Души твоей ветвистые пути

      Ночные кошмары… что они из себя представляют? Разорванные душевные переживания, забитые по углам грудной клетки, как можно дальше, чтобы никто не сумел дотянуться. Или же яркие образы, отпечатавшиеся подтекающими бликами из самого детства. Человеческие страхи, являющие себя во всей своей красе, отчего несчастный зритель мечется в мокрой постели, из последних сил вырываясь из пут дремы…       Для Микасы главным кошмаром оказывался тот, что приветствовал ее далеко не в сновидениях. Реальность может быть куда более пугающей, и за примерами далеко ходить не нужно. Гибель родителей следовала за ней по пятам. И после смерти Карлы картотека воспоминаний наполнилась очередным живописным «шедевром», время от времени посещающим ее во снах. Проснувшись на примятой подстилке в ангаре в окружении десятка таких же беженцев, покинувших родной город после падения стены «Мария», она вздохнула с облегчением на губах. Пока легкий сквозняк не лизнул по спине, вынудив обернуться.       Место рядом с ней опустело. Он исчез.       Быстро мазнув взглядом, Микаса приподнимается с подстилки, всматриваясь в темноту ангара в попытке уловить знакомую шевелюру. Армин лежал в метре от нее, подперев щеку потертой шляпой деда, покрытой множеством заплаток. Умиротворенная полуулыбка на его лице казалась громче любых слов. Будить его тогда было бы преступлением. Бесшумно подорвавшись на ноги, не забыв поправить свое платье, Микаса уже всматривалась в лунный свет, разливавшийся за щелкой деревянных ставней. Пока между ними не появился силуэт мужчины. Неспешной поступью неизвестный направился прямиком к ней, вызвав рефлекторный шаг назад. Однако секунды упорного всматривания в темноту позволили уловить очертания мирно посапывающего Эрена на его руках.       —Что вы делаете? — сорвался подступивший к горлу вопрос, когда небольшие ладони сжались в кулаки, затаившиеся за швами платья.       — Мальчишка вышел поглядеть на звезды и уснул, — опустившись у подстилки, сообщил некогда возглавлявший вылазки разведки Кис Шадис, лысина которого блеснула в лунном свете. Глубокие мешки, залегшие под глазами, отдавали более выраженным напряжением. А потухший взгляд, казалось, нес скорбь всего мира. И жизни в его глазах за время их обучения в Кадетском корпусе спустя пару лет уж точно не прибавилось. — Утром расспросишь его. А сейчас… — уложив Эрена ровно на том месте, где он засыпал несколько часов назад у нее под боком, добавил тот. — …позволь ему самому разобраться в собственных кошмарах.       Натянув прохудившееся покрывало на мечущегося во сне мальчика, Кис Шадис задержал взгляд на его сжатых веках. После чего мазнул по ее бледным рукам, с пристрастием осматривавшим Эрена. Излишним интересом к звездам младший Йегер ранее не отличался. Что и настораживало.       — Не волнуйся за него, — выдохнув, приглушенно проронил Кис Шадис, хрустнув изношенной коленной чашечкой во время подъема. После чего снова затих. Сурово поджатые губы пребывали в статике еще мгновение, после чего разомкнулись, когда он обернулся в сторону выхода, бросив напоследок. — Ведь он сын Гриши.       Разведчик исчез так же быстро, как и появился. А мечущийся во сне Эрен так и остался сопеть рядом с ней. Тогда Микаса пребывала в полной уверенности, что этого достаточно. Если они всегда будут вместе — все будет по плечу, и жизнь наполнится изобилием красок. Куда уж там.       Дети выросли. Интересы изменились. И если тогда наутро Эрен с искренностью в глазах не понимал, о чем она расспрашивала. То спустя годы в его взгляде можно уловить осознанную недомолвку. Когда произошел разлом между ними, медленно и незаметно переросший в целую пропасть недоверия?       Состояние дел усугубилось в последние месяцы. Эрен пропадал на тренировках, оттачивая навык использования брони. Пусть им удавалось видеться практически каждый день, чаще он пребывал в немой задумчивости, поедая обед в столовой. Первое время Микасе казалось, что и этого достаточно. И несмотря на молчаливость, она может выпустить мечущуюся внутри нее заботу о нем, протянув ту же корочку теплого хлеба. Или ненавязчиво поправив воротник сюртука. В конце концов, она рядом с ним, и в любой момент, когда ему будет нужно, протянет руку. Окажет содействие. Останется неизменным верным спутником. И все ради него.       «Все, чего я хочу, быть рядом с ним…»       Из раза в раз ни эти ли слова Микаса нашептывала Проведению, уткнувшись носом в теплый шарф, согревающий ее в самые трудные минуты? И судьба прислушивалась к ней, воссоединяя их неизменное трио. После его смерти в Тросте. После резни, учиненной женской особью в лесу гигантских деревьев. И даже после предательства Райнера и Бертольда, явивших свою суть прямо на ее глазах. Микаса ощущала груз собственной вины в каждом из этих инцидентов.       Не успела. Не настояла. Не уберегла…       …Не лишила жизни тогда, когда была возможность.       Алюминиевая ручка сгибается крючком, после чего тонет в овощной похлебке, скрежеща по дну. Непринужденные беседы в солдатской столовой для нее и вовсе стихают, переходя на полную беззвучность.       Действительно ли это все? Единственное желание, наполняющее ее изнутри — слепо следовать за ним тенью, не имея собственного выбора? Участь безвольного спутника...       — Ты сегодня бледнее обычного.       Теплая ладонь ложится на лоб, тараном затягивая обратно в реальность. Взгляд изумрудных глаз обращается к ней напрямую. Пусть Эрен и не прерывает свою трапезу, засовывая очередную порцию похлебки себе в рот. Изогнутая ложка в ее руке замирает на последней ноте, более не смешиваясь с какофонией звуков, наполнивших просторное помещение корпуса звяканьем посуды и аппетитным чавканьем.       — А щеки наоборот, немного румяные, — подхватывает сидящий напротив Армин, так же обративший внимание на ее непривычную меланхоличность.       Холодные кончики пальцев накрывают руку Эрена со всей мягкостью, на которую она способна в подобной ошарашенности. После чего убирают ее ото лба, поправляя челку. Мир вновь приобретает необходимую опору.       Ведь ему не все равно. Совсем не все равно.       — Я тренируюсь не больше обычного. Просто не выспалась.       Сухо, но вполне информативно. И, судя по легкому вздрагиванию уголков его губ, такой ответ Эрена вполне устраивает.       — Поездка в столицу не принесла ожидаемого? Одни лишь лица Ханджи и капитана Леви чего стоят…       От одного упоминания его имени в животе колыхнуло все внутренности. Дыхание чуть углубилось, вынудив пропустить часть наблюдения Конни, которыми он и решил поделиться с неизменной компанией. Секундное замешательство заедается ложкой подостывшей похлебки, которую Микаса из последних сил пытается пропихнуть в глотку, не подавая виду.       — Их вполне могла обеспокоить новость о вспышке бешенства в штабе, — пожимает плечами Армин, аккуратно обтирая уголки губ.       — Только разведка вошла в ранг всенародных любимцев на острове, и на тебе, — педантично помешивая сомнительную гущу на дне тарелки, делится Жан,  —…перспектива бесславной гибели в образе эдакого неразумного титана с человеческий рост. И все из-за одного кусачего животного.       — Люди и вправду могут заболеть бешенством? — интересуется Эрен, не забывая протянуть положенную ржаную булку, пока до нее не дотянулась Саша. Дружба дружбой, а обед по расписанию. И никак иначе.       Немного замешкавшись, Микаса забирает сдобу, после чего делает небольшой укус. Пусть и уже поостывшая, выпечка на удивление идет хорошо, запросто проходя через горло. И в этот раз она даже немного вкуснее обычного.       — … Если их укусило больное животное — запросто, — со знанием дела сообщает Конни. В последнее время серьезное выражение его лица становится куда привычнее характерной дурашливости. Однако о бешенстве житель деревеньки на окраине, не раз сталкивавшийся с одичалыми волками, знает не понаслышке. И не только он.       — Не только укусы, — подает голос Саша, продолжая с аппетитом наворачивать вареный картофель. — Один папин приятель занимался свежеванием туш. У него даже была своя лавка в городе. Довольно прибыльная, кстати. Однако постепенно его руки начали попросту отказывать. Они немели, не чувствовали боли, затем он и вовсе не мог управлять собственными пальцами. И эта хворь медленно поглощала все его тело, пока за пару месяцев он и вовсе не слег. Лекари ничего не могли сделать…       Застывшая над их столом тишина сопровождалась прикованными к Саше взглядами. Чавканье и скрежет поутихли.       — …Он вел себя странно, стал кричать без устали… срываться на других. Пленник собственного тела, которое более было ему неподвластно…       Потянувшись к стакану с водой, Микаса по наитию направляет взгляд перед собой, из-за плеча Армина улавливая знакомый притушенный взор, смотрящий из-за офицерского столика.       — …Вскоре его и вовсе охватило безумие. Пока в один день сердце попросту не остановилось.       Глаза тотчас упираются в тарелку Армина, рефлекторно заслоняясь пеленой ресниц. Вычурно сильно стукнувшая по грудине мышца, стремящаяся доказать, что она все еще жива, медленно возвращает привычный ритм. Однако поднять взгляд вновь Микаса не решается.       — Прелестная история, — поджав губы, криво усмехается Жан. — Я к животным больше и на метр не подойду.       — Побежишь за отрядом пешком? — парирует Эрен, едва сдерживая тень издевки. — Посмотрел бы я на эту картину.       — Лучше уж пешком, чем медленно чахнуть в собственном теле.       Преодолевая собственную нерасторопность, настигающую ее в самый неожиданный момент, Микаса вновь пускает взор на офицерский столик. Однако промах. Там, где ранее она выцепила облик Леви, в привычной манере удерживающего пальцами края чашки на уровне подбородка, лишь пустое сидение задвинутого стула.       И вновь Провидение идет ей на уступки. В который раз.

Часть III. Ночной кошмар

      Удерживая непослушный каштановый хвост в руках, Саша частенько любила почесать языками перед отбоем под скрип сдираемых колтунов, застревавших в деревянном гребне. Чаще всего от Микасы не требовалось особых усилий, являясь немым слушателем затяжных монологов «обо всем». Лишь время от времени выдавать краткую реплику, содержащую согласие или некий совет, расписанный не длиннее одного предложения. Однако сегодняшний вечер Саша решила посвятить обсуждению своего увольнения недельной давности, которое ей довелось провести в городе.       Она смаковала описание расцветавших улиц, заполненных стеллажами с различным провиантом, многий из которого оказался съестным. О засеянных пастбищах, на которых разводят коров, что в будущем позволит остров снабдить дефицитным мясом. И о медовых лавках, предоставляющих не только золотистое вязкое лакомство, но и отменный хмельной напиток, пары стаканов которого хватает для отличного настроения до самого вечера.       Саша и Жан оставались единственными в их компании «счастливчиков», кто еще мог похвастаться наличием родных. И если у последнего в арсенале имеется лишь мать, то роду Браус уж точно было, чем похвастаться. Настоящий семейный очаг, тепло которого согревало ее в трудные дни. И, если не это, что еще может вызывать зависть в их одиноком мире?       — Когда я прихожу в ресторан, он… так улыбается мне. И очень вкусно кормит… Мы часами можем разговаривать о еде.       Плененные мари медленно обустраивались на острове, по-прежнему находясь под присмотром военных сил Парадиза. Однако согласившимся на добровольное сотрудничество было предложено несколько весомых поблажек. И одной из них оказался именно ресторанчик, открывший двери для посетителей около четырёх месяцев назад. Популярность места выстрелила до вершин всего лишь за пару недель, пользуясь спросом у зажиточных людей острова. И именно туда наведывалась неискушенная материальными благами Саша, привлеченная дурманящим запахом морепродуктов.       Немного замявшись, она раскинула непослушные пряди на плече, отставив гребень в сторону. После чего забралась в кровать с ногами, приобняв согнутые коленки. Пожалуй, впервые Саша находилась в тяжких раздумьях, стоит ли продолжить беседу.       Микаса не спрашивала, но если задуматься, не трудно догадаться, какая именно черта в мужчине по версии Браус наиболее привлекательная.       — Он… поцеловал меня.       Умение готовить. Чем в мастерстве и владеет Николо, о встрече с которым она ненавязчиво упомянула, зардевшись ярче алого знамени с гербом острова, развевающегося над входом в штаб.       Оторвавшись от книги, Микаса рефлекторно поднимает взгляд, всматриваясь во вспыхнувшее лицо Саши с минуту. После чего чтиво бесшумно откладывается на полку.       — Это было… как вспышка.       Обрывочное описание сопровождают поджатые плечи и естественная улыбка, появляющаяся на лице задумавшейся Саши. Она явно собиралась с силами не один вечер, чтобы рассказать об этом. Микаса как никогда может прочувствовать ее смятение на собственной коже.       Как это было? Он рывком накрыл ее губы, застав врасплох? Или же вначале аккуратно приподнял ее подбородок большим пальцем, отвлекая внимание от аппетитных устриц на себя? Быть может, и еды там вовсе не было. Лишь суетное движение, мазнувшее по коже. Самая настоящая вспышка.       — Тебе понравилось?       Приглушенный голос, колыхнувший пламя свечи, озвучивает единственный вопрос взамен сотни других. И, тем не менее, самый важный.       — Да… нет… — перебирает Саша, потеряно теребя одеяло. — Не знаю, — и вовсе ретируясь, мотает она головой, выдавая свои истинные ощущения. — Не так давно я поймала себя на страхе, что не успею воплотить то… что мне хотелось бы испытать. Нас преследует столько смертей, разные ужасы, переполняющие этот мир.       Ее рука осторожно потянулась к свече, едва касаясь кончика пламени.       — Теперь нас и вовсе считают врагами всего человечества. Но… мы ведь одинаковые с этим миром. Так же чувствуем, — фаланги ее пальцев разрезают пламя, проходя насквозь туда и обратно. Туда. И обратно. — Размышляем… И пытаемся жить, несмотря на все ужасные вещи, преследующие нас по пятам.       Вслушиваясь в ее речь, Микаса осторожно мазнула по корочке книги с иероглифами, не так давно отставленной на полку. Саше хочется жить, здесь и сейчас, а не в светлом будущем, которое когда-нибудь нагрянет. И это, пожалуй, было самым естественным, что только могло быть.       — Еще он… — немного замялась она, уткнувшись носом в собственные коленки. — …схватил меня за грудь. За что тут же схлопотал по щеке.       Всматриваясь в пунцовые ямочки ниже скул, Микаса сдерживается еще мгновение, после чего прыскает тихим смехом, притягивая ладонь к губам. На ее реакцию Браус тут же реагирует схожим действием, раскатисто рассмеявшись в голос.       — Видела бы ты как она горела, — утерев выступившую слезу, добавляет она. После чего немного успокаивается. — Знаешь, как бы не было смешно — это стоило того. По крайней мере, это было приятно.       Это было приятно.       Именно так Микаса описала бы свой сон, увиденный накануне, если бы только осмелилась. Они погрязли в войне, солдатской утвари и тренировочных полетах. Они мастерски владеют навыком убийства, но совершенно не знают, как просто жить. И это пугало больше всего.       Однако остаются сновидения, подвластные только ей. Тот мир, который Микаса постарается уберечь от чужих глаз как можно дольше.       «Приходит герой, я уже слышу барабанный бой…»       Предвкушение его прикосновений сравнимо с жаждой воды в полдень жаркого дня. Отчего она довольно быстро разглядывает очертания уже знакомого сливового сада, пейзажи гор, расстилающихся на горизонте. Красивую белую шкуру, исполосанную плавными линиями туши, на которую попали капли крови. Образы в хаотичном порядке всплывают перед глазами, суетно озирающимися по сторонам. Окровавленный бордовый доспех, на груди которого выгравирована императорская печать, треснувшая пополам, скрипит под пальцами. Выстроенная армия перед воротами замка, возглавляемая огромным титаном, отзывается немым страхом, подстегивающим сильнее натянуть тетиву. Засеянное трупами поле, окутанное паром истлевающих останков становится столь явным, что Микаса может уловить запах гнилой плоти, обожженной до углей. После чего она теряется в мужских руках, вжимающих ее нагое тело в холодный камень…       Уверенность в последующих событиях кажется незыблемой, отчего она уже тянется к рельефу накачанных плеч, намереваясь очутиться в объятьях. Однако вместо уютного изолированного мирка, укрытого в пещере, она ощущает пульсирующую струю под собственными пальцами, накрывшими ее живот. На языке прокатывается тошнотворный привкус крови, струя которой щекотит уголок губы, скатываясь по подбородку вниз. Тело содрогается от сильной боли, растекающейся до кончиков пальцев, трясущихся в ознобе. Холод слишком быстро стискивает ребра.       — Зачем?       Тихий шепот из его уст срывается с бледных губ практически не слышно. И все же, несмотря на холод, она ощущает его ладонь между лопаток. Щека, коснувшаяся грязной ткани его брюк, с неким трепетом прижимается сильнее, когда он второй рукой осторожно прихватывает ее под затылок, приподнимая с промерзшей земли. Пустота внутри нарастает за доли секунды, но несмотря на это становится теплее. Сердце, с жаждой зверя вырывающееся из груди, молниеносно переходит на галоп.       — Сквозь тысячи жизней… и тысячи раз… ты умирал и будешь умирать за меня…       Достигнув скорости света, изношенная мышца за грудиной ощутимо замедляется, готовая сыграть финальные аккорды.       — …Позволь мне, хотя бы раз… умереть ради тебя.       