Души твоей ветвистые пути

      — Если тебе неудобно, мы можем поговорить позже.       Стоящая завеса пыли, подсвеченная солнечной зарей у широкого окна, хаотично витает по кабинету, покалывая в пересохшем горле. Терпкий глоток вязко обжигает, помимо чая проталкивая вглубь застывшую на корне языка брезгливость.       — Нет. Все нормально.       Сколько бы раз ему не приходилось оказываться напротив широкого рабочего стола, при Эрвине махровый налет пыли и впопыхах заваленные папки с чертежами и зарисовками, оставшимися еще со времен кропотливых эскизов Моблита, представить было бы трудно. Но Ханджи не он, и никогда не претендовала ни на его китель, ни, тем более, привычки. Она нескончаемый источник безумия и здравого рассудка в одном флаконе. Порождение выстраиваемого хаоса мысли, предпочитающего подобный хаос вокруг. Порядок в беспорядке, в котором, стоит отдать должное, она разбирается до мельчайших деталей, в то время как другие с большей вероятностью свернут себе что-либо.       — Что было сегодня? — шуршание сухих страниц в ее руках резонирует с ненавязчивым скрежетом дна чашки о блюдце.       Стоит пальцам отпустить теплые фарфоровые края, стирая осевшие капли на внутренней стороне ладони — на глаза попадается ранее не замеченный изъян. Маленькая трещина, расходящаяся на глазури ломанными линиями. Отчего уголок века едва дрогнул.       — Или… — ее взгляд, оторвавшись от изучаемых записей, фокусируется на булькнувших чиринках. —…не можешь вспомнить?       Потемневшие листья уже давно осели на самом дне, придав последним глоткам вяжущей горечи. Ему нравилась эта чашка.       — Солдаты. Небольшой отряд… убиты.       Оставив в покое фарфоровую утварь, рука оказывается на спинке дивана, позволяя в небольшом уровне чая разглядеть насильно прерванные жизни. Застывший воском ужас в не сомкнутых смертью глазах проступает из дымчатой пелены постепенно, смягченный оскверненной белизной только раскрывшихся лепестков вокруг тонкой сердцевины.       — Повсюду была кровь.       Нахмуренные брови Ханджи едва ли не сливаются, выражая смесь удивления и настороженности. Ненавязчиво поперхнувшись, она сглаживает образовавшиеся на переносице складки придвинутой дужкой очков, после чего перелистывает страницу тетради.       — Ты убил их?       — Нет, — подбородок едва дернулся в сторону, пока взгляд изучающе скользит по складкам кожи на разжавшейся руке. — Но… мне было жаль их. Их рвали на части, отгрызая головы, как оловянных солдатиков в руках неразумного ребенка. Что-то крупное. Титан, полагаю…       Оторвавшийся от записей глаз на фоне черной повязки, тянущейся поверх приподнятой брови, скептически прищуривается, выражая удивление.       — Ты не уверен?       Шумный выдох теряется в скрипе кожаного кресла, на своем веку сменившего не одного командующего.       — Все как в тумане. Стоит проснуться, и… — пальцы звонко щелкают у самого виска. — Даже записи не особо помогают. Я понятия не имею, что это было.       Понимающе кивнув, Ханджи вновь внимательно вчитывается в текст, шумно перелистывая страницы туда-сюда, словно сравнивая схожие отрывки.       — Все еще удивляюсь твоему почерку. Кто бы мог подумать, — лукаво усмехается она, натягивая сомкнутые губы. — Черт ногу сломит.       — В подземном городе каллиграфии не учат.       Чтение и письмо в переполненной насилием клоаке обесценились уже давно. А вот азы мошенничества, проституции и воровства, с дюжиной способов перерезать жизненно необходимую артерию, трепыхающуюся в теле соперника — всегда пожалуйста. Таланты, впитываемые еще с молоком матери, пока она пускается в бега от подстерегающих напастей, судорожно прижимая к груди горячо любимый сверток.       