Души твоей ветвистые пути

Ничто так не тяготит, как преданность © Агата Кристи

      Холод… Он чувствуется в каждом шорохе шаткой бамбуковой дверцы, скрипнувшей под свист сквозняка. Сквозь тонкую подошву более не подогреваемые прислугой полы обдают холодом, вероятно покрывая бархатные женские колени у императорского одеяла точечными бугорками. Ледяное дыхание горечи ощущается даже на лопатках, упирающихся на раздвижные ставни с прорисованными тушью ветвями. Мрачные стены пустующего коридора опаляют им же. В воздухе застывает леденящий запах смерти.       Прохладный ветер, забродивший внутрь, выдает себя мягким звоном полых трубочек, гроздью вывешенных у двери. Мелодичное звяканье вливает в полумрак хотя бы призрачное ощущение жизни. Коснувшись каплевидных бусин — единственных, что остались у виска от распущенной прически, ветер едва тронул полупрозрачную вуаль ширмы, за которой можно уловить склонившийся хрупкий силуэт. Ранее статные плечи теперь осунулись, позволяя рассмотреть из-под наспех накинутого кимоно пару шейных позвонков. Несобранные в пучок пряди стекают по груди, местами и вовсе переплетаясь в колтуны.       Обычно она вычесывает их по утрам, изящно ведя небольшим гребнем по всей длине волос, приглаженных в ее мягкой ладони. Обычно... Интуиция? Или же беглый анализ, основанный на увиденном. Но твердая уверенность в том, что вчера и предыдущие дни она собирала раскинутые волосы в прическу, аккуратно закалывая пряди парой длинных шпилек, обволакивает разум, навевая на первый взгляд совершенно неважную деталь.       Колыхнувшаяся от распахнутых ставней занавеска позволяет заметить бледные ладони, до дрожи собственных фаланг сжимающих мраморную руку. Очередной рваный вздох, приближённый к шёпоту, теряется в всплеске воды. Смоченная в плошке у ее коленей ветошь, наспех выжатая фарфоровыми пальцами, проходится по восковидной конечности, стекающими каплями смывая все грехи усопшего.       Ей больно. Он чувствует это в каждом движении содрогнувшегося тела — как разрывается сердце в клокочущей груди. Язык вяжет подступающий привкус печали от одной лишь мысли, что ей может быть плохо.       Топот деревянных платформ врывается в коридор неуклюже, вынужденно притягивая взгляд. Выстроившаяся дюжина солдат с бронзовыми щитками на плечах и груди удерживает рукоять мечей, покоящихся на широком поясе из бараньей кожи. Синхронный шаг — и они волной расходятся по сторонам, пропуская вперёд разодетого мужчину, сменившего измазанные доспехи с едва поцарапанными пластинами на затянутую на поясе рубаху из темно-синего шелка. Контраст, соизмеримый с плавным течением глубоководной реки между отвесных скал, почтенно склонившихся над ней. Взмах кисти с широким рукавом, пригладившей закинутые на плечо волосы, кажется вычурным на фоне угловатых ужимок плеч столпившейся позади стражи.       Претенциозно цыкнув зубом, мужчина едва тревожит недовольством выточенные черты собственного лица, обрамлённые спускающимися на рубаху прядями, частично забранными в маленький пучок на затылке. Его статус читается в каждом шорохе с придыханием замерших солдат — гадать бессмысленно… И все же, потакая среагировавшему импульсу, рука дергается в сторону в опасной близости от его лба. Достаточно еще одного шага — и острый подбородок гостя уже нависает над древком копья, одним точным взмахом вставшего поперёк дверцы.       Никто не должен пройти внутрь. Таково было ее желание.       — Перед тобой нынешний правитель великой империи, зверь, — доносится возмущённый тон одного из стражей, дернувшего за рукоять меча. Кромка лезвия едва показывается из ножен, сверкая потускневшим лезвием. — Преклони колено и дай пройти избраннику самого Солнца, пока твоя голова не упала с плеч.       Уголок глаза ощутимо дрогнул. Избранник самого Солнца… кто бы мог подумать. Причуды их культуры становятся даже привычными.       — Как упали головы ваших подчиненных, раздавленные под ногами тварей? — плавно скользнув в сторону, копьё вновь оказывается у стены. — Если бы мы свернули за холмом, укрывшись на возвышенности — вы бы не потеряли столько солдат.       — Да как ты смеешь?! — с пеной у рта огрызнулся тот.       