Души твоей ветвистые пути

      Тихий, размеренный стук настенных часов заполнял небольшую комнату. Тёплое сияние керосиновой лампы — единственный источник света — ложилось на лицо сидящего напротив Армина, придавая его чертам сосредоточенную, почти суровую серьёзность. Скользя взглядом по строчкам, он молча вчитывался в записи, задерживаясь на отдельных словах.       — Что думаешь? — спустя долгое молчание произнёс Леви.       — У Микасы фотографическая память. Даже если какие-то имена она не смогла вспомнить, названия она записала точно. Иначе просто не стала бы вносить их в список, — задумчиво произнёс Армин, всматриваясь в записи. — Похоже на телефонную книгу. Большинство — имена людей. На первый взгляд бессмыслица.       — Или шифр, — сухо бросил Леви. — Ни одна из этих фамилий не значится в списках, что есть у Хизуру.       Интуиция Эрвина Смита редко ошибалась. Если он видел в Армине будущее — значит, видел нечто стоящее. Острый ум. Та же цепкость мысли, что была у Ханжи. Леви убеждался в этом не раз.       — Выходит, полковник далеко не так прост, как хочет казаться, — тихо выдохнул Армин.       — Его подчинённый — подполковник Краус. Сейчас он внизу. Я побеседую с ним, но... он и сам понимает, что не жилец, — сухо поясняет Леви. — Если не сломается сразу, вряд ли мне удастся выбить из него хоть какую-то информацию.       Взгляд Армина сужается. Он внимательно смотрит на список.       — Как и в любом шифре — если найти ключ... закономерность, его можно будет разгадать.       — Времени мало, Армин. Сейчас люди Азумабито пытаются найти шифр. Но, полагаю, если объединить усилия, вероятность успеха возрастёт.       Армин поднимает глаза.       — Я понимаю, капитан.       — Несмотря на то, что Хизуру по-прежнему наш союзник, будь начеку, — приглушённо произносит Леви. Его голос касается пламени в керосиновой лампе, и тонкая полоска света колышется. — Пока будешь находиться рядом с господином Хао и другими людьми Хизуру, постарайся... уловить разговоры вокруг.       — Разговоры, сэр?       — Подполковник Краус оказался на мероприятии не случайно. Либо о его присутствии госпожа посол знала заранее.       — Но ведь... — Армин запинается. На его лице проступает осознание. — Микаса могла пострадать ещё сильнее.       Взгляд Леви смотрит напрямую, выдерживая весомую паузу. После чего медленно скользит к пламени свечи. Армин поджимает губы.       — Посол не впервые идёт на отчаянные меры в попытке привлечь Микасу в Хизуру, — тихо поясняет Леви, после чего вновь поднимает на него взгляд. — Прошу тебя не разглашать услышанное. Но, как ты понимаешь, мы не можем всецело доверять Хизуру.       Армин немного суетно кивает.       — Я понял вас, капитан. Буду начеку.       Леви одобрительно склонил голову в ответ.       — Не подавай виду. Всё же мы гости в этом доме.       Список в руках Армина вновь проступает из тени. Глаза скользят по строчкам.       — Нам нужно больше информации, — тихо выдыхает он, приглаживая желтоватую страницу пальцами.       Свет лампы на мгновение колыхнулся, скользнув темной полосой по столу.       — Капитан, — голос Армина становится тише. — Вы считаете, что моего превращения не избежать?       — Если есть возможность ликвидировать силы противника раньше и более... филигранно — стоит попробовать. Но времени у нас мало.       Армин задумывается, не сразу кивая в ответ. После чего переводит взгляд на Леви.       — Эрен правда пойдёт на это?       Леви всматривается в черты его лица. Ладонь Армина сжимается.       — Проявит себя. Чтобы выманить титана Молотоборца, — продолжает Армин, после чего берёт паузу, некоторое время всматриваясь в мерцающее пламя. — Может ли Эрен считать это правильным? — спустя время тихо добавляет он.       — Эрен не «считает», — нарушает молчание Леви. — Он делает. А потом думает, как это оправдать.       Тишина сгустилась. На этот раз — плотнее. Она не давила. Она укладывалась слоями.       — Армин... — взгляд Леви скользит по узору деревянного стола. — Слышал ли ты о Брунгильде и Сигурде?       Армин моргнул, словно его выдернули из глубины мыслей.       — Это скандинавская легенда. Фольклор северных племён, живших тысячелетия назад, — поясняет он. — Гриша Йегер читал её нам.       — И о чём она?       На лице Армина проступает растерянность. Он подносит кулак к губам, кашлянув, словно собираясь с мыслями, после чего откладывает записи в сторону.       — Брунгильда — валькирия, женщина-воин с крыльями за спиной. За непослушание она была наказана вечным сном самим Одином — верховным богом скандинавского пантеона. Он лишил её сил и заключил в огненное кольцо. Шли годы её заточения, — Армин на мгновение замолкает, собираясь с мыслью, а затем продолжает. — Сигурд — бесстрашный, благородный воин. Драконоборец. Герой, совершивший несчётное количество подвигов. Именно он смог пройти через огненное кольцо.       Взгляд Леви меняется.       Вы прошли через огненное кольцо.       Это сорвалось с её губ тогда — тихо, почти неосознанно.       Микаса смотрела на него сквозь спадающие на лицо пряди. И в этом взгляде было что-то, что не давало отпустить его — слишком прямое, слишком открытое, лишённое привычной защиты. Искреннее.       — Он пробудил Брунгильду, и они поклялись друг другу в верности, — добавил Армин.       Леви обдумывает услышанное. Он явно не ожидал подобного. Скополамин не вызывает бреда — даже в такой дозировке. Но... чёрт.       — Это какая-то шутка, — бурчит себе под нос Леви.       — Напротив. Это не мимолётное чувство, — спокойно продолжает Армин. — В легенде Брунгильда видит в нём того самого героя, что пришел ее освободить, а Сигурд — женщину, равную ему по силе духа.       Леви моргает. Медленнее, чем обычно.       Что-то не складывалось. Даже если взять внезапно настигшее Микасу любовное наваждение — в её взгляде читалось что-то иное. Болезненное. Тревожное.       — Предположу, что потом произошло нечто дурное?       — Злой рок настиг их, — подхватывает Армин. — Под воздействием зелья забвения Сигурд забывает Брунгильду. И женится на другой.       