Несмотря на то, что бюрократическая волокита настигает Леви весьма редко, иной раз ограничиться докладом на словах оказывается недостаточным. Однако если действительно требуется, буквы в его исполнении пускаются в пляс куда реже, выстраиваясь в нечто менее сумбурное. С чтением дела обстоят куда проще, ибо книги оказывались единственным способом, позволяющим хотя бы на время забыть о грузном каменном куполе над головой, застоявшейся затхлости и усердном пыхтении под визжащий скрип пружин за тонкой стенкой.       Скудность выбора занятий заметно обостряло инстинкты людей, сношавшихся друг с другом при любом удобном случае, не меньше рыскающих под полами крыс. Весомая доля загадочного флёра грязных во всех смыслах улиц, что тотчас врезались в разум неискушенных зрителей из благонравной столицы на поверхности, по каким-либо причинам захаживавшим в подземный город. Райское место для лжеблагочестивцев, утомившихся от кротких разговоров о погоде и меню на званных вечерах.       Бегущий по строчкам взгляд вчитывается в содержание, пока карандаш бьется в конвульсиях между ее пальцев, время от времени почесывая голову над ухом. После чего тонкий грифель едва касается бумаги, обводя одинокое слово в конце.       — Что за брак?       В памяти всплывают рассыпавшиеся на тонких губах пряди цвета смоли, сквозь вуаль которых проступает аккуратная улыбка.       «Ты вернулся».       Мягкий полушёпот утихает на потянувшихся пальцах, пробирающихся меж его собственных фаланг. Ласковый лед, вполне присущий полупрозрачной коже, неспешно обхватывает его ладонь.       — Леви?       Пальцы каскадом смыкаются в некрепкий кулак, сбрасываясь у бедра. Из груди выдавливается хриплый выдох. На висках с вспухшими венками назойливо колит мигрень.       «Ошибки быть не может. Это яд».       Несмотря на мужской тембр, он четко осязает чуждость прозвучавшего голоса. Мутные образы перетекают в нечеткую картинку, где ярче всего горят обрамленные влагой глаза. Столь же темные, как и нависшие над ними пряди, позволяющие рассмотреть отравляющую все живое боль и следующую за ней ярость, способную стереть с лица земли любого.       «Кто бы это ни был, он поплатится сполна».       Распахнув налившиеся свинцом веки, Леви довольно быстро натыкается на застывший во взгляде напротив вопрос.       — Кто-то умер, — сухо поясняет увиденное, пытаясь вывести Ханджи из состояния притихшего слушателя. — Она оплакивала его.       — Она? — уточнение следует самим собой. Однако так и не дождавшись ответа, Ханджи не оставляет попыток. — Это ее муж?       — Нет.       «Он предал нас. Предал императора...»       Молодой мужчина в длинном одеянии с праздным поясом и причудливыми рукавами, мало перекликающимися с военной формой Марлии или Элдии, рычит сквозь зубы, грозно мотнув собранным на голове хвостом. Отчего концы мазнули по скривившимся губам во время его яростных метаний в четырёх стенах небольшой комнаты.       Лязг металлических звеньев цепи, при любом движении ударяющей по деревянной колодке, слишком громко раздается над ухом, болезненно царапая слух. Стянутые браслеты на кистях давят острыми краями, натирая кожу до кровоточащих ссадин.       «Я дам тебе свободу, зверь. Отменю вынесенный приговор... но ты должен поклясться, что поспеешь вовремя...».       Пульсирующая боль в висках усиливается. В купе с оглушающим ударом массивной цепи о плотный пол у самых ног.       «...Кто бы не оказался на пути — убей любого. Какова бы ни была цена — верни ее...»       Поднимающий голову импульс пронизывает мышцы подобно быстро врастающим в землю корням, сковывая тело. Он буквально осязает разгоняемую по жилам кровь, способную в любой момент опалить жаром. На мгновение перед глазами мелькает охровое пламя, извиваясь тянущимися к тусклому мерцанию звезд языками.       Это не по-настоящему. Возьми себя в руки.       Воцарившая в сознании пустота удерживается еще мгновение, после чего он вновь открывает глаза под громкий стук захлопнутой тетради в руках Ханджи.       — Снова что-то вспомнил? — она осторожно отставляет записи в сторону, после чего стягивает очки, подцепив под хвостом плотную резинку. — Давай попробуем отвлечься, концентрируясь на отдельных деталях. Например на ней. Женщине из Хизуру, верно?       — Если судить по внешности.       Разрез глаз мало с чем спутаешь. Броская деталь, стоящая в один ряд с цветом кожи, формой носа или причудливым диалектом, выступает безмолвным клеймом целой нации. Тем не менее, сказать наверняка все равно что гадать на кофейной гуще. Вычислить того же носителя элдийской крови, способного при определенных обстоятельствах пожрать десяток-другой собственных сородичей одним беглым взглядом не получится.       — Она красивая? — скрипнувшее в ее руках стекло никак не сказывается на умиротворенном тоне голоса.       Проступающие из мутноватой белены радужки трезвеют на глазах, куда более осознанно всматриваясь в лицо Ханджи. Ткань на скованных конечностях натягивается сильнее.       — Какое это имеет значение?       — Да, собственного, никакого, — равнодушно пожимает она плечами, не без легкой усмешки подмечая нахмуренные брови собеседника. — Хотя твои предпочтения в последнее время… о них ходит много слухов.       Чтоб тебя, очкастая. И ты туда же.       — Стоит только вспомнить завтраки в резиденции посла — слюна изливается сама собой, — не унимаясь, назойливо продолжает Ханджи, мечтательно притянув руку к лицу. — Одни гласные в имени, что и не запомнишь. Как же ее зовут? — пальцы театрально постукивают по подбородку.       Суженное веко дергается в углу глаза немного чаще.       — Аямэ, — подыгрывая ее неумелой игре, монотонно подхватывает Леви. — И она всего лишь сделала мне чай.       — После полуночи?       Расставленные в определенных местах акценты способны перевернуть смысл любой реплики с ног на голову. Из уст Ханджи, несмотря на отсутствие кокетливого мотива, последнее уточнение звучит вульгарнее некуда, практически лишая возможности представить произошедшее в ином свете.       — Тебе ведь известно о моих проблемах со сном. Было бы не очень учтиво, если бы я начал заваривать чай на чужой кухне.       — И то верно, — слегка угомонившись, подмечает она, вновь натягивая резинку очков на затылок, отчего на макушке встает небольшой вихор. — Не хмурься. Просто было любопытно, как ты отреагируешь.       И вновь он вынужденно примеряет на себя роль подопытного кролика в ее спонтанных экспериментах, смотря сквозь пальцы на свойственное ей прямодушие.       Никак не поменявшись в лице, Леви педантично цепляется пальцами за фарфоровые края, пусть и с меньшим нажимом, нежели обычно. Остывший глоток содержит размякшие листы, скрипнувшие на зубах.       — Результат тебя удовлетворил?       — Не совсем, — как ни в чем не бывало заявляет она. — Но, по крайней мере, немного ослабить грузную гримасу, намертво прилипшую к твоей физиономии, все же удалось.       На первый взгляд небрежное любопытство несло в себе вполне продуманную цель, стоит отдать должное, довольно эффективно вернув его в привычный тонус. И тем не менее, сама причина неустанной головной боли никуда не делась.       — Мы попросту теряем время, — ненавязчиво пригладив вертикальную трещинку на эмали, Леви с присущей элегантностью отставляет чашку в сторону, ни разу не притронувшись к маленькой ручке. — Я не могу рассказать ничего важного.       — Эрен тоже видел странные сны. Смысл часто ускользал, но в некоторой сути разобраться удалось, — неспешно помассировав виски, Ханджи тянется к одной из потертых папок, оставшихся с момента испытаний по созданию брони. — Выходит, корни идут действительно от самой силы девяти титанов, — облизанный указательный палец судорожно перелистывает страницы, минуя зарисовки Атакующего титана и расчеты по длительности превращений и динамике его роста. — Вопрос только, как ты связан с этим. И потом… ты ведь не единственный Аккерман.       Сжавшиеся кости скрипнули в суставах. Аккерман.       — Что если Микаса помнит другие детали? Вместе собрать мозаику было бы...       — Даже не думай.       Похолодевший под ложечкой ком отзывается кисловатым привкусом во рту, скручивая немеющие внутренности.       