Заигравшая на виске жилка отливает влажным блеском, в красках передавая его возмущение. Пёс лает громко, силясь доказать свою преданность. Даже смешно.       Рука господина вальяжно поднимается на уровне лица, тотчас вынуждая стражника проглотить собственный язык.       — Тебе повезло, что ты служишь моей сестре, а не лично отцу, — острый взгляд взирает с высока, должно соответствуя статусу. Довольно мягкий для мужчины голос несёт в себе мнимое умиротворение. — Подобных тебе в случае гибели господина заживо зарывают в могиле у ног хозяина.       — Брат… — мягкий женский голос отливает печалью, машинально ослабляя захват пальцев на копье.       Внутри что-то дрогнуло.       — Не надо, прошу тебя, — её рука в пригласительном жесте тянется через полупрозрачную ширму, пока колени по-прежнему покоятся у императорской постели.       Обращалась ли она к нему, или же к своему брату — ее ладонь вынуждает смиренно шагнуть в сторону, более не преграждая путь. Пускать кулаки в ход сейчас было бы совершенно неуместно. И непростительно в ее глазах.       Мазнув языком по пересохшей губе, разодетый мужчина лишь на мгновение бросает взгляд прямо в глаза. После чего, брезгливо притеревшись плечом, проходит в покои, стремительно откидывая вуаль ширмы.       — Где твои сёстры?       — Оплакивают в опочивальне.       Из-за перин боковой взгляд улавливает лишь морщинистую руку, после омовения вновь аккуратно убранную под покрывало.       — Горо? Акира, Мидзуо?       — Акира скончался от ран две недели назад, в деревеньке на южной границе горной долины. Вестник прибыл лишь вчера, — с оттенком тихой скорби добавила она. — Остальные должны подоспеть к церемонии погребения. Если… наша семья уже не понесла очередную потерю.       — Они пробрались так далеко?! В таком темпе наш род и вовсе сгинет на этой войне, — осмотревшись по сторонам, удивился мужчина. На скульптурном лице на мгновение можно рассмотреть зияющую брешь со свистом сдувающейся самоуверенности. — А ты все ещё держишь чужеземца при себе?! — склонившись за ее спиной, куда более тихо прошептал он, касаясь губами ее растрепанных волос.       В их близости читается что-то интимное, отзывающееся нарастающим на напряженных руках жаром.       — Он предал собственный народ. Что если он все ещё верен им?       Сиплый голос мужчины отдает противным скрежетом «погремушки» на хвосте ядовитой змеи, чьи сородичи скрываются под камнями в степи. Суставы фаланг одним цепким нажатием хрустнули у древка копья. Накатывающее раздражение в одно мгновение оказывается запертым за стиснутыми в тризме челюстями, дёрнувшими желваки.       — Отец поверил мне. Поверь и ты, — ее мягкий голос проходится по коже хрупким снегом, неспешно припорашивающим землю. Вспыхнувший жар остывает.       — Не отец ли лежит сейчас перед тобой? — с оттенком упрека ядовито шипит мужчина.       — Ты же был там, на поле боя. Видел собственными глазами, на что он способен.       — Твоему мужу может не понравиться подобное сопровождение.       Лунное свечение ее профиля тускнеет на полутон. Изящное скольжение тыла женских пальцев по щеке — и влажная полоса стирается с ее лица, прибавляя взгляду, пусть и обращенному на брата снизу, необходимой твердости.       — Ты же помнишь минамото Канэко? Отец обещал ему тебя за протекцию и вступление в союз, — неспешной поступью кружа вокруг неё, добавляет он. — Сейчас страна на пороге гражданской войны. Достаточно одной вспышки, чтобы феодалы начали грызть друг другу глотки. Посмотри, что творится вокруг. Чернь с запада уже давит на двери нашего дома. Да и мудрой головы отца с нами больше нет. Нам нужен этот союз.       — Тебе нет необходимости мне что-либо пояснять, — ее спокойствие читается даже в поднятых глазах, вновь смотрящих без какой-либо опаски. — Достаточно лишь попросить.       — Император никого не просит, — замерев в полуметре от неё, зловеще качнул он головой. — Лишь приказывает.       Столько хвалебных од о величии, когда тело отца едва успело остыть. Оставшийся в живых из сыновей сегуна, что чудом уцелел на поле боя — один из немногих талантов, которым, судя по всему, бравый воин успел отличиться. Если не единственный.       — Завтра же отправляешься к минамото Канэко. Брак состоится сразу же после прощальной церемонии отца.