Перед глазами Леви вновь встаёт образ прекрасной воительницы из собственных сновидений. Она больше не тонет в пучине. Длинные волосы струятся по плечам, прикрывая облегающий корсет, укреплённый тонкими щитками. В бледных руках — натянутый лук; стрела застыла на тетиве, напряжённая, как дыхание перед ударом. Её взгляд недвижим, прикован к цели. Ещё мгновение — и её пальцы разомкнутся.       — Но на этом боль, которую он причинил Брунгильде, не закончилась, — с оттенком горечи продолжает Армин.       Пальцы Леви невольно сжимаются в кулак. Взгляд тяжелеет.       — Позже, обманом и под чужим обликом, Сигурд помогает другому мужчине завоевать Брунгильду. Когда правда раскрывается, Брунгильда осознаёт, что именно Сигурд стал орудием её унижения.       Женщины... Почему любовь у них неизменно заканчивается болью? Неужели с детства им рассказывают только такие истории?       — И что произошло дальше? — сухо уточняет Леви.       — Ярость и боль Брунгильды были столь велики, что в ответ она губит Сигурда. Из-за её вмешательства он становится жертвой предательства. В итоге находит конец в нечестной битве. А она... не выдержав горечи утраты, ложится на погребальный костёр вместе с ним.       Леви долго молчал, перебирая услышанное. И чем дольше он всматривался в эту историю, тем отчетливее в её контурах проступала Микаса. Быть может, она уже чувствует то, чего не может назвать: что однажды он станет причиной боли, после которой не оправляются. Такого не пожелаешь даже врагу. Ей — тем более.       — Предположу, что Арэт — персонаж похожей истории?       Резкий стук в дверь прерывает разговор. Леви бросает взгляд на часы.       — Войдите, — коротко произносит он.       — Капитан, — Конни появляется в дверях. — Простите за вторжение. Отчёт по людям Азумабито.       — Всё улажено? — уточняет Леви, принимая отчет.       — В особняке — да. Помощник Кийоми Азумабито просил передать: у вас остался час.       — Понял, — коротко отвечает Леви, поднимаясь из-за стола. — Конни, Жан всё ещё в том же состоянии или продолжает бегать за Микасой?       — Капитан, это продолжается столько, сколько мы его знаем, — с оттенком усталого недовольства отвечает Конни, прекрасно понимая, о чём речь.       — Тс-с, — Леви ощущает болезненный спазм на собственном виске. — Когда Жан приведёт себя в порядок и избавится от навязанного чувства вины — передай, что я жду его с отчётом в кабинете. Всё ещё.       Конни поперхнулся.       — Да, сэр.       — Армин, — Леви переводит взгляд. — Господин Хао ждёт тебя в северной комнате второго этажа.       Отдав честь, разведчики быстро уходят. Леви остаётся один. Взгляд задерживается на пламени керосиновой лампы — и в его глубине медленно проступает огненное кольцо.

Часть III. Вопреки здравомыслию

      Вечер во дворце императора стоял неподвижный, словно застывшая вода в пруду — прекрасная и полная раскрывшихся бутонов, но не способная подарить ни глотка свежести. Сдержанная эстетика традиционных нарядов. Повсеместные поклоны, сопровождаемые плавными взмахами вееров в женских руках и отблеском мечей в мужских — во время танца под ритмичные удары гонга. И почти безликие присутствующие, чья мимика мало чем отличалась от скульптур.       Мягкий влажный воздух коснулся рубашки, отчего Арэт даже поёжился, впервые за вечер почувствовав хоть что-то. Приятную прохладу ткани на коже. Всё же под щитками доспеха ощущения другие.       "Не гоже появляться во дворце в подобном обличии".       Наоки сказала это строго. И всё же в её голосе тихой нитью тянулась забота.       Арэт уже не помнил, сколько времени провёл здесь. Восемь... нет, уже десять месяцев.       Усердные тренировки. Встречи с гигантами. Ломавшиеся копья. Кровь. И снова всё по кругу — до отупляющей, вязкой рутины.       Он не видел её несколько месяцев. И когда Наоки вновь оказалась перед ним, держа в руках расшитый костюм, подобный которому носят местные мужи, с его уст не сорвалось ни слова.       Дни слились в один бесконечный, не прерываемый сон, в котором он должен был держать копьё. И единственными яркими вспышками в нём оставались их короткие, почти формальные встречи.       Даже когда Арэт был ранен, его лечением занимался местный знахарь.       Пока этим утром Наоки не оказалась на пороге его небольшого дома с дарами и приглашением посетить императорский дворец в её компании.       В те редкие дни, когда он мог передохнуть и восстановиться между битвами, Наоки выделила ему маленький домик с небольшой территорией и служанку. Она брала на себя готовку, уборку и другие заботы по дому. Ему впервые прислуживал кто-то.       "Она сделает всё, что ты велишь ей. Исполнит любое твоё пожелание".       В первый же вечер служанка разделась и предложила себя. Арэт даже не мыслил об этом, тем более не просил. Лишь стоял, оцепенев, впервые воочию лицезрев обнажённое женское тело. Плавные линии бедер, округлую грудь и манящие ягодицы. Ему хотелось дотронуться. Но вовсе не до неё.       Поэтому Арэт молча поднял лежащее у её ног кимоно, накинул на её плечи и вышел из комнаты. Больше служанка так не делала. А он не просил, довольствуясь вкусной едой, расстеленной на полу постелью и ароматным чаем, который она заваривала.       Поначалу Хизуру казалась изящной иллюзией: шёлк, лакированное дерево, тихая музыка струн и люди, говорящие полутонами, словно громкий голос сам по себе считался проявлением дурного вкуса.       Но красота, как и жестокость, имели здесь строгую форму. Чем дольше он наблюдал, тем отчётливее понимал: Хизуру — воплощение утончённой беспощадности. Оформленная жестокость, стоит лишь выйти за рамки принятого закона. И сами хизурийцы были готовы отдать жизнь, лишь бы искупить собственную провинность перед господином — и, тем более, перед императором. Здесь не рубили головы на площадях. Здесь улыбались, а после лишали рода имени. Кланялись — и отправляли семьи в небытие. Подавали чай, решая, кому жить следующую весну.       Эта страна жила памятью предков так, словно мёртвые по-прежнему держали руку на плече живых. Забвение же было здесь самым страшным наказанием. Лучше смерть, чем потеря статуса. Потеря собственного имени.       