Брат солнца, брат ветра

Джеффри тоскливо выглянул из окна и тут же спрятался: буквально за миг голова промокла. Продавать больше он уже не мог и более того: нечем было. Дрянные газеты полностью вымокли и превратились во что-то мерзкое и разваливающиеся, потому мальчик просто выбросил эти остатки. Как только на Лондон обрушился ливень, Джеффри поторопился забрать Хебеля, и они скрылись в небольшую бедную харчевню — единственное место, в котором перед ними не захлопнули двери. — Прикрой ставни, малец! — прикрикнул на него владелец харчевни, милостиво впустивший сюда. Мальчик послушался и, закрыв ставни, спрыгнул к Хебелю. Он расположился рядом с огнём и дрожащими руками пытался высушить накидку. Джеффри отдал её ему, в надежде, что та сможет согреть в плохую погоду, но теперь стала дополнительной проблемой и тяжестью: с Хебеля текло намного больше и приходилось постоянно ловить неодобрительные взгляды владельца. Потому он сел так, дабы хозяин ничего не видел. — Придётся есть вчерашний хлеб и пить воду на ужин, — тяжко вздохнул Джеффри, погладив свой урчащий живот. — Можно и кое-что ещё, — пожал плечами Хебель и достал из-за пазухи небольшой кусочек сыра. — Ого! И не заплесневелый! — воскликнул Джеффри, придвинувшись ещё ближе. — И как ты его достал? — Купил. Пока ты продавал свои газеты, я помог кое-что прочитать одному… господину. На английском ничего не понимает, а понимать надо. Он из Гамбурга. Я тоже из Гамбурга. На этих словах мальчик притих и поник, продолжив сушить накидку с абсолютно непроницаемым взглядом, всё ещё слегка вздрагивая от холода. Джеффри сжал губы — понемногу ему удалось выудить кое-что о жизни своего нового братца. Хотя получалось это плохо: Хебель с трудом говорил о себе и каждую крупицу выдавал настолько редко, что Джеффри казалось, будто он выведывает какие-то страшные тайны. Иногда мальчик ловил себя на мысли, что лучше бы братец и дальше молчал, будучи какой-то куклой. — Сыграл бы на своей дудочке, глядишь, точно бы нормально поели! — Это не дудочка, а флейта! — сразу же исправил Хебель. Джеффри покивал головой: он уже привык к его поправлением и, хоть и нечастым, но отстранённым фразам. Однако мальчик говорил с ним при этом не свысока, тихо и довольно миролюбиво, пускай и как-то угрюмо. Несложно было понять, что просто не в его характере даже голос повышать или вести себя высокомерно — он просто исправлял и говорил, что хотел и знал. А хотел говорить Хебель почти никогда. Лишь из отдельных кусочков фраз Джеффри узнал, что мальчик — не уличный оборванец, а из семьи зажиточной. Оно и понятно — иначе не мог он уметь играть и на флейте, и на, как оказалось, других музыкальных инструментах. — Ты никогда не видел пианино? — спросил однажды Хебель, когда они проходили поздним вечером мимо кабака — оттуда доносились совершенно безумные звуки. Видимо, кто-то играл после не одного выпитого стакана. Джеффри скривился и возмутился: что за адская машина издаёт эти звуки? — Где бы я видел это твоё пианино, — фыркнул он и покосился на внимательно заглядывающего в кабак Хебеля. — Ты и на этом играть можешь? — Да. Играет на музыкальных инструментах, одежда у него была приличная, когда мать привела его к ним домой, говорит на английском вполне сносно, хотя это не его родной… — Отец тоже таким торговал, — тихо сказал Хебель — Джеффри его едва расслышал. Сжав небольшой кусок хлеба — на что ему хватило заработка — мальчик проследил за взглядом братца. Напротив пекарни продавались сукно и кожа. Джеффри чувствовал себя весьма забавно, и ему казалось, что он проводит какое-то расследование и находится в центре какой-то тайной паутины, где прошлая жизнь Хебеля — самая важная и загадочная часть. Однако пробирающий до самых костей холод и ноющий от голода живот твердили, что это всё мелочи и есть дела поважнее. — Дождь до сих пор идёт? — высушив наконец-то свою накидку, спросил Хебель. Мальчик всякий раз кривился и иногда брался за голову, пока его не видят — Джеффри догадывался, что он не привык к таким частым дождям и плохой погоде. Как бы не заболел, проблем не оберутся. — Да. Он и завтра будет. И послезавтра. Хебеля передёрнуло, и он сразу нахмурился — кажется, вот-вот заплачет, но нет. Разве что сильнее погрузился в себя, как это с ним обычно бывает. Джеффри уже привык, что проявление ярких эмоций следует за каким-то потрясением — и пускай. Хебель был рядом, и уже