Часть III. Ревность

      Всматриваясь в танцующие языки пламени, дымчатыми кончиками застилающие ночную мглу, Микаса машинально поднимает плечи, укрывая оголенные под воротником позвонки от потянувшей прохлады. Вспененные у берега волны едва различимы позади разгоревшегося костра, выступая бесформенным темным фоном. Другое дело яркие светящиеся точки, рассыпанные по небу, в середине которого можно разглядеть молочное свечение тоненького полумесяца. Тусклый свет мягкими бликами очерчивает крыши невысоких домов и пологую пристань, где нашли свое пристанище несколько водных исполинов. Завтра корабли отправятся в Хизуру, оставив после себя лишь яркие воспоминания и надежду на новую встречу.       Именитые гости столицы прибыли с эскортом, как и полагается. В глянцевых от свежего лака каретах, с выдвижными ступенями над красной дорожкой, по которым прошлись сшитые из кожи туфли ее величества, сразу же после массивных сапог Дариса Закклая. Выставленная на пляже площадка, поодаль от холмов и необъятного моря, на которой голодные солдаты половину дня выставляли казенную мебель из ближайшей таверны. Теперь же сытые и довольные скромным разнообразием яств двух мало похожих друг на друга культур, разведчики, пошатываясь, разбрелись по пляжу в поисках пришедшегося по душе занятия. Традиционным играм с кожаным мячом и бардовским сольникам противостоял огромный макет змеевидной ящерицы, изнутри которой буквально вырвались обворожительные танцовщицы, способные сохранить грацию маленьких шажков и идеальное равновесие на высокой подошвенной платформе даже на сыпучем песке. Чудаковатые традиции, передающие неоспоримую утонченность и магию восточной культуры.       Стянув пропотевшие за день ботинки, Микаса погружает пальцы ног в остывший песок, щекочуще укрывающий бледную кожу стоп. У огромного костра, из которого не так давно выстреливали цветные искры, чересчур жарко, не говоря о вонючем запахе жженой серы. Хоть явление искрящих огоньков, запущенных в небо, по-настоящему завораживало.       Всученная Сашей чарка с остывающим вином по-прежнему греет своим дном коленки, пока взгляд замечает игривое движение каштанового хвоста в толпе у лавки с морепродуктами. Пожалуй, отлучившаяся «на пять минут» Браус задержится намного дольше, учитывая компанию чересчур общительного после пары опрокинутых чашек Конни, не так давно постигавшего азы стрельбы по яблокам из лука. Благо, стрелы летели не в сторону толпы, как едва не случилось у слегка захмелевшего Армина.       Мирные воспоминания, что будут согревать в минуты безнадежности у баррикад, отпугивая смердящее дыхание смерти.       В культуре Хизуру есть нечто таинственное, нашедшее отражение в пластике танца и пестрых одеяниях. Кийоми Азумабито нравится окружать себя красотой. И девушки из ее прислуги, несмотря на привычно скромный вид с платьями в пол и убранными в пучок волосами, как одна похожи на расписных кукол на стеллаже коллекционера. Неудивительно, что подвыпившие разведчики более не в силах оторвать от них глаз, гипнотически ухватывая каждое движение дернувшегося во время танца подола или рукава.       В глазах сквозь призму алкоголя можно уловить самый настоящий голод. И вовсе не по сочному куску мяса.       Несмотря на наличие в корпусе женщин, их разница с мирными девушками во многих аспектах разительна. На войне нет места легкости рук или кокетливым ужимкам плеч. Мыслям о детях и кропотливом сотворении семейного очага, стоит прильнуть к сильным плечам, с нежностью обдав теплым дыханием мускулистую шею. Как и мнимой неуверенности в своих физических возможностях, призванной привлечь внимание мужчин, дабы заручиться помощью. Сделай или умри. Третьего для женщин в военном ремесле не предусмотрено.       Стертые в кровь мозоли на пальцах от ношения сапог. Сбитые ногти, прилипший амбре пота, пусть и не столь резкий, и наспех остриженные волосы. В купе с похабными остротами под терпкий дым, способными вызвать грудной смех командующего. В разведке своя неповторимая романтика. И идеал женщины здесь тоже свой.       