. — Под ноги смотреть надо! — орет мужик, потирая ушибленный зад. — Уткнутся в свои телефоны и ничего вокруг не видят.       Чонгук действительно ничего не видит. Ни этого орущего мужика, ни мелкие ссадины на ладонях, ни то, как его телефон выкатывается на проезжую часть, превращаясь в кучку железа под колесами проезжающей машины.       Подняться с колен — сложно физически и психологически. Хочется лечь прямо здесь, на разгоряченном сеульским солнцем асфальте, притвориться грязью и позволить людям себя растоптать. Втаптывать острыми каблуками и тяжелыми ботинками, разрешить им сделать то, что они обычно делают словами, взглядами. Руки, колени и сердце сгорает…       Двери родной квартиры закрываются за спиной, и Чонгук оседает на пол, зарываясь лицом в ладони. — А вот и мой красав… Гукки!!! — Хосок бросается к брату и хватает за руки. — Что произошло?!       Старший смотрит на исцарапанные подушечки ладоней. Чонгук вздрагивает, глотая слезы. — Тише-тише, малыш, что случилось? — он поднимает лицо брата в чашечке рук. — Зайчонок, посмотри на меня.       Лицо младшего кривится в искаженной болью гримасе. — Тэхен… он… — глотает слова Чонгук. — Он знает, он… Чимин и Чангюн… Сказал, что я… Ах, бра-а-ат!       Чонгук плачет в голос, разрывая сердце брата на кусочки. Он кричит, словно подстреленный зверь, которому оставили скудные минуты на существование. Боль, разрывающая Чонгука, разрывает и Хосока изнутри. — Тише, — старший гладит брата по голове и крепко прижимает к себе. — Хен, я люблю Тэхена… Я… Я не хотел, чтобы он знал, не хотел… Аааааа! — Все будет хорошо, зайчонок, не плачь. Все будет хорошо…       Он шепчет эти слова брату, он шепчет эти слова себе, потому что знает, как легко разбить сердце, как легко разрушить все. Flashback — Хен! — кричит из комнаты Чонгук. — Ты опять уходишь?       Хосок хихикает и прикладывает палец к губам, прося друга быть потише, когда тот заливисто смеется над его очередной шуткой. — Да, Гукки, а что такое?       Младший выползает, шаркая тапочками, из комнаты и обиженно смотрит на брата. — Я опять останусь дома один? — он дует обиженно губы и складывает руки на груди. — Ты уже не маленький, Гукки-я, — смеется друг. — Можешь и один дома посидеть. — Может, я хочу с вами, — щурится Чонгук, и Хосок смеется. — А вот для этого ты еще маленький, — он треплет брата по густым волосам. — Делай уроки, становись умнее. — Тебе тоже нужно делать уроки, — бубнит Чонгук. — Мне уже шестнадцать, я могу их и не делать, — Хосок показывает брату язык и хватает с вешалки ветровку. — Давай, мелкий, не дуйся! Я скоро вернусь.       Когда они садятся в отцовскую машину, Хосок смотрит на друга с долей восхищения: ему всего семнадцать, он учится во втором классе старшей школы — всего-то на год старше самого Чона, — лучший в учебе, подающий надежды в баскетболе, отличный сын, достойный своего отца. — Что, капитан Мин все еще в командировке? — хитро подмечает Хосок. На что друг зеркалит его хитрую улыбку и подмигивает. — Ага! Думаешь, взял бы я его тачку, будь отец в городе? — Юнги широко улыбается кошачьей улыбкой и, чуть высунув кончик языка, заводит двигатель старенькой Тойоты.       Они дружат с детства: их общение завязалось тогда, когда, еще лейтенант, Мин приехал в дом к Чонам. Их квартиру ограбили, а мужчина был вынужден взять малыша Юнги с собой на этот вызов. Тогда он хотел походить на отца: хмурил брови, вытягивал губы в тонкую линию и кивал в такт рассказу потерпевших, калякая что-то в своем маленьком блокноте.       Хосок и не заметил, как они оказались в его комнате и играли в какие-то нетронутые грабителями детские игрушки.       