Души твоей ветвистые пути

      Влажный воздух, пропитанный запахом гнилого дерева и забродившей травы, ощущался куда терпимее, чем смрад искажённых человеческих тел, извергнутых из желудков чудовищ. Прохлада под спиной приятно остужала, не отзываясь прежним, режущим холодом. Капли воды падали с потолка с неспешным ритмом, вынуждая обратить внимание на испачканные пальцы.       Ощутив саднение в горле, странник вновь притянул ладонь к шее, всё ещё чувствуя последствия тугой верёвки. После всего, что он видел за один лишь день… умереть от рук людей было бы насмешкой.       Опустив взгляд, он смотрел на спекшуюся кровь вокруг зияющей раны в груди. Сколько он проживёт так — сидя связанным в клетке?       Тихое потрескивание факела на мгновение затихло, прервавшись быстрым шагом приближающейся стражи. Скрип открывшейся двери темницы сопровождался шелестом щитков доспехов, непривычных для его глаз. Они выстроились вдоль стены у входа, крепко удерживая оружие. Пока в дверях не появилась она.       Чистая.       Первое, что бросалось в глаза сквозь грязные пряди, спадающие на его лицо. Ощущение брезгливости к самому себе усилилось запахом собственного пота, смешанного с кровью и содержимым кишечника павших жителей деревни у крепости.       От неё же пахло чем-то сладковатым, с тонким кислым оттенком. Цветущие лепестки, влажная земля, возможно мох… после дождя.       Поднос в её руках, на котором лежала деревянная плошка и ветошь, тотчас оказался рядом с клеткой из толстых прутьев. Видимо, некое растение, характерное для здешних мест. Быть может, если поднажать, он легко сможет проломить их на пути к свободе?       Замерев перед клеткой, она опустилась на корточки, не страшась замарать подол великолепного платья, расшитого традиционными узорами Хизуру. Их взгляды оказались на одном уровне.       Пряди, не убранные в причёску, чуть колыхнулись, когда она склонила голову, бросив взгляд на поднос. После чего её миндалевидные глаза обратились прямо к страннику.       Верёвка, связывающая его руки и ноги, скрипнула.       — Я принцесса Наоки, пятая дочь нынешнего императора Хизуру.       Пауза — ровно настолько, чтобы слова успели осесть, но не стать тяжёлыми.       — Моё имя тебе не нужно запоминать, — продолжила Наоки спокойно. — Но ты будешь его слышать.       В отличие от молчаливого осуждения в глубине глаз стражников, её взгляд — тёмный, внимательный — не давил и не оценивал напрямую. Но странник ощущал, что она смотрит насквозь, пробираясь в самые дальние уголки сознания. И это настораживало.       — Мне нужно осмотреть твою рану, — её пальцы едва коснулись собственной груди, после чего она направила руку к страннику.              Он неспешно выпрямился, оставаясь в неудобной позе внутри клетки. Её рука проскользнула сквозь решётку. Пальцы потянулись к изодранной ткани рубахи, от которой уже почти ничего не осталось, и отодвинули её, оголяя рану.       Её взгляд застыл. Веки опустились чуть позже, чем нужно. И в этом запоздании было всё: удивление, не успевшее стать вопросом; печаль, не получившая права на голос; и сожаление, уже ставшее решением.       Спустя мгновение её выразительные глаза вновь взирали на странника. Печаль, коснувшаяся её лица, отозвалась болезненным сжатием в груди. Её пальцы мазнули по плошке, беря светло-зелёную пасту, и вновь прошли сквозь прутья, прижимаясь к ране.       — Рана затягивается. Но она сильно загрязнена, — она вытерла руку о ветошь. Затем поднялась и посмотрела на стражу. — Его нужно помыть. И сменить условия содержания на… менее враждебные и сырые.       — Принцесса… при всём уважении, мы не можем выпустить чужеземца, — склонился один из стражников.       — Вы видели оружие в его руках? Он пытался убить кого-то из жителей деревни? — её взгляд мягко, но неотвратимо давил на него.       Стражники переглянулись.       — Мы этого не знаем, — с дрогнувшей уверенностью ответил один.       — Вы видели, на что способен чужеземец, — продолжила она. — И всё же он жив. Значит, вы уже поняли: если он захочет выйти — он выйдет.       — Несколько солдат получили тяжёлые ранения… — выпалил другой.       Наоки выдержала паузу, оставаясь неподвижной, словно мраморная статуя.       — Когда накинули верёвку на его шею? — её голос заполнил пространство. — На его месте каждый из вас поступил бы так же, пытаясь выжить.       Она повернулась к клетке.       Странник смотрел на неё снизу вверх.       — Я пришла не как наследница. И не как судья, — её голос оставался мягким, но в нём натягивалась жила. — Я пришла как та, кто решает, будешь ли ты жить достаточно долго, чужеземец… чтобы стать полезным.       Её взгляд скользнул по нему.       — Если ты никому не навредишь и позволишь залечить твои раны, тебя тоже никто не тронет.       — Принцесса… мы не совсем понимаем…       — Если не понимаете — не вмешивайтесь, — её тон стал холоднее.       — Мы будем вынуждены доложить императору, — склонился солдат.       — Как вам угодно, — мягко ответила она. — Но пока вы будете докладывать моему отцу — принесите ведра с водой.       