Опустив Сашину чарку у бедра, Микаса осторожно прихватывает прохладную горсть пальцами. Песчинки перетираются между подушечек, вновь засыпая небольшую ямку. Но что бы было, если бы ее мать волей судеб не покидала родного материка?       «Там, за морем… наши враги».       Пустой взгляд Эрена, указывающего на непроглядный горизонт, медленно вычерчивается перед глазами. Весь мир ненавидит дьяволов с острова. Но сейчас люди с разным цветом кожи и культурами мирно беседуют друг с другом, ни капли не страшась тех самых демонов.       Враги ли они нам?       — Эй... Микаса, — привычные казенные брюки в один миг оказываются прямо перед ней. Рассредоточенный от смены плана взгляд машинально скользит вверх.       Пару лет назад переведенный со стен разведчик немного напряженно удерживает ладонь в кармане, не сразу решаясь посмотреть ей в глаза.       Дерек… нет, кажется, Дирк.       — Что-то случилось?       — Нет, не случилось, — качает он головой, немного суетно сгибая колено. — Но могло.       Странность его поведения заметна даже для подобного вечера. Учитывая, что ранее их привычное общение не выходило за рамки сухого приветствия. Словно... его вынудили подойти к ней. И стоящая поодаль компания, нервно отворачивающаяся с прыскающими гиеноподобными ухмылками наводит на схожую мысль.       — Ты... плохо привязала свою лошадь. В стойле, — быстро уточняет он, жестикулируя свободной рукой, — когда разведка прибыла сегодня в город. Она едва не сорвалась. В смысле кобыла, конечно же, — рвано добавляет он, едва усмехнувшись. — Кобыла не сорвалась.       Не он ли ещё года пол назад сравнивал ее с «безвольной лошадью», насмешливо упрекая в болезненной привязанности за спиной? Сейчас же Дирк как-то напряжен и даже... рассеян.       — Ясно, — по инерции срывается с немного поджатых губ.       — Все нормально, — его рука словно в предупредительном жесте вытягивается вперед, пресекая ее попытку подняться. Немного вычурно, но без всякой агрессии. — Я привязал крепко. Так что... — его взгляд немного дергано отскакивает в сторону, — не убежит.       Укор или же констатация факта. И все же Микасе требуется пара секунд, чтобы выдавить скупое «Хорошо», добавив небольшой кивок.       — Проверяй в следующий раз, ладно? — едва помявшись на песке, безмолвно пошевелив пересохшими губами, напоследок бросает он. После чего спешит ретироваться, оставив после себя лишь привкус упрека и мелькнувшую охапку светлых волос на затылке, поспешившую присоединиться к привычной компании.       Странный диалог.       Утомившись от ожидания загулявшей подруги, Микаса зарывает ее стакан в песок наполовину, после чего вновь безмолвно изучает присутствующих. С одной стороны, в одиночестве спокойно: никто не теребит под боком, желая в деталях пропесочить последние сплетни. С другой — внутри вновь начинают просыпаться мысли об Эрене, навевая тревогу. Сейчас она не в силах что-либо изменить. И травить себя чувством вины, портя вечер, бессмысленно.       Завидев вдохновленный лик жестикулирующей Ханджи, ведущей оживленный диалог с Онъянкопоном, она интуитивно ведет взгляд дальше, замечая немного пошатывающегося Конни, с видом прожженного вояки подталкивающего заскучавшего Флока к чарке с пеной. Какое бы просветление не мелькало в горящих хмелем глазах, закатанные зрачки придерживающего его за плечи Жана, утопившего свою скуку в бокале, говорят о многом.       Взгляд интуитивно толкается немного вглубь, отчего глаза с неким интересом улавливают одну из горничных Кийоми Азумабито, что на материке в резиденции посла накрывала им на стол. В блеске улыбающихся черных радужек читается живой интерес, когда изящно притянув руку ко рту, она чуть колыхнулась в плечах, вновь пустив на собеседника намек на улыбку.       Пока из-за спины одного из разведчиков Микаса не высматривает строгие черты лица того самого собеседника.       Она улыбается... из-за него?!       Не может быть.       Леви явно не из числа застольных ораторов, травящих бородатые байки. Да и его сухая мимика в привычном умиротворении, не считая неспешного движения губ и периодически поднимающегося взгляда в сторону прислушивающейся азиатки. Укрытые под пиджаком руки все так же сложены на груди, а уголки рта не имитируют даже намека на улыбку.       