С тех пор они вместе преодолели младшую и среднюю школы. Пока Хосок ходил на хореографию, Юнги ждал его в зале репетиций, если у самого не было тренировок. А Чон с радостью ходил на соревнования старшего, чтобы поддержать придуманными им же кричалками. Их дружбу можно было назвать самой крепкой на свете, ведь она действительно была самой чистой и благородной. — Слушай, — тихо говорит Юнги, когда они сидят на капоте машины на окраине города. — А ты никогда не хотел бы пожить жизнью какого-то другого человека? — Что? — удивленно спрашивает Хосок, надкусывая зеленое яблоко. — Смотри, как много огней вокруг, — Юнги вытягивает руку в сторону ночного города, залитого светом фонарей и рекламных вывесок. — Там живут сотни тысяч людей, у каждого из них своя судьба и своя жизнь: у кого-то счастливая и богатая, у кого-то нищая и жалкая. Кто-то сейчас готовит ужин на троих, а кто-то готовится идти на свидание. Одни выбирают кроватку для своих детей, а другие — хоронят умершего ребенка… — Какой-то депрессивный разговор, — хмурится Хосок. — Что-то случилось?       Юнги поворачивается лицом к другу и грустно улыбается. В его глазах играют сотни разноцветных огоньков, в его грустных глазах нечитаемая печаль, неизвестная Хосоку тревога.       Если бы кто-то сказал Чону тогда бежать — он бы сбежал не задумываясь. Смотреть на такого вот старшего как-то странно и непривычно. Хосок привык видеть Юнги либо смеющимся до слез, либо серьезным до дрожи в коленях. Последнее рядом с младшим было крайне редко. С другом он всегда был приветлив и отзывчив; некоторые даже удивлялись, как это так Хосоку удается общаться с таким нелюдимым сыном копа. Но только Чону было известно, насколько Мин Юнги действительно прекрасен: в душе этого человека всегда найдется место для грустного друга, в расписании — время для страдающего от неразделенной любви не кровного брата, в комнате — место для скрытного парня, который расскажет о своем первом сексе с девчонкой. — Хен? — Хосок приподнимает удивленно бровь; Юнги тянет руку к лицу младшего и проводит кончиками пальцев по острой скуле. — Я влюблен в тебя, Хосок.       Сердце младшего пропускает удар, а зрачки расширяются до пугающих размеров, и только Юнги сидит все так же неподвижно, всматриваясь в карие глаза. Пронзительный взгляд старшего не позволяет отвернуться. — Что? Это шутка такая? — нервно смеется Хосок, чуть двигая головой, отрываясь от прикосновений Юнги. Но старший молчит и продолжает грустно улыбаться; от такого выражения лица становится больно, тяжело и невероятно… пусто. — Хен, скажи, что ты пошутил. Пожалуйста…       Мин качает отрицательно головой и, сложив руки в замок перед собой, разворачивается обратно к ночному городу. — Я влюблен в тебя, это правда, — голос старшего звучит до непривычного мягко, словно сладкий сироп растекается по коже Хосока. — Я понял это не сразу… Примерно во втором классе средней школы ко мне пришло понимание того, что нравишься мне ты не только как друг, но и как парень. Да, это звучит, наверно, странно, — Юнги перебирает пальцы и сверлит свои кеды глазами, боясь поднять взгляд на Хосока. — Но я честно пытался переубедить себя. Правда… Я бы вообще не хотел говорить об этом, не хотел рассказывать тебе, но… — Вот и не надо было… — вырывается из Хосока и он спрыгивает с капота. — Зачем ты мне все это рассказываешь?!       Юнги поворачивает голову в сторону растерянного Хосока и грустно улыбается.В его улыбке нет ничего злого, нет ни намека на попытки обидеть или хоть как-то задеть друга. — Зачем?! — с каждой секундой Чон злится все сильнее и сильнее, сжимая руки в кулаки. — Мы же были все время друзьями! Слышишь?!       