Странник ощущал её взгляд. Испачканные в крови и земле волосы неприятно касались щек, напоминая о пропасти, лежавшей между ним и дочерью императора. И все же странник вновь поднял на ее взгляд, не страшась заглянуть прямо в глаза.       — Ты сам вырвал стрелу? — её голос коснулся слуха.       Пальцы сжались в кулак, отозвавшись болью на кистях и предплечьях из-за натянувшейся веревки, пока в сознании раздался детский крик, перемешанный с грохотом молний и поступью гигантов.       — Она мешала, — сухо ответил он.       — Там были ещё двое. Юноша и девочка.       Откуда... она знает? Стража с крепости доложила?       На мгновение странник почувствовал колющую боль от вхождения стрелы в грудную клетку. Отчего дыхание застыло где-то в горле. Искаженное страхом и болью лицо девочки встало перед внутренним взором, пока гигантская ладонь одним резким движением не оставила пустырь с кровавым пятном.       — Они погибли, — сухо бросил странник.       — Но как выжил ты? — мягкий шорох её подола коснулся слуха, когда она шагнула ближе, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. — Ты обучался военному ремеслу?       Он покачал головой.       — Я не воин. Я не держал меча в руке ни разу.       — Тогда кто ты? Чем занимался на земле своих предков?       — Каменотес, — на ее лице проступило удивление. — Добываю каменную породу. Раскалываю руду, шлифую и обрабатываю. Из нее делают дома. Алтари и храмы. Кузнец может использовать для ковки оружия.       — И как каменотес оказался так далеко от своей родной деревни?       Странник вновь оказался среди них. Среди жителей его деревни, что устроили прощальное шествие. Плели венки из цветов, напевали прощальные песни. Провожали королевского гонца, за которым и шли выбранные ритуалом звезд жители. Живые лица соплеменников в воспоминаниях отдавали чем-то нездоровым, болезненными улыбками, за которыми не читалось больше ничего. Пока не нагрянула желтая вспышка, превратившая каждого из них в уродливое подобие человека.       Сколько он просидел в своих раздумьях в молчании, странник не понимал. Но Наоки все еще стояла перед ним, когда стража вернулась с ведрами.       Его глаза вновь коснулись раны на собственной груди.       — Рана глубокая. Я втерла в неё травы, но без раскаленного железа не обойтись, — констатирует Наоки, на мгновение замирая. — Но сначала... нужно пройти очищение.       Холодная волна в следующий миг окатила его из первого ведра. Вода ударила резко, сбивая дыхание. Грязные волосы липли к лицу. Стертые от веревок кисти неприятно саднили. Странник дернулся вперед, пальцы вцепились в толстые прутья. Веревки все еще сковывали его действия. Руки напряглись сильнее. Второе ведро последовало через мгновение. Дрожь пробирала тело от ступней до головы, отзываясь неприятным холодком между лопаток. Странник зарычал — низко, сдавленно.       — Хватит!       Веревка на его запястьях дала трещину.       — Ещё, — тихо произнесла Наоки. На что стража тотчас схватила еще несколько ведер.       Рывок кистей — и свободные руки уже тянутся через решетку — грубые, настойчивые. Вода льется снова и снова, смывая кровь, грязь, прошлое. Наоки стояла рядом. Смотрела, не отворачиваясь.       После очередной ледяной воды, сводящий мышцы судорогой, странник вырвал прутья бамбуковой клетки. Связанные ноги уперлись в еще уцелевшие прутья. Стражники схватили рукояти мечей, что висели вдоль пояса. Были готовы в любой момент наброситься на него.       — Окатите его еще раз, — тем же тоном произнесла она.      Бамбук с хрустом треснул под давлением его ступней. Вода вылилась прямо на его лицо, когда странник бросился к страже, уже готовый отшвырнуть солдата в сторону. Наоки в одно мгновение оказалась между стражей и странником. Его сжатые челюсти перекликались с напряженными пальцами рук. Ногти уже пронзили кожу, когда он сжал кисти в кулаки. И все же он так и не поднял их, замерев прямо перед ней.       Наоки смотрела прямо в глаза, безотрывно. Пусть теперь уже снизу вверх. Стража за ее спиной уже оголила клинки.       — Никому не двигаться, — голос принцессы отдавал приказ. Тем тоном, при ослушании которого гарантировалась смертная казнь, не меньше.       Вода стекала по лицу странника, по шее, по груди. Он тяжело дышал. А она… просто наблюдала. Пока грязь не исчезла.       — Если ты попробуешь двинуться еще на шаг — ты умрешь. Если будешь сопротивляться солдатам — ты умрешь. Если тронешь меня пальцем — ты умрешь, — Наоки взирала на него в упор. После чего сменила стойку, легонько сцепив руки чуть ниже собственного живота.— Ты первый, кому удалось выбраться из этой клетки. Я понимаю, что у тебя много вопросов. Но ты можешь жить и искать на них ответы. Или выбрать смерть.       Натянутые до предела жилы на руках постепенно расслабились. Мокрые пряди спадали на плечи, холодя спину. И все же мерзкий смрад мертвой плоти и пота уже куда меньше ударял в ноздри. Странник выдохнул, по прежнему не отводя от нее глаз.       — Разденьте его и отмойте, — считав его молчание за ответ, отдала распоряжение Наоки. — После — приведите в комнату лекаря.