Но ведь... он потерял своё.       Кем он был до того, как стрела пронзила его сердце? Камнетёсом... Лица жителей его деревни давно стёрлись, смешавшись в памяти с сардоническими улыбками гигантов, падших один за другим от его руки.       В Хизуру человек не принадлежал себе полностью. Он был продолжением своих предков, традиций и культуры. Кровью, обязанной помнить. И именно поэтому Хизуру был для Арэта мучителен. Потому что внутри него самого не осталось ничего, что можно было бы назвать корнем.       Он поклялся служить ей. И всё же её братья гибли. Хизуру нёс потери, пока Арэт делал всё, что было в его силах, чтобы сократить число гигантов на её землях.       Он настолько привык к этому, что свободные брюки и рубаха с запахом, что были на нём этим вечером, казались совершенно чужими. Вес доспеха больше не давил. Он мог просто идти по коридору — плавно, легко. Дышать полной грудью. И не ждать, что в любой миг нагрянут гиганты.       "Нужно что-то сделать с твоими волосами".       Её внимательный взгляд скользнул по его лицу, изучая облик в целом. Тонкие пальцы потянулись к прядям, лежавшим на плечах.       "Хочешь их отрезать?"       В его голосе прозвучал оттенок недоверия. И всё же он не шевельнулся, когда Наоки коснулась его, аккуратно убирая волосы со лба.       "Достаточно красиво заколоть их на затылке".       Уголки её губ дрогнули. Наоки стояла слишком близко. Арэт слышал её сердце. Оно билось чуть быстрее — и это отозвалось чем-то внутри него самого.       Пока Наоки закалывала его волосы, он, молча сидя на коленях, следил за каждым движением её рук. Не глазами — слухом, собственной кожей.       Служанка уже пыталась вмешаться, помочь своей госпоже. Но Наоки одним движением руки остановила её.       "Я вполне справлюсь сама".       Её пальцы ловко орудовали гребнем, едва касаясь кожи. Непривычно. И где-то глубоко внутри Арэт вдруг поймал себя на мысли, что она снова уйдёт. Что он вновь не увидит её долгие месяцы.       Сейчас Наоки стояла у струнного инструмента.       Её голос не повышался — в этом не было нужды. Он просто заполнял пространство, не спрашивая позволения. Спокойный, чистый, почти чуждый этому месту — и вместе с тем удивительно органичный в его выверенной красоте.       Император слушал, не двигаясь. В белоснежном одеянии, расшитом золотой нитью, он казался частью этого вечера — такой же неподвижной, тщательно выстроенной деталью общей картины.       Его семья — последняя жена и трое маленьких детей — сидела чуть поодаль, на специально устроенном ложе. Сыновья от предыдущих жён же восседали ближе, как будущая опора государства. Среди них был тот самый мальчик, с которым Наоки беседовала у пруда в день знакомства Арэта с императором.       Теперь мальчик смотрел на неё неотрывно, жадно ловя каждое движение ее рук. Так же, как и сам император.

Oh the hero-o comes I can hear the dru-ums

And our horses run to the kingdom come

Through the pale moonlight

Our hearts ignite to the ca-all.

      Её голос мягко касался слуха. Пальцы плавно скользили по струнам, извлекая звук с той ласковой точностью, с какой касаются чего-то глубоко любимого. Взгляд её был сосредоточен на инструменте и лишь изредка поднимался к императору.       Арэт стоял чуть в стороне.       Сотни взглядов были прикованы к ней. Но он не мог отвести глаз. Словно она была единственным, что имело смысл. Единственным, что ему хотелось видеть — кроме гигантов, исчезавших от его ударов облаками горячего пара.       Когда её пальцы замерли, в глазах собравшихся застыло немое восхищение. На лице Наоки появилась мягкая, едва уловимая улыбка. Её взгляд скользил по гостям — спокойно, с достоинством, — пока не столкнулся с его. Тень улыбки медленно истлела. Глаза задержались на мгновение дольше, чем было бы уместно. После чего она продолжила шествие среди гостей, будто ничего не произошло.       Арэт вышел во внутренний двор. Ноги сами привели его к пруду. Красивые рыбы плавно скользили в воде, двигая плавниками так легко, словно длинными рукавами церемониальных одежд.       Когда в висках отозвалась знакомая тяжесть, он присел у кромки воды, не боясь замарать богато расшитое одеяние. За спиной послышались тихие шаги. Он не обернулся.       — Дворцовая суета все также отзывается головной болью?       Ее голос был подобен мелодии, которую она ранее пела. Мягкий, но уверенный.       — Это твой мир. Не мой, — качнул он головой, так и не взглянув на неё. — И вряд ли когда-нибудь им станет.       Боль на висках давила сильнее.       — Ты сделал очень много. Без тебя мы бы не смогли вернуть столько земель под свой контроль.       Арэт рефлекторно притянул ладонь к лицу. Пальцы тотчас принялись растирать надбровные дуги. Стало чуть легче.       — Для этого я здесь.       В его голосе прозвучал холод. Арэт не хотел говорить резко. Но слова вышли жёстче, чем следовало.       Повисло тяжелое, сгущающееся молчание. Его взгляд всё так же гулял по пруду, высматривая рыб.       — Мальчик, что был подле императора. Кто он?       Присев на колени рядом с ним, не боясь замарать свое кимоно, Наоки дотронулась до водной глади.       — Кагеру-сама. Мой брат. Единокровный, от моей матери. Её последний дар мне и отцу, — на едва заметное движение ее пальцев несколько красивых рыб подплыли ближе, отчего она даже коснулась их спин. — Она умерла во время родов. А он выжил.       Вытянув руку из воды, Наоки положила ее прямо на подол собственного кимоно.       — Мама говорила, что он будем моим отражением. Что я чистый свет, а Кагеру — тень, в которой он живет. Его продолжение.       — Значит, из всех братьев он самый близкий тебе?       Взгляд Арэта коснулся складки ткани ее кимоно, после чего двинулся выше, отметив красивый изгиб на уровне ее сердца.       — Было ещё двое, — в голосе Наоки проступила усталость. Тихая, почти незаметная, сокрытая потянувшимся вверх подбородком, когда ее глаза обратились к ночному небу. — Один умер в детстве, от хосо. Это летучая болезнь. На теле появляются пятна различной формы и размеров. После чего человек сгорает от лихорадки за несколько дней.       — А второй? — тихо произнес Арэт, украдкой продолжая изучать черты ее лица.       — Мой старший брат. Ему пророчили титул императора после отца, — уголки ее губ дрогнули. После чего вновь опустились. Красивый глубокий взгляд посмотрела на Арэта напрямую. — Он погиб во время предыдущего вторжения гигантов.       — Мне жаль.       В короткую реплику Арэт вложил больше, чем испытывал за последние месяцы. И Наоки ощутила это, не сразу ответив ему.       — У меня достаточно родственников, — её тонкие плечи чуть приподнялись, после чего вновь плавной линией вернулись на место.       Взгляд не изменился, но стал глубже. Тише. Вдумчивее.       — Ты помнишь свою семью?       Её вопрос прозвучал так же ровно, как её песня.       Арэт ответил не сразу. Сперва попытался найти внутри хоть что-то. Лица. Голоса. Ощущение дома и хоть какой-то привязанности. Но внутри была не пустота — отсутствие самой формы, в которой могла бы жить память.       Словно всё, что должно было остаться, аккуратно вырезали из него, не оставив ни следа.       — Нет, — качнул он головой.       Наоки смотрела на него дольше, чем позволял её статус.       — Я не помню ничего о той жизни. Был ли я женат. Или у меня остались родители, быть может, дети. Ничего.       Ее пальцы обхватили ткань кимоно. После чего легли на землю. Ее стан наклонился следом.       — Прости меня.       В голосе прозвучал нерв. Болезненный, тронутый где-то глубоко внутри ее сознания.       — Ты слишком много сделала для меня, — с оттенком непонимания парировал он.       — Это проклятье. И я обрекла тебя на него, — ее бездонные глаза вновь смотрели прямо на Арэта. После чего обратили свой взор в небо. — В Хизуру, если ты забываешь прошлое, ты теряешь себя. По-другому ты не смог бы стать оружием.       Арэт медленно коснулся её кисти. Наоки замерла. Он слышал, как ускорилось биение её сердца. Как на мгновение сбилось дыхание. Как напряглось её тело — тонко, почти незаметно. Даже запах изменился. Но руку она не отняла.       Он обхватил её ладонь своей. Грубо. Ощутимо. Чтобы почувствовать тепло бьющейся жилки пульса под собственными пальцами.       — Тебе нельзя это делать, — прошептала Наоки, аккуратно осмотревшись по сторонам.       Поднеся её руку к лицу, Арэт опалил кожу горячим дыханием из приоткрывшегося рта.       — Мне нечего терять.       Его зубы мягко, но сильно сомкнулись на тыльной стороне её кисти. Так, чтобы она почувствовала, но не пустив кровь.       Наоки застыла. Попыталась отдёрнуть руку, но он держал крепко. Лишь спустя несколько долгих мгновений Арэт разжал челюсть. На коже остался отчётливый след его зубов. Глубокий, что не сойдёт ближайшие часы.       Его пальцы на ее руке разомкнулись. Наоки тотчас притянула ладонь к себе, прикрывая укус рукавом кимоно.       — Считай, что мы квиты, — сухо проронил он, поднимаясь с земли.       Под шорох сминаемого её пальцами шелка Наоки молча смотрела ему вслед.       Арэт просто шел. С каждым шагом мысль, что он может больше ее не увидеть, проступала из пелены все сильнее.       В нём уже не осталось попытки вспомнить. Будто что-то внутри окончательно перестало нуждаться в прошлом.

***

      Комната для хранения мяса была холодной и сухой. Металл крюков, тёмный камень пола, тусклый свет бумажных фонарей и запах сырого мяса, что тотчас ударил в нос, смешавшись с железным амбре спекшейся крови, всё ещё видневшейся под носом марлийского офицера.       Подполковник Рейнхард Краус сидел привязанным к стулу у стены. Внешне он оставался спокоен — почти расслаблен. Как человек, которому не впервой ждать допроса. На губах играла слабая усмешка.       — Наконец-то. А я уже подумал, что про меня забыли, — ехидно проронил он.       Леви вошёл без звука. После чего жестом отпустил людей Азумабито, которые тотчас вышли из кладовой. Дверь захлопнулась следом, и в ту же секунду раздался характерный щелчок провернутого ключа. Оставив его в замке, Леви смотрел прямо на офицера.       — Шифр, — коротко произнёс он.       Краус слегка наклонил голову.       — Шифр? Ах да... блокнот, — театрально протянул он. — Там список имен. Просто знакомых. Забавно, что вы приняли его как нечто ценное, — тихо усмехнулся офицер.       Леви молчал. Сдвинутая перегородка носа и заметно увеличившийся за последние часы отёк придали лицу Крауса ещё большую асимметрию, усиленную кривым оскалом.       — Можно мне закурить? — спокойно спросил офицер.       — Нет.       Голос Леви разрезал пространство, почти гася тусклый свет бумажных фонарей.       Поджав сухие губы, Краус рефлекторно облизнул их, вновь оскалившись.       — Неприятно остаться ни с чем, едва не потеряв сильнейшее оружие, что есть у вашего проклятого острова, — ядовито прокомментировал он.       Леви не ответил. Краус продолжил, спокойнее, почти буднично:       — Такая сильная. Она так старалась играть свою роль. Позабавила меня на славу, — смакуя каждое слово, протянул он. Пальцы скрипнули по подлокотнику, едва заметно дёрнувшись. — Она уже обмякла. Я почувствовал это по её бедру. Беда скополамина в том, что он сушит. Но мы бы что-нибудь придумали.       Удар. Сильный, прямо под дых. Леви вложил в него столько силы, что стул тотчас завалился назад вместе с Краусом.       — Шифр, — ледяным тоном произнёс Леви.       Краус сплюнул кровь.       — Быстро. А я думал, что у Аккерманов железные нервы. Интересно.       Леви сделал шаг. Затем, перехватив палец Крауса, сжал его, не отводя взгляда. Хруст прорезал пространство комнаты вместе с глухим, сдержанным кряхтением сквозь стиснутые зубы. Краус терпел боль. Возможно, потому что слишком хорошо знал, что крики ничего не меняют — только ускоряют конец.       — Микаса была такой растерянной. Плакалась о брате... что не смогла его найти, — с усилием вдохнув, процедил марлийский офицер. — Видимо, у вас проблемы, капитан. И вы понятия не имеете, где ваш главный козырь.       Леви пнул его прямо в живот. Краус скорчился от боли, но тут же оскалился и поднял взгляд.       — Лишь пару минут. Приди вы на пару минут позже, было бы куда интереснее. Я бы не сдерживался...       