Младший подскакивает к старшему и хватает того за грудки. Юнги лишь отворачивает молча лицо, не вправе и слова произнести. Хосок злится сильнее, встряхивая того, словно куклу. — Какого хрена, хен?! Зачем?! Почему просто нельзя было держать эту всю мерзость при себе? — Хосок чувствует, как перед глазами плывут черные пятна. — Любишь? Что? Не смеши меня! Мы с тобой почти с пеленок знакомы, у тебя поклонниц в школе больше, чем у меня! Твой отец — сотрудник полиции, строгий мужчина. Настоящий мужчина. Какого хрена, хен?       По щекам младшего поползли слезы, оставляя соленые дорожки. Его голос предательски дает петуха, когда он в очередной раз зовет старшего. Юнги касается ладонью мокрой щеки, и кожу тут же обжигает, а в горле неприятно першит; Хосок отбивает тыльной стороной ладони руку, и Мин растерянно смотрит на друга. — Не смей меня касаться, педик.       Хосок грубо стирает слезы с лица и, прихватив рюкзак с заднего сидения, уходит. Он бредет до проезжей части, молясь, что все это — один сплошной страшный сон. Сон, в котором его лучший друг, обожаемый и уважаемый хен — гей, — признается ему в любви. Сейчас он пройдет еще немного и проснется. Откроет глаза, соберется в школу, а у подъезда его встретит улыбающийся десневой улыбкой Юнги. Махнет рукой, подзывая скорее к себе, по-братски обнимет за плечо и начнет рассказывать очередную байку, услышанную от отца.       Но утром, открыв глаза и собравшись в школу, он не видит Юнги. Мин резко пропадает из его жизни, выпадает, словно не подходящая по размеру деталька конструктора, которую кто-то по хитрости хотел оставить. В школе они превращаются в незнакомцев, ведущую роль играет, конечно же, Хосок.       Одноклассники спрашивают, интересуются, отчего такая атмосфера между ними, а Чон только отмахивается, презрительно фыркая. Каждый раз, когда Юнги заглядывает в класс, Чон демонстративно отворачивается, заставляя сердце старшего сжиматься до пугающих размеров.       В очередной раз, когда Хосок смотрит в чат, где когда-то с Юнги они переписывались о ерунде и девочках, сейчас он видит только входящие. Содержание не меняется изо дня в день. «Прости», «Прости, Хосок», «Прости, давай поговорим», «Прости меня», «Давай встретимся сегодня в пять на нашем месте. Нам нужно поговорить». Последнее сообщение заставляет Хосока хмуриться, но он отправляет короткое «Ок».       На заброшенном пустыре, где высокая трава растет в половину их роста, они когда-то нашли небольшой островок с одиноким деревом. Тогда они были еще детьми, но шли годы и игры, в которые они играли возле него, менялись. Одно оставалось неизменным — дружба двух закадычных друзей.       По полю разносится глухой звук выстрела, затем еще один, затем более звонкий. «Как всегда, с третьего раза», — хмыкает Хосок, подходя ближе. Юнги, услышав шаги, оборачивается и снимает массивные очки с лица. — Привет, — улыбается Юнги, опуская руки с отцовским пистолетом. — Ты все же пришел… — Конечно, я же согласился, — Хо собирает руки на груди. — О чем ты хотел поговорить?       Мин грустно опускает взгляд и снова извиняется. — Помнишь, как ты первый раз выстрелил из пистолета? — хмыкает Юнги, освежая воспоминания. — Ты даже взвизгнул, когда почувствовал отдачу. — Потому что пистолеты — это не игрушки. — Но ты согласился, — поднимает на друга взгляд с прищуром Юнги и показывает черный пистолет. — И с тех пор мы иногда тут стреляем по баночкам. — До сих пор удивляет тот факт, что отец твой не заметил пропажу оружия. — Ну, пропало и пропало. Поискали какое-то время, потом списали, сделали замечание, пожурили и выдали новое. Отец на хорошем счету у коллег, так что с него не убудет.       Чон невольно улыбается, вспоминая те дни, когда они могли все свое свободное время проводить здесь, стреляя по банкам и бутылкам. Как они доставали пули через знакомого Юнги, о появлении которого он так и не рассказал. — Да… — говорит себе под нос Хосок. — Было здорово.       