Часть I. Без права на смерть

      На мгновение задержав взгляд на блике небольшой лужи у собственных ног, Леви устремляет взгляд перед собой. Дождь прошел утром, но его свежесть все еще ощущалась даже в вечернем воздухе, побуждая сделать более глубокий вдох.       Особняк Тайберов возвышался над городом. Территория вокруг включала палисадник, ботанический сад и просторную беседку. Не считая каменистой дорожки, проложенной до самого главного входа — чтобы особо важные гости, в угоду статусу и комфорту, могли подъехать на автомобиле прямо к дверям.       Что ни говори, причуды богатых схожи повсеместно.       Леви стоял на крыше в тени, не занимая пространство, а скорее исчезая в нем. В полной экипировке он был не частью этого места, а тем, что готово его разрезать, если потребуется.       Внизу всё выглядело до приторности правильным. И лживым одновременно. Лицемерная игра, правила которой пробуешь на вкус уже после того, как вступил в нее.       Женщина у колонны улыбается одними лишь губами. Её глаза остаются пустыми, поддерживая разговор лишь по привычке. Мужчина напротив склоняет голову перед именитой четой, разодетой в богатые наряды и драгоценности. Его поклон и поцелуй руки уже немолодой супруги из четы сквозит отвращением и фальшью. Пока рядом стоящие дамы "восхищаются" ее утонченностью.       Дивный мир лжи и обмана, каждый в котором корчит из себя праведника. Но ведь этого полно и на Парадизе. Леви видел это не раз.       Быть может, именно из-за этого план Кийоми Азумабито не пришелся ему по душе. Вырядить Микасу в традиционные наряды Хизуру, предварительно вынудив в кратчайшие сроки изучать его культуру и традиции. Беря во внимания предыдущие попытки посла навязать рядовой родину предков, подобное кажется манипуляцией. И все же... если они могут добыть хоть какую-то толику информации касательно расположения военных подразделений Марлии во время фестиваля в Либерио — риск может быть оправдан.       Микаса старательна по своей природе. Не заметить это мог бы разве что слепой. Каждое её движение выверено и доведено до совершенства: в бою, во взмахе клинков, в полёте с устройством пространственного маневрирования.       Её образ возник перед Леви в один миг — когда она одним плавным движением шагнула из самолёта спиной вперёд. Её глаза были прикованы к нему безотрывно, но тело уже в первые секунды занимало именно то положение, которое требовалось.       И тем страннее было видеть её нерасторопность в обращении с чашками и веерами.       Чужой мир, который она не успевает постичь так же быстро, как привыкла действовать в своём. Её недовольство собой ощущается в воздухе ещё до того, как становится явным. Леви даже не нужно смотреть на неё — он чувствует это. Микаса теряет внутренний баланс, пытаясь найти решение в упрямом усилии, доведённом до излома.       Леви цокает языком себе под нос, притягивая пальцы к переносице. Мысли увели его не туда. Он отвлекся. И это раздражает. Как и движения Микасы, что начинают оставаться в голове дольше, чем нужно. Не потому что она делает что-то неправильно или бездумно. А потому что он слишком точно ощущает ее присутствие.       Напряжение внутри усиливает.       Неужели это был единственный способ добраться до чёртова блокнота?       Леви чертыхнулся. Взгляд вновь скользит по гостям, что разбрелись по территории.       Первым попадается марлийский офицер в тени входа в палисадник. Он делает шаг позже, чем остальные гости. Не из неловкости — из расчёта. Его пальцы касаются манжеты, слишком выверено и неестественно. Проверяет. Незаметный для глаз присутствующих наблюдатель, взор которого находится в нескончаемом поиске несоответствия.       Взгляд скользит дальше. Пара в саду смеётся. Тихо, но неожиданно чисто. И оттого почти неестественно для такого торжества. Их лица слишком близко друг к другу. Касание плечами мягкое, плавное, словно случайное. Но чересчур повторяемое для обычной случайности. Леви задерживается взгляд на них ещё на мгновение, после чего осматривается дальше.       Несколько марлийских солдат курят у палисадника. Судя по форме, они здесь лишь для сопровождения. Для контроля в случае чрезвычайной ситуации. И широкие дула, покоящиеся на ремне вдоль тела каждого из них, быстро возвращают Леви концентрацию. Нужно быть на чеку.       Подойдя к краю крыши, Леви бесшумно спрыгивает вниз, рычагом УПМ направляя движение собственного тела в нужном направлении. Укрывшись среди густой листвы массивного дерева у особняка, он тотчас встречается глазами с Конни. Юноша стоит на ветви у массивного ствола, лишь на мгновение кивая капитану в знак приветствия. После чего вновь устремляет взгляд через листву, наблюдая за происходящим.       — Пока все тихо, капитан.       Зацепившись за ветвь, Леви ощущает влажную трухлявую кору под собственными пальцами. В нос ударяет запах мха, мокрой древесины и дыма тлеющих сигарет.       Всматриваясь в лица гостей, Леви замечает знакомый силуэт, показывающийся в дверях с пожилой марлийкой, придерживающей его под руку.       — Сюда, пожалуйста, — указывает она рукой на небольшой столик.       Жан держится превосходно, молча ведя ее до указанного места. Белая перчатка аккуратно придерживает богато одетую госпожу за руку, когда она присаживается на стул у столика. Берет на голове, элегантное платье с длинными рукавами и меховое манто придают ее образу утонченность, завершаясь яркой помадой на губах.       — Юноша, будьте добры предложить даме закурить, — кокетливо произносит она, доставая тонкий мундштук из своего ридикюля.       — Прошу простить меня, госпожа. У меня нет зажигалки.       Она смотрит с легкой ухмылкой, после чего протягивает ему зажигалку из собственного ридикюля. Жан молча дает ей прикурить. После чего уже склоняет голову, готовый оставить ее.       — Такой приятный вечер. Чем старше становишься, тем больше ценишь влияние свежего воздуха на самочувствие, — сделав затяжку из мундштука, она сильно закашливается, награждая окружающих звучанием грудного гогота, больше похожего на мужской. После чего на ее морщинистом лице вырисовывается обаяние. — Дорогуша, не откажи составить компанию одинокой вдове фельдмаршала.       Солдаты за спиной Жана заметно напряглись. Леви наблюдает за происходим со стороны. Слишком много свидетелей. Они с Конни не смогут вмешаться.       — Прошу прощение, госпожа. Я должен убедиться, что каждый гость не обделен вниманием, — вежливо произносит Жан, уже собираясь шагнут в сторону особняка.       — Дамы моего возраста ходят на подобные мероприятия только из-за возможности общения с такими красивыми юношами. Удели мне немного своего времени. О большем я не прошу.       Как бы мягко не звучал ее голос, она не дает ему выбора. И Жан прекрасно это понимает. Пальцы в перчатках чуть дернулись, после чего он встал рядом со столиком, сложив руки за спиной.       Внимание солдат, стоящих чуть поодаль, заметно ослабевает. Интерес в них медленно угасает, когда марлийцы вновь пускаются обсуждать друг с другом куда более животрепещущие темы.       — Жизнь насмешлива. Она играет людьми как марионетками. Еще каких-то сорок лет назад я было первой красавицей. И посмотри на меня сейчас. Песок можно стряхивать.       — Мне кажется, он влип, — раздается тихий шепот Конни.       — Дерьмо, — одними губами произносит Леви.       Идея внедрить в состав официантов Сашу Браус и Жана Кирштайна на деле оказывается куда менее хорошей. Леви не хотел рисковать всеми силами разведки, надеясь провернуть операцию с минимальным количеством вовлеченных. Участие Армина он посчитал также неразумным, учитывая все риски в случае неудачи. Жан имел один из наивысших баллов в дисциплине марлийского языка. Так же как и Саша. Не говоря об их добросовестном отношении к службе и тренировкам, свидетелем которых Леви не раз довелось оказаться.       И все же учесть фактор пожилой вдовы, которая увидит в глазах Жана участие и благодарного слушателя предвидеть было невозможно. Остается надеяться, что юноша сумеет выпутаться из ее сетей как можно скорее, не оскорбив даму своим невниманием.       — Быть может, госпожа хочет шампанского?       — Дорогуша, от шампанского дамы моего возраста сразу страдают головной болью. Лучше виски.       В палисаднике появляется темноволосый мальчик в очках лет двенадцати, на плече которого тотчас можно увидеть повязку с клеймом элдийцев. Он суетно протягивает поднос марлийским солдатам, на что получает смешки и пренебрежительный жест отказа.       — Если госпоже угодно, я распоряжусь, чтобы вам принесли виски, — так же заметив мальчика, дипломатично кивает Жан в надежде ускользнуть из-под влияния вдовы фельдмаршала как можно скорее.       — Прошу, избавь меня от общения с один из этих... геттовских мальчишек, — лицемерно роняет она. — Не хватало, чтобы он трогал стакан, из которого я буду пить.       Вот она. Треснувшая маска, выводящая гнилую душонку на чистую воду. Образ доброжелательной пожилой дамы развеивается как дым.       — Не понимаю, почему им вообще еще дозволено покидать гетто.       На виске Жана выступает жилка. Пальцы сжимаются в кулак. Благо, рука прижата к туловищу, и его недолгий жест не успевает бросится в глаза окружающим.       — Они довольно трудолюбивы, госпожа, — дипломатично произносит Жан, когда его рука оказывается на плече мальчика, что уже собирался подойти к ней. Показав рукой в сторону других гостей, что поодаль, чтобы мальчик не подходил к вдове, Жан тотчас убирает руку, после чего его чистейший взгляд, соответсвующий роли, устремляется прямо на марлийку. — Почему бы не позволить им приносить пользу. Во благо нашей Великой Империи.       Пожилая марлийка вырисовывает на лице улыбку. Приторную и высокомерную. И все же несогласие Жана пришлось ей по вкусу, судя по куда менее враждебному взгляду, который был ранее адресован мальчику.       — Ты смотришь на них и всё ещё пытаешься увидеть детей… — её голос звучит ровно, будто речь идёт о погоде. — Но это просто дети Либерио. Дети из гетто. Они растут быстрее, чем должны, и забывают слишком рано, кем им позволили быть.       Она поправляет складку на рукаве — привычный жест, как у человека, привыкшего говорить на заседаниях, а не спорить.       — Мой муж называл это наследием войны. Я называю это — повторением. Они всегда возвращаются к одному и тому же, стоит лишь ослабить хватку.       Взгляд не меняется, но становится чуть тяжелее.       — Самое опасное не то, что они чудовища. Это было бы проще, — на ее лице вырисовывается эмоция пренебрежения. — Они хуже. Они умеют выглядеть как люди. Так — что начинаешь забывать, кто именно перед тобой.       Она говорила свою тираду с таким выражением лица, словно это истина. В ее словах не было ненависти. У нее нет личного мотива считать элдийцев врагами. Подобное отражается уродливыми изъяном в душе, что скрыть от внимательного взора невозможно. Но в ней этого нет. Лишь общий нарратив. Удобная позиция списать все на "природу". Тогда не нужно разбираться, где ты сам облажался.       Леви скользнул взглядом по её лицу. Ни трещины. Ни сомнения. Тот тип людей, который никогда не станет проверять, ошибается ли. И это опасней всего.       Знала бы марлийка, что под руку ее сюда привел один из этих. Демонов с острова.       — Тебе нужно жениться, мой мальчик, — стирая тень нравоучения, что была на ее лице ранее, игриво лепечет пожилая госпожа, поправляя меховую накидку. — Грешно пропадать такому завидному жениху среди обслуги, — ее глаза аккуратно скользнули по лицу замершего на месте Жана. На его виске проступила капля пота. — И потом... жизнь так быстро течет, что ты не успеешь оглянуться, как она подойдет к концу.       Вдова вытаскивает из своего ридикюля небольшой блокнот и карандаш. После чего бегло что-то записывает, выводя каждую петельку символа.       — Вот. Как надумаешь сменить обстановку — звони. Я подберу для тебя более подходящее место.       Она протягивает бумажку.       — Благодарю, госпожа, — не забывая нарисовать сдержанную улыбку, мягко кивает Жан. Оказавшаяся под белыми перчатками записка тотчас исчезает в кармане брюк. — Прошу меня извинить, но я вынужден откланяться.       — Ничто не вечно под луной, — с наигранной грустью вздыхает пожилая госпожа. — Что ж... вступай. Но если захочешь посплетничать, я буду здесь, — кокетливо добавила она, разразившись неестественным гоготом.       — Непременно, — сдержанно поклонился Жан, после чего тотчас направился обратно в особняк. На этот раз ему удалось ускользнуть.       Скрип окна первого этажа с противоположного фасада здания, ведущего из хозяйственного помещения, вынуждает тотчас повернуть голову. Именно то окно, которое они определили как точку связи. Показавшаяся среди раскрытых ставней Саша, взмахивает салфеткой, словно вытряхивая крошки.        Леви тотчас приземляется вниз, оказываясь в тени кустов.       — Что-то не так, — голос Саши звучит тише обычного. И это уже ощущалось неправильно.       Леви на мгновение задерживает на ней взгляд, скрываясь в тени здания.       — В каком смысле?       — Микаса не просила меня сообщать… — Саша едва заметно сжимает пальцы на подоконнике. — Но её что-то насторожило. Это… не похоже на неё.       Сашина интуиция была одним из талантов, которые можно лишь унаследовать. С детства обучаемая в семье охотников, она вверяет весомую долю оценки окружающего инстинктам. Что позволяет ей замечать куда менее заметные детали.       — Микаса попросила проследить за марлийским офицером, которого заметила в зале, — продолжила она. — Но я не смогла его найти.       Тишина. Чуть плотнее, чем должна быть.       Чёрт.       — Возвращайся на место, — коротко бросает Леви. — И будь рядом с ней. Ни на шаг не отходи.       — Капитан?..       — Следите с Жаном за обстановкой. Предупреди его, — продолжает Леви, ощущая накатывающее раздражение.       Привкус недоверия появляется на языке чересчур явно, стоит вспомнить полуулыбку Кийоми Азумабито, уверившей, что мероприятие не привлечет лишнего внимание военных. "Они лишь гости" — коротко бросила посол ему тогда.       — Как только Микаса окажется в чайной комнате на втором этаже — берете коридор восточного крыла под свой контроль.       Пауза. Голос становится тише. Холоднее.       — Если увидите марлийского солдата — не думайте. — Леви направляет взгляд перед собой, аккуратно осматривая обстановку вокруг. После чего его ледяной тон прорезает воздух. — Обезвредить.

***

      Она не солгала. Стража обмыла его, используя специальные палки с ветошью на концах. Запах пота и крови исчез окончательно. А волосы наконец-то приобрели уже позабытый за время его странствий цвет. Странник молча сидел в ожидании, ощущая на себе осуждающие взгляды стражи.       На его теле вновь были верёвки, удерживаемые руками стражи.       Чужеземец. В его деревне поступили бы так же. Всё чуждое и инородное интуитивно отвергается. Вопрос лишь в том, что будет с ним дальше.       Наоки появилась спустя недолгое время. Огонь в небольшом алтаре уже разгорелся. Кончик лезвия лежал в углях. Запах нагретого металла резал нюх. Вскоре раскалённое докрасна лезвие оказалось в руках одного из стражников.       — Это больно, — она говорит это спокойно. И всё же в её руке короткая деревянная палка, предназначенная для его рта.       Молча поднеся палку к его лицу, Наоки выжидающе смотрит в глаза. Одно мгновение — пока странник, приоткрыв рот, не зажимает палку зубами.       — Стража будет держать тебя, — тем же холодным тоном произносит Наоки. — Это для твоего блага. Не навреди им.       Она стояла близко. Слишком близко для той, кто не собирается вмешиваться. Стража натянула верёвки в тот же миг, зафиксировав его положение. Но он смотрел не на них.       На неё.       Странник не отвёл взгляд, даже когда один из солдат перехватил его плечо, вжимая в холодный камень. Мышцы напряглись — не в попытке вырваться. В попытке удержать себя.       Её глаза не избегали взгляда. Они мягко касались его, едва заметно. И всё же — безотрывно. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем требовалось.       — Держите, — произнесла Наоки тихо.       Стражник с лезвием в руках делает решительный шаг в его сторону. Металл касается кожи. Боль приходит мгновенно — без подготовки, без нарастания. Тело рвётся вперёд, натягивая верёвки. В груди срывается звук, застрявший между рыком и дыханием. Веки не сомкнулись.       Запах палёной кожи заполняет пространство. Стража усиливает хватку, но его взгляд остаётся. Сквозь боль. Сквозь тело, которое уже предаёт его неукротимой дрожью, срываясь в судорогу. Пока железо наконец не отпрянуло от кожи.       — Оставьте нас, — её голос заполняет пространство, отзываясь молчаливым взглядом стражи. — Если потребуется, я позову вас.       Травяной запах усиливается, стоит заметить каменную плошку, поставленную у алтаря. Сорвав несколько листов и цветков, она фиксирует тару над огнём. Небольшая ступка в её руке тотчас принимается растирать содержимое. Вскоре раздаётся булькающий звук, вынуждающий её снять плошку, воспользовавшись специальными щипцами.       — Почему ты это делаешь?       — Потому что ты ранен, — холодно поясняет Наоки, скорее констатируя. — И без помощи ты можешь умереть.       Арэт смотрел на неё молча. В каждом движении была лёгкость, неспешность и удивительная последовательность, ни разу не сбившаяся суетным движением. Смочив чистую ветошь в приготовленной на огне пасте, она начинает обрабатывать царапины на его руках.       — Ты так и не ответил, почему оказался так далеко от родной деревни.       Сколько продлилось их молчание, странник не знал. И всё же вопрос натолкнул его на рассуждения.       — Потому что мой народ поклоняется богине. Наша жизнь крутится вокруг неё.       