Одним рывком Леви схватил его за грудки, возвращая стул в вертикальное положение. И сразу нанёс удар в лицо — короткий, тяжёлый, рукой. Лицо офицера резко дёрнулось в сторону. Из приоткрытого рта вместе с кровью вылетел выбитый зуб и глухо ударился о пол.       Леви на мгновение сам почувствовал отдачу в кисти, коснувшись ушибленного места. Он едва не рассёк кожу о зубы Крауса. Но это того стоило.       — Ты много говоришь. Но не по делу.       Скривившись от боли, Краус смотрел исподлобья. Кровь стекала по рубашке, пропитывая ткань всё сильнее.       — Потому что мне больше нечего терять, — шипел он. — А вам есть.       Он наклонился вперёд, насколько позволяли верёвки.       — Я мог бы вспомнить шифр, — спокойно произнёс Краус. — Если у меня будет причина.       Тон его был не хвастливым — скорее наблюдательным, как у человека, фиксирующего закономерность.       Леви сделал шаг ближе.       — Без меня вы не разберёте шифр вовремя. А время у вас, судя по всему, заканчивается.       Леви тихо выдохнул, продолжая молча смотреть на него. Внутри не было ярости. Нечто другое — но знакомое.       «Каждый из них в какой-то момент начинает торговаться», — мелькнуло в голове. — «Даже самые уверенные. Даже те, кто уже по локоть…»       Он оборвал мысль.       Краус тем временем продолжил:       — Женщины чаще всего ломаются не от боли. От ожидания. Они всё время думают, что кто-то успеет прийти.       На его лице вновь появилась тень улыбки. Голова чуть наклонилась, придавая телу неестественное положение, оттого ещё более отталкивающее.       — Я не жду. Поэтому иди к чёрту, — ядовито шипел Краус. — Что бы ты со мной ни делал, её беспомощный образ уйдёт вместе со мной. Она уже в моей голове. Как и все они. Настоящие. Напуганные. Податливые.       Ублюдок.       Пальцы Леви сжались в кулак рефлекторно. Затем он разжал руку. Бессмысленно. Краус лишь провоцирует, прекрасно понимая, что уже не жилец. Привыкший к боли, он выжимает из происходящего последнее — реакцию.       — Я бы не трогал её слишком сильно, — продолжал марлийский офицер. — Микаса бы сломалась не сразу. В этом был смысл. Сильные ломаются громче.       Леви уже хотел шагнуть вперёд, но остановился. Тело не дрогнуло. Импульс погас.       И в этой тишине Леви вдруг отчётливо понял, что чувствует помимо омерзения. Усталость. Тяжёлую, вязкую, как мокрая форма после долгого боя. Он смотрел на человека перед собой и не видел врага. Только ещё одну причину, по которой этот мир не становится лучше. Сколько их уже было. И сколько ещё будет.       Каждый раз он вскрывает гнойник, очередного ублюдка, для которого насилие — способ самоутверждения. Но появляются другие. Снова и снова.       Леви ощущал смрад крови и тел, исходящий от Крауса, почти наяву. Сколько прошло через его руки? Десятки? Сотни?       Но, приди они с Конни позже… Микаса могла оказаться одной из них.       Леви отвёл взгляд, не вслушиваясь в слова Крауса. Пока те снова не резанули по слуху:       — Приятнее всего сжимать руку на тощей шее, видя ужас в их глазах. Но… думаю, ты и так это знаешь, капитан.       Леви не ответил сразу. Взгляд на секунду задержался на бумажном фонаре на стене. Затем он медленно вернулся к Краусу.       — Полагаю, наверху не были осведомлены о подробностях работы твоего подразделения?       — Главное — выполнить заказ. А какие способы ты выбираешь — дело твоё, — пожал плечами Краус.       Тел так и не нашли. Значит, они научились избавляться от улик, не вызывая лишних вопросов.       — Хранишь останки в отдельной комнате? Как трофей? Может, ещё экскурсии водишь?       — Чистоплюи из верхушек стран пока не способны принять правду этого мира. Но ты же её знаешь, капитан. Кто сильнее, тот и прав. Генетическое превосходство. Охотники же носят туфли из экзотических животных. А на юге есть дикие племена, что делают бусы из позвонков своих врагов. Чем ближе к природе, тем честнее.       — Значит, и ты можешь похвастаться своими трофеями?       Краус замирает. После чего спокойно произносит:       — Я бы хотел закурить.       Леви вытаскивает из кармана портсигар марлийца. Держит резную коробочку между пальцами, отмечая красивый оттенок покрытия — белый с желтоватым отливом. На мгновение задерживает взгляд, пока осознание не приходит. Пугающее и омерзительное.       Проведя пальцем по отшлифованной крышке, Леви открывает портсигар, вытаскивает сигарету и вставляет её Краусу в зубы. Затем из другого кармана достаёт спички и поджигает.       — И какие ещё трофеи можно оставить?       Леви говорил без эмоций. Ему нужна была информация. Пусть желание стереть с себя смрад и присутствие этого человека становилось всё более навязчивым.       Краус закурил.       — Человеческое тело — источник материалов разного толка. Можно делать неплохие подарки, к слову. Сувениры.       Леви вспоминает записи в блокноте: ювелир по фамилии Бейншницер с адресом и характерной пометкой, и кожевник Хойтлер, указанный следом.       — Ювелир — это резчик по кости, — озвучивает свою догадку Леви.       В его тоне не было вопроса. И появившаяся ухмылка на лице Крауса окончательно это подтвердила.       — С девушками из делегации Хизуру ты сделал именно это?       Марлийский офицер затягивается, затем закашливается, и сигарета падает у его ног.       — Вышли прекрасные пуговицы. И свечи, что в каждом втором доме марлийской знати.       Леви смотрит поверх его головы.       — Полагаю, что вы узнали всё, что требовалось.       Краус уже хотел повернуться, как в следующий момент над ним оказывается посол Хизуру, медленно выступив из темени комнаты между стеллажей.       — Да, капитан. Дальше мы сами.       Ледяной тон Кийоми Азумабито отдает резью. Тихой, но бьющей в самое сердце. Голая ненависть, свидетелем которой ему хотелось бы быть меньше всего.       Леви вновь посмотрел на портсигар. Его цвет слоновой кости отдавал желтоватым оттенком в тусклом свете бумажного фонаря. Затем он молча положил его на деревянный столик и вышел из комнаты, беззвучно прикрыв за собой дверь.       Выходя, он услышал душераздирающий крик Крауса. И только после этого шагнул через входную дверь на улицу.