Юнги открывает «магазин» и проверяет пули, защелкивает его и вновь перезаряжает. — Прости меня, Хо, — виновато улыбается Юнги. — Я не должен был вываливать это на тебя вот так. Но дело в том, что мы уезжаем из Сеула.       Чон поднимает неверящий взгляд. Юнги все так же натянуто улыбается и копает белым носком конверсов землю. — Я хотел, чтобы ты знал о моих чувствах… Просто потому что держать их в себе у меня не было сил, — улыбка сходит с лица, Мин кусает нижнюю губу. — Ты сможешь меня простить? — Простить? — шепчет Хосок. — Простить? Ты признаешься мне, своему другу, почти брату, в том, что любишь! Не братской любовью, а вот этой… — слово горчит на языке, — гейской своей любовью.       Чона передергивает только от мысли, что его друг думал о нем в таком плане. Что он наверняка мечтал о нем, думал, представлял всякое. Что он видел его голым в раздевалке, смущенно улыбался, а сам все это время… — Я не хочу расставаться так, — глаза друга заблестели. — Пойми, ты — единственный в моей жизни человек, с которым я хотел бы провести остаток своего существования. Я знаю, что у такого как я нет будущего… Его просто не может быть. Ведь я люблю тебя той самой любовью, которую люди закапывают, закрывают под семью замками и никогда в жизни не открывают.       Младший молчит, стискивая зубы, играя желваками. Слушать неприятно, слышать до тошноты противно. — Позавчера я расстался со своим парнем, — Хосок смотрит на него, не веря своим ушам. — Не смотри так… Я хотел сделать хоть что-то, что поможет мне забыть тебя, убить в себе это жгущее все внутренности чувство. Хотел… Но не смог. И, знаешь, карма-таки меня наказала за этот грязный поступок, — Мин горько ухмыляется, протирая дуло пистолета рукавом длинной футболки. — Вчера он рассказал своему друг из нашей школы обо мне, пошли первые слухи, а сегодня мне в шкафчик посыпались угрозы. Завтра, думаю, меня откровенно начнут гнобить.       Мин поднимает глаза на друга, ища в них хоть капельку сожаления, хотя бы немного сочувствия, но сталкивается со стеной безразличия. Хосок окружил себя коконом из игл, не желая старшего подпускать ближе. «Парень…», — Хосок морщится, и Юнги грустно отворачивается в сторону поля, прицеливаясь. Выстрел, прямое попадание, и стеклянная бутылка разлетается вдребезги. — Давай просто останемся друзьями? — говорит Мин, не поворачиваясь к другу лицом. — Друзьями? Ты прикалываешься? — нервно смеется Хосок. — Давай ты заберешь свои слова назад и скажешь, что все это долбанная шутка? Сраный пранк, который зашел слишком далеко?       Юнги опускает голову и едва заметно качает. — Нет, Хо, мои чувства — это единственное, что по-настоящему реально, что существует в моей жизни. Все остальное — созданный вручную мир, который хотят видеть все, — старший поднимает голову и смотрит на друга, повернувшись вполоборота. — Ты — мой мир.       Хосок истерично смеется и начинает нервно ходить взад и вперед. — Ты, блять, прикалываешься, Юнги, — отбросив все нормы, говорит Хосок. — Какой, нахрен, мир?! Ты подросток, который спутал братскую любовь с хрен пойми чем. Какие еще чувства? Я всей этой гомосятины на дух не переношу, ты это знаешь! А теперь предлагаешь мне, забыть вот эту хуйню и принять тебя как друга? Ты, блять, серьезно? — он выплевывает слова, глядя в мокрые глаза Юнги. От них становится еще противнее, его тошнит. — Возьми слова назад, хен… Мин грустно улыбается, пиная пустые гильзы под ногами. — Сука, да и пошел ты!       Хосок разворачивается на пятках и стремительно уходит. В голове — злость, в крови — ярость и ненависть, в душе — пустота и разочарование. В воздухе — выстрел и глухой звук, падающего на холодную землю тела. Flashback end — Все будет хорошо, зайчонок, — Хосок прижимает брата к себе крепче трясущимися руками. — Тише… Тише…