Он мог бы ей солгать. Сослаться на случайность. На обман, незнание или невежество. Но правда была в том, что он сам не мог понять причины.       — Её воля, передаваемая её потомками, — выше любого людского закона. И когда богиня решает призвать одного из своих детей — ты безмолвно отзываешься на этот зов. Великое возвышение ждёт каждого элдийца. Имир ждёт нас на небесах, где мы проведём вечность в изобилии, благах и свободе. Так меня учили всю мою жизнь. Пока я не увидел возвышение собственными глазами.       Наоки в очередной раз смочила ветошь в пасте, после чего её взгляд устремился на его лицо.       — Это многое объясняет, — произносит она. — Ты же знал, что вы придёте покорять другой народ. Истреблять его. Почему пошёл?       В её голосе не было ненависти или осуждения. Скорее — любопытство. Стремление понять другого человека… если он всё ещё таковым является.       — Потому что верил, что свет Имир должен сиять по всему миру, — голос машинально произносит слова молитвы, которые жрецы повторяют вновь и вновь во время обрядов. — Её слово должно влиять на каждого человека. Потому что… — на его лице вырисовывается болезненная гримаса. — …я не понимал, что происходит. Но эти люди. Мои сородичи. Их «перерождение»… твои сородичи, что просто пошли им на корм… в этом нет той красоты и величия, о котором поют жрецы. Есть только боль, смрад и ужас.       Наоки ничего не сказала. Её глаза устремились в пламя алтаря, чьи языки играли на её радужках. После чего она продолжила обрабатывать его раны. Ветошь в её руках едва ощутимо касается его щеки.       — Как ты узнала… про девочку и юношу?       Наоки молчит. На её лице застыла восковая маска, не позволяющая проступить ни одной эмоции. И это безразличие отзывается куда большим раздражением, чем гнев.       Странник не успевает за собственными действиями. Кажется, он лишь представил движение — а его рука уже сомкнулась на её кисти. Восковая маска тает, когда он притягивает её руку к себе, всматриваясь в поверхность ладони.       — Для дочери императора у тебя слишком грубые руки, — тем же холодным тоном заключает странник. — Мозоли у основания пальцев.       На её попытку вырвать руку он притягивает её ближе к своему лицу, делая глубокий вдох.       — Я чувствую под толстым слоем трав и благоуханий запах перьев и металла.       Так пахнут стрелы.       — Отпусти, — она рычит. Во взгляде проступает пламя ярости. Тихой, едва уловимой. Прикрывающей куда более постыдную эмоцию для императорской дочери.       Страх.       Странник тотчас разжимает пальцы. Наоки отдёргивает руку. Пальцы машинально растирают покрасневшую кожу, на которой проступил след его хватки. Ей было больно.       — Прости, — его взгляд уходит в сторону. Ногти больно впиваются в кожу. — Я не хотел навредить.       На её лице — обескураженность. И гнев. Холодный, непривычный для его родных краёв. Сдержанный.       — Не смей меня трогать, зверь.       Зверь… но разве он сам сделал этот выбор?       — Если ты так боишься меня… зачем оставила в живых?       — Я не боюсь тебя, — качает головой Наоки. — Я отдала слишком много за то, чтобы ты жил. Чтобы ты стал таким, каким нужно. Если бы не моя стрела… ты бы не увидел всего этого, — ее глаза смотрят вглубь, отчего от взора невозможно укрыться. — Об Элдии и силе гигантов говорят не одно столетие. Мы многое слышали от выживших, чьи племена покорили демоны. «Пожирающие каннибалы, которым не страшны ни огонь, ни вода, ни металл».       В её голосе звучал надлом. Тихий, почти незаметный. И всё же её слова отозвались неприятным спазмом где-то в животе.       — Почему… — он на мгновение замер, не сразу решаясь озвучить свой вопрос, — ...зачем было стрелять в девочку?       Треск пламени в алтаре усилился. Наоки ответила не сразу.       — Я слышала о том, как проходит ваш обряд. И, насколько я знаю, обратно превратиться в человека уже нельзя. Только несколько титанов, чью силу вы как-то наследуете, могут это контролировать, — она задумалась. — Я хотела дать ей шанс. Не стать одним из этих чудовищ.       — Хочешь сказать, что ты хотела спасти нас?       — Я хочу спасти свой народ. Но… наверное, это к лучшему. Быстрая смерть без мучительного лика страданий и ужаса.       Странник опускает взгляд на собственные ладони. Он мог быть одним из чудовищ. Бродить по земле с натянутой улыбкой, не принадлежащей ни радости, ни грусти — лишь пустоте.       — Ты… больше не человек. Уж точно не тот каменотёс, каким ты был прежде, — голос Наоки звучит глубоко.       Он медленно поднимает взгляд на неё.       — Арэт… это имя — символ новой жизни. Если ты готов сражаться против чудовищ… готов спасти свой народ от этого проклятья — я помогу тебе. А ты поможешь мне очистить земли моего народа от гигантов.       — Я не воин.       — Но ты можешь им стать. Я дам тебе наставника. Экипировку, ресурсы. Но взамен — мне нужна твоя служба, — её голос постепенно приобретает мягкую уверенность. — У тебя будет всё, что пожелаешь. Дом, женщины, быть может, даже власть.       Она на мгновение замирает.       Странник вновь ощущает этот взгляд — смотрящий насквозь. Становится не по себе.       — Хотя… в твоей душе я не вижу в этом потребности. Но ты сможешь обрести смысл. Держать в руке копьё и вершить справедливость. Сила — это власть. И если ты применишь её правильно — сможешь достичь таких высот, каких не достигала сама Имир.       Слова из её уст звучат слишком плавно и лаконично, отчего странник ловит себя на мысли, что почти поверил ей.       Почти.       — Не всё берётся силой. В наши дни дипломатия, сотрудничество, взаимовыгодные договоры — люди учатся взаимодействовать друг с другом, — заключает она, убирая ветошь обратно на поднос. — И этому ты тоже сможешь научиться.       — А взамен?       В её глубоком взгляде можно заплутать. И, ощутив усилившееся напряжение в теле, странник почти убеждается, что это не метафора.       — Будь верен мне. И императору Хизуру.