Кенни, черт его дери, Аккерман.       Находчивый засранец, не раз вытягивавший его из объятий костлявой. Голод, ублюдки на улицах подземного города... время на пересчитывание зубов и отбивание чужой печени у Кенни находилось всегда, как и на традиционное просиживание штанов в баре после, в компании слетавшихся вокруг собутыльников, готовых внимать его пьяным речам. Возможности упомянуть об их родстве хотя бы вскользь было предостаточно.       Как и о сокрытой матерью фамилии, без которой куда проще. Проще было жить в подземном городе, проще живется сейчас. И куда проще было бы в будущем.       Остановившись на записях о смерти Гриши Йегера, всплывшей в задокументированном сне Эрена, Ханджи не сразу поднимает взгляд перед собой.       — Когда ты скажешь ей?       — О чём?       Предплечья смыкаются сильнее, надавливая на грудину врезающимися в ткань пуговицами.       — Леви… — ее застывший голос заметно теряет в звучности, куда больше позволяя выразить глазам.       — Я понятия не имею, как мы связаны.       Несмотря на беспристрастный тон, намек на гортанное рычание уловить можно.       Ее губы искажает оттенок недовольства, вероятно, подчеркивающий несогласие. Однако с пеной у рта доказывать ему что-либо она, судя по всему, также не намерена.       — Я подняла записи в архиве военной полиции. Как ты просил. Запрашивала переписи граждан в каждом крупном городе, где она есть, — притянув уже остывшее блюдце с ранее нетронутой ей чашкой, без какого-либо давления поясняет Ханджи. — Упоминания об Аккерманах, помимо Шиганшины, последний раз прослеживаются в Тросте, где проводилась регистрация беженцев из-за стены Мария после прорыва ворот колоссальным титаном. Думаю, официальная информация о Кенни на тот момент уже была засекречена. Так что… по документам Микаса единственная, кто носит эту фамилию.       Трещина на глянцевой поверхности глазури теперь же кажется знакомой, перекликаясь с розоватым рубцом под грозным взглядом серых глаз, способных ввергнуть в ужас всякого неподготовленного. Пусть не столь же эффективно, как он сам.       — Выяснить наверняка, кем вы приходитесь друг другу, вряд ли представляется возможным, — поперхнувшись чаем, договаривает Ханджи. — Если вы единственные в своем роде… Я мало представляю, как вы связаны с силой титана, но симптомы схожи. Да и ваши навыки…       — Предлагаешь нам устраивать воскресные обеды?       На дернувшуюся в сарказме бровь Ханджи утихает быстро, с ненавязчивым причмокиванием проглатывая недосказанное.       Все же, он погорячился. В который раз, не без навязчивого упоминания новоявленной крови. От одной лишь мысли Леви невольно передергивает. Стоит быть более сдержанным.       — Если я вспомню что-то важное — сообщу.       Куда более спокойное заявление озвучивается глаза в глаза... или же в глаз, в случае Ханджи. Четырехглазой ее теперь назвать язык не поворачивается.       — Я не хотела давить на тебя, — понимающе кивает она, после чего плечи едва тянутся вверх. — Но ты ведь сам пришел ко мне.       — Потому что ты единственный человек, который может уловить в этом бреду хоть какой-то смысл. Однако мы уже месяц топчемся на месте. Все в пустую.        Месяц, как ему взбрело в голову поставить Ханджи в известность, пролетевший безрезультатно. Как и его попытки дать разведке хотя бы крупицу информации, вычлененной из навязчиво повторяющихся эпизодов, врезающихся в память так же быстро, как и вырываясь из неё.       — Единственный, кто действительно сможет понять смысл этих снов — это тот, кому они предназначены.       Ее наигранно спокойный тон зудит на языке, с трудом удерживающемся за зубами.       — Слабая попытка утешить.       — Я и не пытаюсь. Говорю как есть, — усмехается она, делая очередной глоток, придерживая блюдце чуть ниже подбородка. После чего немного сползает со спинки кресла вниз, вальяжно мазнув взглядом по стрелкам на стене. — Думаю, Хистория уже при параде. Опаздывать будет неучтиво.