***

      Огонь. Крики. Дрожь…       Земля содрогалась под их поступью. Титаны пришли на рассвете — не как враг, а как катастрофа, у которой нет намерения и смысла. Конец самого человечества.       Арэт почувствовал их раньше, чем увидел. Услышал крик Гнатоса — и всё равно это ничего не изменило. Ошибки Элдии написаны кровью, а избранные, что были сосудами наследия Имир, лишь меняли тактику, не меняя сути.       Дворец императора за крепостью уцелел. Однако удар пришёл туда, где он был болезненнее всего. Болезненнее для неё.       — Кагеру!       Голос Наоки прорезал хаос неожиданной живостью. На её лице впервые не было и тени аристократичного притворства — ни долга, ни холодной выучки. Отпечатались лишь: страх, ярость, отчаяние и нечто слишком человеческое, чтобы быть произнесённым вслух.       Её рука вцепилась в его предплечье так. Стража пыталась оттащить её, увести подальше от поля боя, но Наоки стояла как гора, пережившая саму историю.       — Вытащи его. Если кто и сможет пробраться туда, то только ты, — её шёпот звучал громче криков, треска камня и рёва гигантов. — Любой ценой. Любым способом… — голос дрогнул. — Прошу.       В её глазах он видел океан. Бушующий, который уже начал беспощадно поглощать берега.       Арэт ничего не ответил, лишь накрыл её руку своей, коротко, почти незаметно, и в этом движении таилось больше смысла, чем в любых словах. Он взял копьё и спрыгнул вниз, скрывшись из виду.       Резня началась прежде, чем он успел осознать масштаб. Он двигался не как человек — как нечто, что уже не имеет права на жизнь, но всё ещё обязано действовать.       Между криками, дымом и падающими камнями он прорезал пространство, будто сама канва мира расступалась перед ним. И всё же он нашёл его. Кагеру лежал среди обломков, всё ещё цепляясь за жизнь.       Стража выполнила свой долг. Ценой собственных жизней.       Арэт вытащил мальчика не проронив ни слова, донёс до Наоки, игнорируя стоны, крики и чужие смерти вокруг. Потому что она попросила.       Эгоистичное желание уберечь то, что дорого. Но... можно ли осуждать её за это?              Наоки готова пойти на все, чтобы защитить свою семью. Он почти понимает её.       Когда Арэт отдал мальчика в её объятия, она упала на колени. Прижала его к груди. На глазах выступили слезы. Единственное, что заботило её в этот момент, что он цел. Что тень её света все еще пребывает в этом мире.       Арэт смотрел на это, не отводя глаз.       Импульс ударил слишком резко. Скрежет когтей по крыше резанул слух. Неужели никто не заметил, как чудовище оказалось прямо над ними?              Тень Гнатоса упала слишком поздно. Хватило одного взмаха когтистой лапы — и растерзанная стража уже летела со стен крепости. Наоки всё также прижимала брата к себе. Острые зубы раскрытой челюсти разверзлись прямо над ними.       Арэт не думал. Толчок был резким, почти грубым — времени не оставалось.       Наоки обернулась. Тень ужаса накрыла её лицо.       И зачем он это сделал? Ради своего эгоистичного желания?       Челюсти сомкнулись, сжав его тело. Мир стал кровью, мясом и паром. Звук ломающегося металла прозвучал так же естественно, как дыхание. Боль пришла позже, глубокая и тяжёлая.       Арэт успел вытащить кинжал. Лезвие погрузилось прямо в глаз титана. Зарычав, гигант сжал свои лапы, и стена под ними разломалась на куски. После чего пятиметровая туша оттолкнулась, прыгнув прямо на поле битвы.       Кинжал наносил столько ударов, сколько требовалось — снова и снова, пока Гнатос несся прочь, устремившись к лесу.       Как бы ни было больно и как бы горячая и густая кровь не ползла по рёбрам, смешиваясь со смрадным дыханием чудовища, Арэт не останавливался.       Титан несся по полю битвы вместе с ним, продолжая давить челюстями. От усилившейся боли Арэт ударил по морде рукой. Силы покидали его слишком быстро. Пока древко воткнутого в землю копья не мелькнуло прямо перед глазами…       Тело среагировало инстинктивно. Отшлифованное дерево легло в ладонь как родное. Как часть его самого. Копьё взметнулось вверх почти вслепую — и вошло точно в глаз гиганта. Настолько глубоко, насколько это было возможно.       Глухой рык разорвал воздух. Пар вырвался из пасти, из раздробленной глазницы. Челюсти дрогнули. Разомкнулись.       Этого хватило. Арэт вывернулся — резко, не жалея собственной плоти. Кровь потянулась за ним тёмной нитью.       Приземление вышло тяжёлым. Мир на мгновение превратился в хаотичные пятна, но Арэт устоял.       Пушечное ядро со свистом резануло воздух и ударило прямо в голову чудовища. Снесло не только часть костной маски с разбитой глазницей, но и когтистую руку, которой Гнатос прикрывал лицо — почти по-человечески.       Сорвавшись, гигант унесся прочь, сбивая и раздавливая каждого на своём пути.       Арэт стоял на месте. Рука прижалась к смятым щиткам доспеха. Ржание лошади коснулось слуха. Всадник тотчас спрыгнул.       — Госпожа.       Наоки стояла в сотне ярдов. Она быстро усадила брата в седло, после чего обернулась. Арэт не мог отвести глаз. В её взгляде читалась благодарность.       — Госпожа, вам нужно уходить, — бросил солдат.       Она молча села в седло, прижимая Кагеру к себе. Солдат держал узды ровно до её кивка. Отточенный удар по бокам — и конь рванул с места, скрываясь в нависшей над полем битвы дымке.       Арэт почти не чувствовал тела. Последнее из уцелевших копий легло в его ладонь.       Сдохнет, но заберёт всех, кто окажется в поле его зрения. Уродливое подобие жизни, выдаваемое за божественное провидение. Имир ждет их всех. И он ускорит встречу своих «собратьев» с их богиней.       Человеческий крик привлек его внимание. Арэт уже почти привык к боли. Он бежал с той скоростью, какая была возможна. Копьё пронзило шею нависшего над солдатами гиганта. Тот рухнул. Арэт в прыжке приземлился ему на спину и сразу рванул к следующему.       