***

      — Капитан! Мы не можем её найти.       Холод. Сильный и тяжёлый, заполняет всё внутри.       — В чайной комнате её нет. В зале тоже, — Жан почти рычит, пытаясь укротить волнение в клокочущей груди. Он нёсся со всех ног, заметно сбив дыхание. — Мы уверены — она не покидала второй этаж.       Микаса не могла провалиться сквозь землю. Не так.       Дерьмо.       — Где вы видели её в последний раз?       Цепкий голос Леви требует чёткого ответа. Без лишних слов и эмоций. Жан выдыхает.       — Она вышла из чайной комнаты через другую дверь. В сопровождении марлийского офицера.       Думай. Напрягай извилины.       В голове стук ливня ощущается почти наяву, отчего Леви вспоминает прикосновение промокшей насквозь рубашки, прилипшей к его лопаткам. Из тумана выступает пост у въезда в гетто Либерио. И хищный взгляд ублюдка, что прижал Микасу к столу.       Надо было вмешаться ещё тогда.       Микаса Аккерман — солдат. Её жизни ничего не угрожало, несмотря на полученные ссадины после столкновения с марлийским офицером. В тех условиях у него не было шансов против разведчицы. Оттого Леви позволил ей уладить проблему самой — в воспитательных и обучающих целях. И из уважения к её боевым навыкам.       Она справилась с этим блестяще. Если бы не одно «но».       Чёртов марлиец запомнил её.       — Жан, вы с Сашей контролируете второй этаж. Любой марлийский солдат должен быть перехвачен, — отдавая распоряжение, Леви тянет ремень на предплечье, не забывая несколько раз согнуть руку, проверяя, не сковывает ли снаряжение движения. — Конни, нужно осмотреть фасад второго этажа. Каждое окно. Каждую комнату.       Крюки впиваются в камень с сухим щелчком. Тросы натягиваются — и тело уже в движении. Город под ним проваливается в темноту, а свет особняка разрезает её на части.       Силуэт Конни мелькает сбоку, сосредоточенно подлетая к крайнему окну.       Ветер бьёт в лицо. Слишком тёплый. Слишком медленный. Леви ускоряется. Окна второго этажа проходят одно за другим — как кадры, которые не успеваешь забыть.       Первой мелькает спальня. Широкая перина, застеленная дорогим расшитым покрывалом. Ваза с цветами у окна. Слишком тихо и спокойно.       Следом — стеллажи с книгами. Библиотека. Просторная комната на несколько этажей, в которой можно заблудиться при желании. Тишина, застывшая в темноте, помогает перевести взгляд дальше. Напряжение внутри нарастает.       Леви отталкивается ступнёй от фасада, перемахивает через флагшток, на котором висит герб семьи Тайберов. В ближайшем окне мелькает лёгкий свет пламени свечи. Он слышит смех — глухой, немного сдавленный. Разодетый мужчина, чей богатый фрак уже валяется на полу, вжимает горничную в постель. Её руки слабо упираются в его плечи — недостаточно, чтобы остановить, но достаточно, чтобы понять, что их встреча происходит спонтанно, хоть и по обоюдному желанию.       Леви не задерживается — не его задача, точно не сейчас. Но взгляд всё же цепляется. На долю секунды.       Люди порочны. Лицемерные свиньи, не способные обуздать свою похоть. В пыхтящем на горничной мужчине Леви узнаёт одного из гостей, чью немолодую супругу усыпали комплиментами ещё на парадном входе особняка.       Пальцы сильнее давят на рычаг. Ступни с большей силой толкаются о карниз. Слишком медленно.       Внутри поднимается глухое напряжение. Не паника, но не отпускающее ощущение, что он опаздывает.       Неприятное саднение подступает к горлу. Туман становится гуще, отчего Леви почти ощущает массивные лошадиные бока под собственными бёдрами. Они были за стенами. Их первая вылазка с Фарланом и Изабель.       Сейчас всё по-другому. Но… почему всплывает именно это воспоминание?       Леви сжимает рукояти УПМ сильнее. Тросы поют от натяжения. Он делает рывок. Ещё окно.       — Капитан.       Конни указывает на следующее окно. Оно переливается бликами. Свет внутри — слабый, колеблющийся. Керосинка. И форма марлийских солдат, которую можно узнать по нашивкам на плечах.       Леви замирает на долю секунды в воздухе, фиксируя взгляд.       Двое солдат у окна. В груди клокочет чёткое ощущение, что их больше. Они стоят слишком близко друг к другу.       Светская беседа? Положение их рук говорит о другом. Они держат оружие наготове.       Интуиция не объясняет. Она просто давит. Туда.       Конни выписывает в воздухе полукруг где-то позади, но Леви уже не смотрит. Решение принято мгновенно. Трос втягивается. Тело разворачивается. Импульс. Удар.       Створки вдавливаются внутрь, не разлетаясь на куски. Леви влетает в помещение, тотчас выставляя ступню навстречу лицу марлийского солдата.