Часть I. Одной крови

      Мерцание пестрых улиц, переполненных вышедшими на прогулку горожанами, отражается в витражах прямоугольных стекол, едва ли не выкалывая глаз. Разодетые в дорогие тряпки со сдавливающими внутренности корсетами, светские дамы в сопровождении податливых мужчин, давно прогнувшихся под острым каблуком, гарцуют по брусчатке, горделиво разместив на плече ажурные зонты, заслоняющие их от солнца. В любую погоду накинутый сверху пиджак, шаль или высокий ворот блузы, прикрывающие мертвенно бледную шею, не видевшую на своём веку палящего дневного света, как и шелковые перчатки, иной раз доходящие до локтя — обязательный комплект экипировки столичных горожанок. Как они преют под обилием плотного сукна, стягивающего их обтянутые кожей кости из-за сознательного голода — остаётся на домысел каждого. Не самая высокая цена за девственно-пудровые кисти, выступающие гарантом аристократии.       Помпезная мишура, подчеркиваемая жеманными улыбками. Но если сдуть навязчивую пыль — под ней окажутся куда более серые оттенки человеческой природы, пробивающиеся сквозь призму стекловидных глаз. Зависть, измена, жадность и гордыня — вполне знакомое зловоние сырости, что можно втягивать часами напролет, пока не задохнешься. К чему весь этот маскарад?       — Сегодня столица играет новыми красками, — пытаясь заговорить неловкое молчание, произносит Ханджи, с кряхтением подпрыгнув на сидении рядом, стоило колесу угодить в выбитую на мостовой ямку.       — Да, так и есть.       Хистория задержалась на пять минут. Отшлифованная за годы навязанного этикета выдержка, обязующая демонстрировать важность своей персоны подобными пустяками.       — Посол из Хизуру отплывает уже завтра? — скорее для галочки уточняет она, продолжая водить взглядом по мелькающим за окном силуэтам.       — Да, — кивает Ханджи, пуская призывный взор в сторону собственного плеча, словно ожидая поддержки.       — К вечеру мы будем на месте, — ответив на ее легкий толчок в плечо, уверенно заявляет Леви, вновь изучающе окинув королевский профиль.       На мгновение застывший на пейзаже за окном взгляд отливает глубиной лазурной гавани, затопленной после разрушительного шторма.       — Я рада, что именно вам поручили это дело, — сменившиеся на куда более солнечные, ее радужки устремляются прямо на них, не оставляя и намека на продемонстрированную ранее непогоду.       — Ваша безопасность в нашем приоритете, — серьезно отвечает Ханджи, дернув носком сапога закинутой на противоположное колено ноги.       — Прошу… — неловко приподняв кисти перед собой, потягивает Хистория. — Хотя бы наедине давайте опустим лишние формальности.       Пресытившись жеманных реверансов и натянутых улыбок, Хистория жаждет глотнуть свежего воздуха, вырываясь из-за стен. Морской воздух и вправду может пойти на пользу, позволив сменить приевшуюся обстановку.       — Как тебе угодно, — добродушно заключает Ханджи, ненавязчиво потерев затекшую шею под собственным воротником. — По пути мы остановимся в Орвуде. Пересядем на поезд. Ваша первая поездка, — по приподнятому тону пребывая в нахлынувшем от одного лишь упоминания о "железном коне" возбуждении, очкастая пытается найти тот же безумный отклик в глазах присутствующих. Безрезультатно. Что довольно быстро остужает ее пыл. — Но, мы можем немного задержаться. В Орвуде вас особенно любят, — обратившись непосредственно к Хистории, куда спокойнее добавляет она.       Отдать дань Ханджи — она хотя бы попыталась удержать дистанцию. И все же прилипшее «вы» всплывает в ее репликах все с той же частотой.       — Теплые воспоминания, — Хистория едва дернула уголками губ. — Будут ли они любить свою королеву, когда ее… мое тело покроется шерстью, а рост будет наводить ужас?       Так вот что у нее на уме. Использование ее тела в качестве хранилища силы одного из девяти титанов.       — Это крайняя мера, — Ханджи слегка запинается, бесшумно сглатывая мешающийся ком. — Пока местоположение Эрена не будет известно, правительство хочет иметь хоть какую-то почву под ногами. Запасной план. И твое превращение…       — Я люблю своих людей, — с нажимом подает голос Хистория, одним взглядом давая понять, что детали ей вполне известны и не требуют дополнительных разъяснений. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы они были в безопасности. Не сомневайтесь.       — Конечно.       Что бы не вещал устами Елены пребывающий на материке Зик — он источник угрозы, от которого нужно избавиться при первой же возможности. К неприятно сложившимся обстоятельствам его сила представляет ценность — и Хистория по праву крови подходит для ее хранения лучше всего. Нравится ей это или нет.       Ее сомнения естественны, пусть с виду она выглядит весьма податливой. И тем не менее, как бы покорно она не согласилась с планом Зика во всеуслышание, в холодном молчании прощупывается что-то еще.       Одно точно наверняка — Хистория верит собственным словам. Какой бы смысл в них не прописался.       — Можно ненадолго остановить карету? — резко побледнев на очередном попавшемся на пути колеса корне, тихо выдыхает она, удерживая ладонь у шеи. — Мне немного дурно.       — Если укачивает, мы сделаем перерыв.       Пока Ханджи, придвинувшись, внимательно изучает налившиеся оливковым оттенком щеки, Леви не глядя стучит по деревянной задвижке, сообщающейся с мыском кучера. Одна короткая фраза — и пара белых жеребцов с вкраплением серых пятен внизу брюха заметно замедляются, под звонкое ржание взмахнув заплетенными в пучок с бантом хвостами. Столичная мода, доходящая до абсурда.       — Тебе точно не надо выходить, — Ханджи вытягивает руку прямо у его лица, стоило Хистории покинуть карету. — Не хватало еще твоей кислой миной смутить девочку.       — Ты же в курсе, что я слова не сказал? — продолжая сидеть в привычной позе, флегматично уточняет Леви, так и не получив ответа, кроме захлопнутой за ней дверцы.       Небольшая деревенька, состоящая из пары фермерских угодий, расположилась в приятной для глаз местности, обильно засеянной растительной культурой. Маленькие домики с оборудованными рядом сараями для содержания живности, свежий воздух и ненавязчивое пение птиц. Тихое место, в котором по ощущениям, жизнь и вовсе замедляет темп в несколько раз, позволяя прочувствовать себя во всех деталях.       Уже взращённые яблони, на которых едва ли можно рассмотреть зеленые плоды, пока мало пригодные для пищи, оказываются идеальным местом для игр ребятни, преступно обломавшей пару свежих веток. Приглядевшись внимательнее, Леви всматривается в натянутую между концов самодельного лука леску в руках неровно стриженного мальчика с удивительно тонкой шеей. Пока совсем не детские глаза не обращаются прямо к нему.       И как он не разглядел сразу? Совсем не мальчик.       Опущенная заточенным остриём вниз стрела из тех же веток натерпевшейся яблони, обращается к ее ногам, пока темноволосая девочка высматривает своих соперников среди тонких стволов, окутанных свежей листвой. Рывок за конец стебля, вновь натягивающего тетиву — и пальцы разомкнулись, быстро запустив далеко не острую стрелу. Хруст треснувших рёбер чуть левее его собственной грудины слышится в тот самый миг, как заточенное древко врезается в кору, оставляя едва различимую метку.       В груди что-то лопнуло, отозвавшись вспыхнувшей по телу горячкой. Пробивший дыру в легком стержень не даёт нормально продохнуть. Насильно прижатые пальцы, вдавливающие рубашку, медленно отстают от кожи, позволяя рассмотреть на собственной руке свежую кровь. Леви резко сжимает ладонь, после чего на разжатых пальцах не остаётся и следа.       Ни дыры в груди, ни ранее бросившейся на глаза крови. Лишь он на пару с одиночеством в пустующей карете.