И все же именно он разговаривает с ней. И именно ему адресован блеск карих глаз, с интересом улавливающих каждое слово.       Мир перевернулся с ног на голову. Саша делится едой, ещё и с плененными марийцами, в то время как капитан ведет задушевные беседы на радость собеседницы.       Даже смешно.       Особенно, когда ответ был на поверхности, произнесенный неуверенным шепотом Армина, как-то прогулявшегося ночью по коридору той самой резиденции.       — Что вы хотели? Капитану сколько? Двадцать пять..? Двадцать восемь?       Напряженная тишина медленно пропитывалась любопытством, мелькающим в глазах слушателей.       — Может, и за тридцать, — почесал затылок Конни. — Они с Ханджи разве не одногодки?       Погрузившись в мысли о возможном нахождении Эрена, Микаса пропустила их рассуждения мимо ушей, лишь сейчас осознав смысл.       — Кто его знает. Но... у него же тоже есть личная жизнь. Он же мужчина, — пожал тогда плечами Жан, переглянувшись с будничной компанией. — И, наверное, он занимается... ну...       — Сексом.       Твёрдое заявление нахмурившегося Флока тотчас привлекло зардевшиеся взгляды.       — Спасибо, умник, — с сарказмом прыснул Жан. — Без тебя бы не справился.       — Я не говорил, что он занимался... этим, — с явным смущением встрял в их спор Армин. — Просто... необычно, что прислуга вышла из его комнаты ночью.       — Наверное, просто сбивала подушку. Капитан же у нас привереда, — саркастично заявил тогда Флок.       — Мне кажется, что это не «по-капитански», что ли? — подала голос притихшая Саша.       — В каком смысле? Женщин запрещено трогать? Табу?       — Ни в этом дело, — на скептицизм Флока серьезно качнула она головой. — Мне кажется, такой человек, как он, не стал бы смешивать работу и личную жизнь.       В горле застревает колючий ком, не давая ни малейшей возможности продохнуть. Шипы больно впиваются в связки, сковывая шею намертво. Раньше Микаса бы подумала также. Наверное. Если бы в один день ее не угораздило остаться с ним наедине в сырой камере подвала.       Какой же надо было быть дурой? Игры с малолеткой явно не в его приоритете. Скорее... попалась под руку. Вопрос в другом — одна ли она? Или повышенное внимание к Саше так же несет под собой нечто большее?       Мерзко. Дышать становится с каждым вдохом все труднее, стоит вновь поднять глаза на его умиротворенное выражение лица, обращенное к прислуге госпожи Азумабито. Как же бесит. Бесит, что она попросту не может выкинуть его из головы, наплевав на любое упоминание. Щелкнуть пальцами — и вновь зажить, как прежде. Думать о благополучии своей семьи, верно следуя за ней. Еще бы знать, где носит ту самую семью.       Протолкнув ком в горле, Микаса медленно спускает напряжение, вновь поднимая взгляд перед собой. Всколыхнувшаяся фантазия утихла — она вновь может мыслить здраво. Леви четко придерживается субординации. Если он где-то пересекает черту, то делает это с определенной целью. И уж точно не ради удовлетворения своего либидо.       С другой стороны... не признать миловидности горничной было бы неправильно. Вероятно, о подобных женщинах говорила Кийоми Азумабито: можно увлечься. Даже в ненавязчивом прикосновении к кончикам волос, время от времени, закидываемых на ее плечо, можно уловить что-то мелодичное. Тонкая и хрупкая материя, которой так не хватает после череды сражений, надышавшись тошнотворным запахом крови и зловонной грязи.       Наверное, ему нужно именно это.       Понятный и вполне ожидаемый выбор, за который осуждать не имеют права. Как бы не чесались пальцы, жаждущие вновь слехнуться с ним в спарринге.       — Ты чего такая хмурая? Засмотрелась на кого-то?       От неожиданной реплики на коже предательски выступают мурашки. Хистория возникает из ниоткуда, спокойно присаживаясь на песок, без зазрения совести подминая шуршащий подол под ноги.       — Море очень красивое, — на автомате срывается с дрогнувших губ. После чего голос возвращает привычное спокойствие. — Нужно всматриваться в дымку, чтобы его разглядеть.       