***

      Один удар — и солдаты в доспехах рассыпаются по внутреннему двору. Взмах меча со спины ощущается кожей — он тотчас действует интуитивно. Толкает от себя, и стражник отлетает на бочки, разламывая их. Другой пытается зайти сбоку — Арэт выставляет ногу, не забывая прихватить падающего солдата за шиворот. Резкий поворот на сто восемьдесят градусов — и тот выбивает деревянный столб, декоративно вбитый в лужайку. Вырванное из его рук копьё ломается о выставленное колено, после чего обломки отлетают в сторону.       Наоки стояла поодаль рядом с пожилым мужчиной в причудливой одежде — запаханная рубаха, туго перехваченная на животе.       — Это Сайто Кагецуна. Благороднейший из воинов. Искусный мастер меча и войны.       Сайто Кагецуна слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы увидеть того, ради кого пришёл. И в этом почти незаметном движении было больше власти, чем в любом приказе.       — Дикий зверь, что вряд ли поддастся дрессировке.       Возраст тронул лицо старика, но не ослабил — только вычистил лишнее, оставив кость, сталь и тишину. Ни лишнего движения, ни пустоты в глазах. Всё в нём было… выверено. Особенно взгляд — ледяной и бесстрашный. Способный ломать соперника ещё до касания его мечом.       — Не делайте поспешных выводов, — мягкий голос Наоки отозвался треском глиняного сосуда в руках Сайто Кагецуны. — Пусть он зверь и ему чужды наши учения. Он выжил среди чудовищ без оружия и какой-либо подготовки.       Её голос — как ладонь на груди. Давит мягко, не больно. Но дышать приходится по её воле.       Арэт ловит этот голос раньше, чем слова. И на долю мгновения — всего на долю — его взгляд срывается с противника и находит её.       Она не отворачивается.       — И что вы хотите, принцесса? — напрямую спрашивает Сайто Кагецуно.       — Он — то, что послано нам для борьбы, — с мягкой уверенностью продолжает Наоки. — Но как любое оружие, его нужно обработать. Заострить края. Закалить в холодной воде. Укрепить его дух.       — Я не стану учить чужеземца нашему ремеслу.       Сайто Кагецуна не пытался сдерживаться. Ответ прозвучал жёстко, без колебаний. И с оттенком разочарования.       Он уже сделал поклон вежливости принцессе, намереваясь откланяться.       — Он перерождённый, — Наоки сказала это тихо. И именно поэтому прервать её было бы преступно. — Тот, кто пережил удар в самое сердце.       Ее глаза на мгновение коснулись его лица, плавно скользнув к груди. После чего она направила все свои чары обаяния на старика.       Кагецуна замер. Его глаза тотчас устремились на Арэта.       Одежда старика не звенела украшениями и не тянула за собой шлейф власти. Простая ткань, тёмная, почти сливающаяся с тенью. Единственное, что выдавало его положение — меч. Рукоять катаны, на которую легли его пальцы.       Не мешкая, Сайто Кагецуна делает несколько шагов. Катана выскальзывает из ножен. Лезвие смотрит прямо в грудь Арэта.       Проверка.       Лицо Наоки замирает. Она смотрит безотрывно. Черты лица чуть заостряются. Пальцы прихватывают ткань кимоно.       Взмах — и лезвие почти касается кончиков его волос. Ткань на груди распахивается, оголяя рану. Арэт не шелохнулся. Лишь вслушивался в ускоренное биение сердца чужого сердца, чья хозяйка смотрела на него, не моргая.       Сайто Кагецуна всматривается в розовый, едва стянувшийся рубец в области сердца.       — Кому он будет верен? — бросает он под лязг убранного в ножны лезвия.       — Тому, кто направит клинок против цели. Тому, кто даст смысл, — заключает Наоки, вырисовывая на лице полуулыбку.       Её пальцы расслабляются. Она больше не удерживает край подола. И всё же не отводит глаз.       — Ты, зверь… — обращается Сайто Кагецуна.       — Его имя — Арэт. Раньше он был каменотёсом.       Сайто Кагецуна переводит взгляд на Наоки, отвечая лёгким поклоном. Жест сдержанный, но точный.       — То, что видел я… бой со стражниками… ты не сможешь противостоять чудовищам с подобными навыками, — продолжает старый воин. — Но если усвоишь нашу мудрость — бросишь вызов не только врагу, но и собственной судьбе. Готов ли ты к этому?       — Слишком много слов от тебя, старик, — наконец подаёт голос Арэт. — Но что ты можешь мне дать?       Сайто Кагецуна делает лишь шаг. И Арэт уже лежит на земле, всматриваясь в небо.       Так быстро. Когда он успел нанести удар?       Наоки едва заметно подаётся вперёд. Не вмешивается. Но наблюдает внимательнее.       — Силу, которой не будет равных. Мощь, способную сравниться с гигантами. Ловкость. Чем больше ты впитаешь, тем больше чудовищ сможешь истребить, — его взгляд на мгновение задерживается на Арэте, после чего он отворачивается, подходя к треснувшему кувшину. — Ты привык опираться на инстинкты. Ты силён, это правда. Но именно поэтому ты не умеешь драться.       Откупорив пробку с характерным звуком, Сайто Кагецуна делает глоток, не забывая небрежным движением ладони стереть капли с губ.       В его взгляде нет спешки. Только уверенность, что Арэт никуда не денется. Выбор без выбора.       — Если ты сможешь проявить уважение и усердие к труду — постигнешь смысл собственного существования. Не в прозябании. А в служении.       Арэт медленно поднимается на ноги.       Наоки одаривает Кагецуна грациозным поклоном, не забывая прихватить ткань кимоно, что добавило ее действию еще больше плавности. Несмотря на выражающий смирение и благодарность поклон, Арэт ощущает оттенок сдержанного ликования в ее глазах.       Она победила. Без боя и без клинка. Принцесса сдержала обещание.       И тёплый отблеск, мелькнувший в её взгляде лишь на миг, задел его под ребрами — там, где должна была остаться только пустота. Кусок плоти, продолжающий отбивать ритм вопреки всему, что происходит.