Из-под темных прядей, пропитанных кровью поверженных, его глаза не разглядеть. Тонкие губы сжимаются в кривую линию, после чего зубы зловеще скрипят, вытесывая оскал зверя. Личина, за которую ей удалось заглянуть прежде, чем навсегда отдалиться.       Страх скользит тонким канатом по коже, необратимо сковывая конечности. Пока сердце не сокращается в последний раз. Мир перед глазами рушится, за одно мгновение проваливаясь во мрак. Выходит, она больше не увидит его?..       Жгучий разряд пронзает насквозь, сдавливая под прессом самую мельчайшую косточку. Внутренности сжимаются в труху, перемалываясь под стучащими зубами. Шею сковывает раскаленный прут, не давая сделать вдоха…        Микаса кричит в голос, впервые в своей жизни испытывая подобную боль. Снова и снова ее протыкают ножом, вынуждая захлебнуться в собственной крови на глазах близких. Сдавливают в огромной ладони до треска суставов, после чего вовсе растаптывают в пыль. Кусок металла проходит насквозь, оставляя дыру на виске, пока она бьется в адском огне на потеху собравшихся зевак, тычащих в нее пальцем. Языки пламени жалят кожу до вздувающихся пузырей, сквозь которые проступают обугленные кости. Ее крики смешиваются с эхом, однако нечеловеческая боль вынуждает использовать последние остатки кислорода. Микаса орет, что есть мочи. Эйфория полета настигает из ниоткуда, даруя надежду вырваться из безумной череды событий. Однако клинок предательски ломается в ее руках, когда она летит прямиком в пасть титана, в последний момент обессиленно прикрывая веки…       На сей раз объятия смерти настигают ее в холодной постели тусклой маленькой комнаты под жалобный взгляд осунувшегося мальчика, забившегося в углу. Последний вздох должен был содержать имя, но у нее попросту не хватило сил. После чего она вырывается из тьмы, провожая закат кровавым кашлем, пока она прощается с этим миром блаженной полуулыбкой, застывшей на обугленном наполовину лице…       В легких совсем не остается воздуха.       — Больно. Боль-но! — ее собственный голос режет по ушам, когда плечи решительно встряхивают несколько раз, отрывая от искомканной постели.       — Знаю.       Микаса продирает глаза, суетно прикладывая ладонь к мокрому животу. Именно там, где ее протыкали насквозь, снова и снова разрывая позвоночник. Дрожь грудной клетки пробирает все тело, когда она всматривается в яркое пламя свечи.       Однако под рубашкой лишь кожа, ни следа окровавленной раны. Головная боль становится ведущим ощущением, ослепляя еще на пару мгновений. Пока сквозь пелену пробуждения она не высматривает в полуметре от себя самого Леви, в плечо которого так рьяно вгрызлась собственными пальцами. Встретившись с ним взглядом, Микаса жадно хватает воздух ртом. Его ладонь ошпаривает ледяную щеку, отзываясь рваным стоном.       — Успокойся.       В серо-голубых глазах, неотрывно смотрящих на нее, читается обеспокоенность. Однако он не предпринимает никаких попыток вырваться, осторожно придерживая ее за плечо. Растрепанный, с расстегнутой сорочкой, воротник которой и вовсе задрался вверх, Леви сидит на краю ее постели, практически не двигаясь. Судорожно сжимающие его кожу ногти неспешно отпрянули, оставляя глубокие отметины под тканью. Однако он как будто и вовсе не заметил этого, спустя мгновения отняв собственную руку от ее скулы.       — Все закончилось.       Умиротворяющая хриплая реплика произносится так тихо, словно предназначается лишь только ей. Твердая рука по-прежнему удерживает хрупкое плечо, позволяя неспешно опуститься обратно на подушку. Ее грудная клетка успокаивается. Потерянный взгляд серых глаз по-прежнему в плену его гипнотического взора, оторваться от которого Микаса не смогла бы и при всем желании. Если бы таковое вообще имелось.       — Что стряслось?!       Нарисовавшаяся за его спиной Ханджи опирается на собственные колени в попытке унять одышку. Она неслась на всех парах. И, судя по прихваченной медицинской раскладке, причины у нее весомые.       Как и у половины штаба, столпившегося у двери их с Сашей комнаты.       Сумев побороть оцепенение, Микаса переводит удивленный взгляд на Эрена, стоящего в дверях вместе с заспанным Армином, что потирает глаз в попытке отогнать дрему. Вихор на его затылке также говорит о многом.       — Ты… кричала во сне. Не могла проснуться, — тараторит ошарашенная Саша с соседней койки, судя по всему уловив непонимание в серых радужках, озирающихся по сторонам. — Это было ужасно.