Ухоженные удлиненные ноготки без единого намека на трещину осторожно подрывают ямку у ее бедра, не страшась поцарапать металл драгоценных колец на худых пальцах.       — И вправду, — бокал в руке Хистории неспешно переворачивается вниз, выливая содержимое. — Красивый вечер.       Неловкое молчание заполняется лишь скрежетом песка, без следа укрывшего влажное пятно парой движений освободившейся ладони.       — Ты извини, если я навязалась, — пустив взгляд на горизонт, вновь обращается она, убирая маленькую влажную прядку со лба. — Здесь неплохое укрытие. А меня утомили несколько дворян, вечно стремящихся как-нибудь подлизаться. Иногда мне кажется, что длины их языков хватит, чтобы засунуть в собственные задницы.       Непривычный для светских раутов жаргон вызывает легкое удивление в обращенном взгляде. Что не свойственно для королевы — вполне приемлемо для бывшего военного. Тем более из подчинения капитана Леви, вероятно, нашедшего бы наблюдение Хистории вполне уместным. Он бы оценил.       И почему мысли вновь возвращаются к нему?       — Хочу отдохнуть от их надоедливых физиономий, — более свободно разместившись на песке, с наигранным недовольством добавляет Хистория, не страшась замарать светлые локти.       Потемневшая в полумраке лазурь ее глаз на бледном фоне плавных линий щек скользит по звездному небу, добровольно выступая его маленьким зеркалом. Грустным и пустым, но необыкновенно красивым.       — Ты скучаешь по кадетскому училищу? — неожиданно спросила она, словно также ощущая легкую неловкость в молчании. — Когда единственной заботой было угодить Шадису, набрав нужное количество баллов на зачете.       — Пожалуй.       Не было ни враждебного мира, жаждущего их крови. Ни гонки вооружений, в которой, как оказалось, остров сильно отстал от противника, мало прогрессируя на протяжении сотни лет затворничества.       — Тогда мир был крохотным, как на ладони. А единственной угрозой были титаны, что бродили за стеной.       Вздрогнув от потянувшего бриза, Хистория кутается в вязаную накидку, сверкая голубым камнем в центре серебряной броши в виде цветка. Кристалл из пещеры переливается лунным светом, являясь для всех напоминанием о силе человеческого выбора. Или же горьким воспоминанием об отце.       — Ты не замерзла здесь, вдали от костра? — опалив ладони собственным дыханием, уточняет Хистория, шустро потирая холодные руки.       — Мне нравится прохлада, — тепло материнской кисти, выводящей на улицу, ощущается прямо на метке клана под повязкой. — По вечерам, когда я была маленькой, мы с мамой выходили на крыльцо. Она любила поливать кустовые розы перед сном. Я помню запах. Как покачивались на ветру еще не распустившиеся маленькие бутоны среди шипов.       — В моем детстве лучшим из запахов оказывался аромат скошенного сена, — делится Хистория, как-то по-уютному обхватывая собственные плечи. — Роз на ферме не было.       — А сейчас? — на подсознательный вопрос лазурно-пепельный оттенок ее глаз по-девичьи выглядывает из-под веера ресниц. — Во дворце не пахнет розами?       — Ни розами, ни фиалками, — равнодушно заявляет она, после чего как-то странно усмехается. — Лишь горькими слезами из глаз кавалеров, что ни в жизни не держали оружие в руках. Сплошные сопли.       Другая. Продолжая сидеть в компании Хистории, Микаса лишь сейчас осознает, что совершенно не знает ее. Вернее, знает лишь выдуманный стереотип «хорошей девочки», что никогда не позволит себе ругаться или отказать другим в помощи. Искусственный образ, во многом не соответствующий действительности.       — Услышали бы они свою королеву — подавились бы. Но во дворце и правду иногда не продохнуть. Будто не хватает места. Вроде бы ты на вершине, но сидишь в золотой клетке.       Хистория живая. И куда более легкая в общении, чем кажется на первый взгляд.       — В разведке вы живете одним днем, поэтому открыты друг к другу, — с толикой восхищения выдает она, силясь поделиться частицей собственной жизни, скрытой за дорогими перинами и золотой короной. — Во дворце все по-другому. Вся правда прячется в деталях, пока люди не способны преодолеть свои собственные страхи. К примеру, видишь тех двоих? — рука с широким перстнем протягивается в сторону майора из подчинения Пиксиса. — Тот мужчина с усами. Да, он выпил лишнего, но посмотри, с какой осторожностью он подает сидящей рядом с ним женщине стакан. Из грозного увальня он превращается в обличие самой чести. А там... моя прислуга стоит в метре от солдата. Он из дворцовой стражи, что всюду ходят за мной по пятам. Как только ему удается найти минуту на службе, в его руках появляется маленький томик стихов. "Поэзия о любви". Всякий раз, когда на горизонте появляется начальник стражи - он прячет маленькую книжечку в карман, стыдясь своих увлечений, — Хистория заговорчески улыбается. — Впрочем уединяться с той же служанкой в подсобных помещениях дворца он не стесняется. Несмотря на воскресные ужины у семьи его невесты.       Ее тонкий, чуть ироничный смех заразителен. Подобно сдувающему со струн пыль мастеру, решившему настроить давно залежавшийся без дела инструмент.       Смахнув выступившую на холоде слезу, Хистория ненадолго притихла, осторожно скользнув ладонью по животу, словно там кольнуло.       — Ты ведь тоже что-то увидела? — вопрос звучит ненавязчиво, подобно саперу, решившему прогуляться по минному полю. — Можешь, не говорить. Просто, тот разведчик — Дирк... Он ушел довольно разочарованным после беседы с тобой.       — Он сказал, что я плохо привязала свою лошадь.       — И все?! — по-детски хихикнув, удивилась Хистория. После чего сочувственно поджала губы. — Значит, не хватило смелости. Он весь вечер не сводил с тебя глаз. Пытался собраться с силами. И сплоховал в самом конце.       Вновь притянув ладонь к животу, она едва дернула мускулом на лице. После чего слегка поперхнулась, вернув словам предыдущую легкость.       — Иногда если ты чего-то хочешь — достаточно лишь сказать, — ее плечи по-наитию поднялись вверх. — Может, в этом все дело?       — Ваша светлость!       Один выкрик под шорох приближающихся ботинок с помпезными бантами, что нынче в моде на столичных улицах — и Хистория тотчас меняется в лице, нахмурив светлые брови.       — Вам не стоит сидеть на земле. Лучше пройдемте к костру, — как банный лист обхаживает ее довольно мелкий герцог, едва ли не из-за запаха своего камзола вытаскивая поднос. — Хотите отведать этих чудесных креветок?       Ранее бледные щёки Хистории приобретают болезненно-оливковый оттенок.       — Не стоит...       — Что вы! — настаивает герцог, навязчиво подавая ей руку. — Позвольте поухаживать за вами. Прошу, присоединитесь к нашему тосту.       — Сегодня я выпила достаточно, — отталкивая рукой предложенный бокал, отнекивается она, раздраженно притягивая свободную ладонь к багровеющему лбу.       — Ваша светлость, Вам не стоит отходить так...       — Со мной один из самых сильных солдат, если вы не заметили! — повышенный тон в один миг останавливает опешившего герцога.       Хистория глубоко втягивает воздух, после чего ее голос вновь обволакивает приторная сладость.       — Поверьте, сейчас мне угрожает лишь ваша навязчивая забота.       — Прошу меня извинить, — смиренно поклонившись, промямлил вспыхнувший герцог, уже сверкая каблуками дорогих ботинок по песку.       Что ж... вполне заслужено. Пусть резкая смена образа ее величества действительно обескураживает.       Притянутая к губам ладонь, призванная сдержать последствия навязчивой заботы, ещё более не вяжется со светлым образом королевской персоны. Быстро подорвавшись с песка, Хистория выворачивает содержимое желудка за ближайшим кустом, мало заботясь о возможных свидетелях. Вцепившиеся в завязку корсета пальцы тотчас ослабляют затянутую шнуровку, частично освобождая стянутый живот.       — Креветки все же не пошли, — тихо шепчет она, вновь оставляя за кустом остатки ужина.       Вылитое на песок вино теперь кажется вполне закономерным. Как и резкие скачки настроения.       — Хистория, ты...       Осторожно скользнув атласным рукавом по губам, она медленно поднимает опасливый взгляд. Ей страшно. И мольба хранить молчание читается в кристальных радужках без слов.