Каждый раз — чуть ближе к пределу, где человек перестаёт быть собой.       Древко копья треснуло при следующем ударе. В глазах потемнело. К языку подступил солёный привкус крови. Из располосованного бока толчками сочилась кровь.       Арэт сломал древко одним рывком, разворачиваясь на месте. Пасть сомкнулась там, где он был мгновение назад. Обломок копья вошел вглубь, до предела. Гигант рухнул. А Арэт — вместе с ним.       Под ногами — тела. Люди. Лошади. Земля, выжженная до тла.       Ноги подкосились. Колени врезались в землю. Дышать стало трудно. Арэт опёрся на руку, замечая багровые струи, продолжающие вытекать из-под доспеха, окутывая его тело. Пальцы рефлекторно потянулись к ремням. Но не успели.       Перед ним возник титан. Небольшой, метра четыре. С той же отталкивающей безумной улыбкой, как у предшественников.       Арэт не шевелился. Взгляд зацепился за рукоять — среди тел людей и лошадей, среди пыли и крови, лежащих между ним и титаном.       Дотянуться. Но тело не слушалось.       — Давай… — хрипло, почти без звука прорычал он. — Ещё…       Арэт сорвался вперёд. Слишком медленно. Титан оказался быстрее — спустя миг стоял на лезвии клинка, не давая вытащить оружие из-под тел. Его уродливая туша нависла прямо над Арэтом.       Сможет ли он разорвать чудовище голыми руками? Скорее просто сдохнет.       Свист, словно лёгкий ветер, пронёсся над ухом. Перьевой наконечник стрелы торчал из глаза гиганта. Следом — вторая, прямо в другой глаз. Ослепнувши, титан дёрнулся, инстинктивно пытаясь ухватить стрелы.       Ступней оттолкнув гиганта назад, Арэт рывком подхватил меч. В удар он вложил всё, что осталось в теле. Лезвие вошло в затылок по рукоять. Гигант молча рухнул.       Арэт уже терял контроль над собственным телом, но он смог обернуться.       Наоки стояла у лошади и всё ещё держала лук, натягивая тетиву очередной стрелой. Её растрёпанные волосы колыхнулись на ветру, а запылённое лицо на мгновение потеряло всю тяжесть войны — оставив только живое, почти невозможное спокойствие среди хаоса.       Её глаза были прикованы к нему.       Арэт попытался сделать шаг — но земля оказалась быстрее.       Мир качнулся, распадаясь на дым и свет. Последнее, что он увидел — как её пальцы медленно отпустили тетиву. Лук тотчас оказался на уровне её стройных бедер, что суетно двинулись к нему.       Быть может, это сон? Но почему-то её голос, зовущий его по имени, звучит слишком живо и… растеряно.       Холод земли у щеки на мгновение отрезвляет, помочь зацепить её красивые глаза, смотрящие прямо на него.

***

      Продолжая ощущать прохладу камня затылком, Леви чувствовал под спиной тёплую древесину. В небольшой ванной он сидел, прижавшись спиной к борту. Руки, раскинутые по краям, тоже ощущали тепло нагретого дерева. Непривычная конструкция. И всё же смыть тяжёлый дух этого дня ему удалось.       Продолжая блуждать взглядом по деревянным доскам потолка, в густом пару Леви словно наяву видел образ поверженной валькирии. Растоптанной. Обессиленной. Он видел слабую улыбку сквозь мокрые тёмные пряди — улыбку, адресованную именно ему.       "Леви".       Последние дни своей жизни она провела в агонии, пребывая в забытье собственных фантазий. И всё же в тот миг взгляд Кушель осознанно смотрел прямо на него.       А ведь он почти забыл об этом. Но ощущение беспомощности, испытанное тогда, вернулось неприятным послевкусием.       Прикрыв веки, Леви одним выдохом отпустил эту мысль, не позволяя ей перетечь во что-то большее. Нужно действовать. Сейчас самое важное — раздобыть как можно больше информации.       Облокотившись на бортик, Леви поднялся из воды. Подхватив полотенце, обмотал его вокруг пояса и вышел в небольшой предбанник.       — Надеюсь, вы не зайдёте ещё дальше, — снимая рубашку с крючка, спокойно произнёс он.       — Прошу прощение за вторжение, — стоя к ширме спиной, так что её не было видно, произнесла Кийоми Азумабито. — Но вы избегаете личной встречи со мной. Пришлось пойти на крайние меры.       Леви ощущал чужое присутствие последние пару минут. Что ж... чего ещё можно было ожидать от столь отчаянной особы?       — Я полагаю, вы понимаете, о чём именно я хочу поговорить, — тем же ровным тоном продолжила посол.       Леви одним движением натянул брюки, ощущая странный оттенок дежавю. Пусть и искривлённого.       — Нет. Понятия не имею.       Ледяной тон его голоса отозвался сбитым дыханием из-за ширмы. Она не сразу смогла подобрать слова.       — Я улажу произошедший инцидент, — сухо произнесла Кийоми Азумабито. — Но я не согласна взять вину за него на себя.       — Вы можете делать всё, что считаете нужным, пока это не касается безопасности моих подчинённых, — пуговицы в его руке одна за одной точным движением проскальзывали в прорези рубашки. — Моё решение не изменится.       — Вы заблуждаетесь. И, полагаю, после услышанного вы понимаете, что ликвидация подобных ему необходима.       В ее голосе появился нажим. Тонкий, ненавязчивый. Но именно он нарушал холодность ее рассудка, рассыпая ее строгий образ в прах.       — Почему вы позволили ублюдку увести её? — приглушённо прорычал Леви. — Сделать подобное с ней.       Взгляд Леви изменился. И Кийоми это почувствовала. На её лице проступила тень страха.       — Я не знала, насколько глубока пропасть человеческого насилия.       Леви ощущал мерзкий привкус раздражения. На первый взгляд Кийоми Азумабито манипулировала Микасой. Но стоило всмотреться глубже — её манипуляция была направлена именно на него. Она использовала Микасу, чтобы надавить на него. И это выводило из себя. Осознание того, что посол знала: это может сработать.       — Я вам не мясник. Не жнец. Поэтому вся грязная работа достаётся вам.       Он не убил Крауса именно поэтому.       Взгляд Кийоми Азумабито потемнел. После чего она развернулась. Ее пальцы обхватили ручку двери.       — Я надеюсь, вы ещё в состоянии выполнять договорённости, — приглушённо бросил ей вслед Леви.       Посол обернулась.       — Тот марлиец с семьёй. Надеюсь, ему ничего не угрожает.       — Я человек слова, капитан, — едко произнесла Кийоми Азумабито, после чего вышла.       Леви недолго смотрел ей вслед. Выйдя на улицу, он ощутил ночную прохладу. Море вдали играло красивыми бликами под звёздным небом. Он шёл к резиденции, втягивая прохладный воздух.       Зайдя внутрь основного здания, Леви уже оказался у лестницы. Ступня коснулась низкой ступени.       — Отстань от неё.       Раздражённый голос Саши привлёк его внимание. Леви замер.       — Я просто хочу убедиться, что она в порядке, — с непониманием в голосе парировал Жан.       — Мы все хотим в этом убедиться, — реплика Конни раздалась следом.       Они стояли в гостиной. Леви не видел их лиц, но по одному только тону мог прочитать выражение каждого.       — Вы же понимаете, что она могла погибнуть? — приглушённо произнёс Жан.       Леви беззвучно прижался к стене, вслушиваясь в разговор. Его силуэт был укрыт от чужих глаз.       — Мы прекрасно это понимаем. Но... ей нужно побыть одной, — с оттенком раздражения буркнула Саша, затем шумно выдохнула, заметно смягчившись. — Мы слишком навязчивы в своей помощи. Весь вечер надоедаем ей. Я думаю, Микасу нужно оставить в покое... хотя бы ненадолго.       Дошло наконец.       Отпрянув от стены, Леви поднялся на несколько ступеней. После чего остановился.       Ночной ветер снова лизнул лопатки, когда он оказался на крыльце. Ноги сами несли его по протоптанной дороге в сторону моря. Солёный воздух приятно оседал в горле. Леви просто шёл, стараясь не впускать в голову ни одной мысли.       Пока не увидел её.       Микаса лежала на траве, всматриваясь в ночное небо. Она нашла свой уголок покоя. Мир, в котором попыталась укрыться. И Леви захотелось коснуться этого мира — аккуратно, незаметно для неё самой, войти в него.       Они просто говорили. И, чёрт возьми, это было самым приятным, что произошло с ним за последнее время.       Чёртова операция могла пойти не так. Микаса могла пострадать куда сильнее. Они могли не успеть.       Но сейчас она здесь. Лежит рядом с ним. И смотрит на бескрайнее звёздное небо, отражающееся в её глазах.       — В реальном мире счастливый конец — роскошь.       Так ли это? И главное — считает ли она так на самом деле?       "Вам нужно было лучше её защищать".       Чёртова посол с её советами.       Леви злился на неё. Злился на себя. Но, несмотря на всё, он не мог отвести глаз от Микасы.       Злость, раздражение, глухая усталость — всё медленно рассеялось, оставив после себя нечто совершенно иное.       Щека Микасы всё ещё оставалась слегка отёчной. Ублюдок определённо ударил её по лицу.       Ненависть.       Сильное чувство, давно утратившее для него прежний смысл.       Недовольство?       Куда более точное слово. Недовольство, направленное на самого себя. За то, что допустил подобное. За то, что не мог отпустить эти мысли. Не мог не заметить чёртовой искренности её слов.       Давал ли кто-нибудь ему более лестное сравнение? Сигурд...       Он не мог не заметить отёка на её щеке. Не мог не коснуться её. Леви не сумел подавить этот порыв.       Рука поднялась сама. Коснулась едва ощутимо — лишь затем, чтобы убедиться: с ней всё хорошо.       Бездонные глаза смотрели прямо на него. Красивая линия губ. Безупречно ровный изгиб. Ему захотелось лишь одним движением пальцев вычертить этот идеальный контур. И он коснулся. Её зубы мягко сомкнулись на подушечках его пальцев. После чего её щёки вспыхнули.       Микаса действовала инстинктивно. Но... ей захотелось это сделать. Пусть даже неосознанно.       И когда в последний раз он терял контроль над собственными действиями?       Но её мягкая кожа уже была под его пальцами. Он коснулся щеки чуть сильнее. Губы накрыли её лоб. Она не сопротивлялась.       Он слышал её сбившееся дыхание. Видел приоткрытые губы. Чувствовал, как с каждым ударом ускоряющегося сердца она становилась ещё притягательнее.       Её запах опьянял. Каждая клеточка её тела отзывалась на его прикосновения. И он не мог этого не почувствовать.       Леви коснулся губами и кончиком языка её виска — дольше, чем следовало. Теперь он был куда менее сдержан.       Желание пришло исподволь — тихо, глубоко — пока не стало слишком сильным, чтобы не замечать его. Зубы с почти болезненной нежностью коснулись её щеки.       Нужно останавливаться.       Леви замер, оставляя губы у её кожи.       Хотел ли он когда-нибудь кого-то так, как захотел её сейчас? Касаться её. Просто быть рядом. Чувствовать под пальцами её кожу. Слышать дыхание. Замечать каждое движение грудной клетки. С жадностью ловить каждую деталь её образа. Познавать её.       Что-то в груди стало теснее, чем должно быть. Будто пространство, в котором он привык существовать, вдруг оказалось слишком маленьким. Это мешало. Сильно.       Леви умел подавлять многое: гнев, страх, боль, разочарование. Но какие бы способы он ни находил рядом с Микасой — это чувство не исчезало.       Не место. И не время.       Но одна лишь мысль о том, что она отвечает...       Смог бы Леви провести с ней вечность под звёздным небом, вслушиваясь в тихий шёпот моря?       "В реальном мире счастливый конец — роскошь".       Роскошь ли? Или просто выбор.       Леви вдохнул её запах. Пальцы скользнули по щеке, когда он поднялся. Если он посмотрит ей в глаза сейчас — он знает, что увидит в них. И знает, что после этого уже не сможет уйти. Он не может этого допустить.       Контроль.       Эмоции должны быть в узде. Иначе он не сможет защитить её. Не сможет сделать то, что должен.       Леви ушёл так тихо, как только мог, стараясь не потревожить её маленький мир, в котором Микаса сумела найти укрытие. Хотя бы на мгновение.