***

      — Ни царапин, ни укусов… — бегло осмотрев кожу рук, констатирует Ханджи, вновь внимательно всматриваясь в лицо. — …зрачки реагируют нормально, да и пульс с дыханием пришли в норму.       — И ваш диагноз? — подает голос Эрен, по-прежнему стоящий у закрытой двери комнаты. Капитан хотел выставить и их, но… Эрен настоял на своем присутствии. И им с Армином разрешили остаться. В отличие от остальных разведчиков одним холодным приказом отправленных по своим койкам. И вряд ли кому-либо придет в голову ослушаться приказа капитана. Тем паче когда он не в духе.       — Во всяком случае, бешенство мы смело можем отмести, что нескончаемо радует, — пожимает плечами Ханджи, немного устало присаживаясь напротив, прямо на скрипучую кровать Саши. — Так что я рискну предположить — страх. И, судя по всему, ночной кошмар.       На ее слова Микаса рефлекторно опускает голову, немного суетно пододвигая колени к себе. Признавать такое низменное чувство, как страх, тем более перед самыми близкими, которых она должна оберегать, довольно унизительно. Однако больше ее выбивало из колеи другое. В особенности, когда Леви немного приподнимается на койке, едва коснувшись ее ступни сквозь одеяло. И, судя по бесстрастной мимике, он даже не заметил этого.       Леви расположился на краю ее постели, заняв привычную позу со сложенными на груди руками и закинутой на колено ступней. Что позволило заметить нечто странное. Мужчина оказался полностью босым, что практически невообразимо, учитывая, что ему пришлось преодолеть половину штаба, чтобы добраться до их с Сашей комнаты. С другой стороны, именно пристрастная проверка чистоты во время дежурств может позволить ему разгуливать босиком без страха замараться.       То ли дело широкие спальные брюки темного цвета и наспех накинутая рубашка. Зрелище, совершенно не вяжущееся с привычным образом педанта. Пусть он уже привел себя в порядок, застегнув даже пуговицы на рукавах. Не говоря о воротнике, вновь сидящем как с иголочки. И все же это капитан Леви, жабо которого сверкает чистотой даже в самый разгар кровопролитной битвы, а свежие рукава сорочки выступают из жакета ровно на полперстня при любом расскладе.       — Ты уверена, что не хочешь ничего нам рассказать? — зоркий глаз Ханджи смотрит практически в душу, стремясь выудить ответ. После чего она немного сбавляет напор. — Иногда нам всем необходимо выговориться.       Притянув ступни еще ближе, так, что пятки царапнули по ягодицам, Микаса шумно выдыхает.       — После встречи с госпожой Азумабито меня начали беспокоить сны. В основном, они как-то связаны с Хизуру, но… там фигурируют разные люди. Члены императорской семьи. И воины, что были под их покровительством. Чаще всего я вижу двоих. Пятую дочь сегуна и некого мужчину, судя по всему, поклявшегося ей в верности. А затем… стало так больно, словно меня пронзили насквозь, — под ложечкой вновь болезненно колит, что вынуждает тут же прижать к животу руку. — Словно… я умирала. Снова и снова.       — В этих снах есть что-то конкретное? Может, ты можешь вспомнить какую-то важную деталь?       Направив аккуратный взгляд перед собой, Микаса сталкивается с невозмутимым профилем, смотрящим куда-то сквозь стену. Даже в подобной ситуации Леви остается Леви. Кто бы мог подумать, что он окажется в ее постели. Пусть и в подобной ситуации.       — Все… довольно расплывчато, — немного неуверенно роняет она, замалчивая большинство животрепещущих деталей.       — Ты ведь всю неделю тренируешься на износ? Видимо, организму нужно передохнуть, — подмечает Армин, вцепившийся в металлические прутья кровати. Скрип металла навевает образы, вынуждая на мгновение вспомнить другие встречи, которые ей доводилось видеть во сне. И решетка тюрьмы по скрежету весьма близка к звяканью прутьев кровати. Между ног начинает немного потягивать. Бедра едва слышно ерзают на месте.       — Ты чувствуешь какую-то угрозу в этих снах? — осторожно поправив дужку очков, где одна из линз покрыта черной пленкой, уточняет Ханджи, под выжидающие взгляды остальных.       — Нет, — короткий ответ срывается с губ спустя недолгую паузу, сопровождаясь неспешным мотанием головы. — Вам не стоит беспокоиться. Настойка валерианы уже подействовала.       — Ты слышала ее, Ханджи, — хриплый голос режет со стороны, сопровождаясь скрипом кровати. — Нас тактично выпроваживают, — поднявшись на ноги, добавляет Леви.       — Уже уходим, — натягивает уголки губ Зоэ, оставляя пузырек с настойкой на тумбочке. — Если подобные кошмары повторятся, или будут беспокоить проблемы со сном — смело обращайся.       Продолжая скромно сидеть у самого изголовья, обнимая собственные колени, Микаса пересекается взглядами с Эреном и Армином, успокаивающе кивая. Им не стоит о ней беспокоиться. В конце концов, у них и своих забот по горло. Впрочем, как и у всего разведывательного штаба.       — Вас это тоже касается. Отбой был объявлен для всех. Да и приятелей нужно проинформировать о случившемся.       — Вы про Конни и Жана? — немного дернув бровью, интересуется Эрен, задерживаясь у двери. — Считаете нас сплетниками, сэр?       — Скорее, мыслю реалиями, — холодно чеканит Леви, пропуская Ханджи перед собой. — И понимаю, что им не все равно.       — Справедливо, — подмечает Армин, напоследок дружески махнув Микасе рукой.       Скромно помахав в ответ, она неспешно вытягивает ноги перед собой, ощущая ступнями тепло ровно на том месте, где сидел капитан. Наверное, следы от ее ногтей будут сходить не меньше недели. Маловероятно, что капитан не чувствует боли. Скорее, старается ее не замечать. Но… почему он ответил ей именно так.       Он знает.       Откуда он мог знать, насколько ей больно? По душераздирающему крику, пробудившему весь штаб? Догадка правдоподобней некуда. Или же он сам испытывал…       — И, Микаса… — чуть приостановившись в дверях, роняет Леви, оборачиваясь. — … постарайся избавить от необходимости дежурить у твоей постели.       Звучало и вправду зловеще. С излишней сухостью, но… Дежурить кого? Половину штаба, перепуганную Сашу? Или капитан имел ввиду в первую очередь себя? Щеки предательски вспыхнули алым, быстро прикрытые прядями волос.       Задержавшись у свечи, Леви неспешно прокатывается кончиком языка по собственному большому пальцу. Действие совершенно спокойное, словно он делает очередной вдох, отзывается тоненьким импульсом, каратнувшим на затылке. Щека прикусывается изнутри сама собой, пока Микаса замирает на кровати. После чего он с тем же выражением лица обхватывает пальцами фитиль, за секунду погружая комнату во мрак.       — Доброй ночи.       Более мягкий тембр теряется в скрипе двери, прикрытой мгновение спустя. И все же Микаса с жадностью улавливает хриплый голос, вновь приглаживая край постели собственными ступнями.       Все они сорвались с мест ради нее. В груди разливается тепло, отзывающееся тенью улыбки, без страха смотрящей прямиком во тьму.       — Капитан первым ворвался в комнату. Я никогда не видела, чтобы он был так ошарашен, — делится Саша, шумно перевернувшись на другой бок. — Судя по всему, твои крики его озадачили. Впрочем, он в этом не одинок.       Повернувшись к стене, Микаса вспоминает обеспокоенный взгляд запыханной Ханджи, напряженный взор Эрена, наотрез отказавшегося уйти без объяснений. Но сколько бы эмоций не читалось в их лицах, она никак не может выкинуть из головы едва ли поменявшегося в мимике Леви, буквально вырвавшего ее из самой пучины ада, в которую ее затянули грезы.       «Спите спокойно, капитан…»