хорошо. От одной мысли, что он мог быть сейчас один в этой харчевне, затем мог сидеть в тёмной комнатушке, слушая, как на улице кричат ненароком зашедшие сюда и попавшие на воров люди, бродят оборванцы, Джеффри вздрогнул и улыбнулся, кинув на Хебеля взгляд. — Что-то не так? — повернувшись, спросил мальчик, ощутив на себе взгляд. — Спать хочу, — тут же отвертелся Джеффри. — И думаю, что завтра делать: мне кажется, мистер Самерс не даст мне больше газет. По крайней мере по такой погоде. Есть идеи, как заработать? Хебель похлопал голубыми глазами и пожал плечами — он явно не знал. Разве что мог помогать иноземцам, не знающим английский. Вполне хороший заработок, ежели они богатые. В голове Джеффри метались мысли о деньгах — ему бы и не хотелось об этом размышлять, но иначе не выжить. Вдруг он вспомнил о матери и загрустил ещё сильнее. Она перестала приходить вообще и присылала разве что каких-то странных людей с сообщениями, вроде просьб чаще ходить в церковь и хорошо себя вести и быть умницами — мать обращалась уже к ним двоим, к Джеффри и Хебелю. Забавно, а ведь имени своего нового сына она даже не знала. Как послушный ребёнок, Джеффри хорошо себя вёл и ходил молиться. Хебеля он оставлял возле Вестминстерского аббатства, ибо тот не видел смысла заходить туда. Он был немного напуган и словно ожидал, что вот-вот и на него бросятся с кулаками и обвинениями. Ведь не англиканец, даже не католик — еврейский мальчонка. — Просто подожди меня здесь и никуда не уходи. Потеряешься — не найду! — сказал Джеффри, оставив Хебеля под забором. Мальчик его послушался — он всегда слушался. Этим он также отличался от бегающих по улицам ребят, обычно строптивых и непослушных. — Ты мог бы играть на своей флейте, — предложил Джеффри, серьёзно задумавшись о том, что несколько дней они могут буквально голодать. Мальчик мало что умел делать: отец хотел отдать его в подмастерья кому-то и даже думал вообще отправить учиться, но не успел. Потому Джеффри, к своему сожалению, имел мало навыков и совершенно не знал, куда ещё его могут взять работать. — Не мог, — возразил Хебель и довольно нескладно добавил, будто позабыл английский: — На улице громко, а я тихо. Музыка… не услышат её. — Если будешь играть ту же мелодию, что и мне, то да, не услышат. И не на улице: дождь ведь будет. Можно в таких вот харчевнях и кабаках играть. — Я могу ещё несколько играть, но они такие же. Джеффри нахмурился: музыка мальчика была красивой и завораживающей, но Лондону это не нужно. Даже если их пустят и разрешат Хебелю играть, и в шуме что-то будет слышно, то репертуар явно не понравится, потому денег им не дадут, если не выгонят и не изобьют. Наконец-то дождь ослаб и мальчики поспешили в свой дом — Хебель никак не мог привыкнуть к запахам теперь родного района. Мальчик едва не поскользнулся на сгнивших овощах, и, как только его поймал Джеффри и поставил на ноги, тот шмыгнул носом и опустил глаза. В комнате Хебель схватился за свою флейту и поначалу молча сидел с ней, прижав к себе, тихо хлюпал носом и на все попытки Джеффри утешить отвечал упёртой тишиной. — Прекрати грустить! — в очередной раз предпринял попытку мальчик, но и она провалилась. Налив больше воды, оторвав больший кусок хлеба и сыра, нежели себе, он постарался дать еды, но Хебель даже не взглянул. — Поешь же, ну. Если не поешь сегодня, то не знаю, когда сможешь. Вдруг на улице прогремел гром, а где-то в доме что-то с большим грохотом рухнуло. Джеффри напряжённо прислушался ко всему, что творилось за пределами их комнатушки, как тут Хебель уткнулся в свои колени и заплакал. Он что-то говорил на непонятном языке — это был родной язык мальчика, ведь тот частенько на нём говорил. Немецкий. — Я не понимаю тебя, — проговорил Джеффри, не особо надеясь, что его послушают, но Хебель перешёл на английский. — Это плохой дом. Дома лучше… дом мой лучше! — Твой дом лучше, да? Мальчик кивнул. Он довольно долго не успокаивался — Джеффри чувствовал себя расстроенным и немного напуганным, ведь не знал, как успокоить Хебеля. К тому же, он мог его понять. — Густав скучает, — немного успокоившись, сказал мальчик, вытирая глаза. Джеффри смог только погладить его по голове, хотя самого начали душить слёзы. И ночью никак не мог уснуть — привстав на своей постели, он глянул на громко сопевшего из-за заложенного носа Хебеля. Мальчик уже привык не ждать мать, но всё равно всегда обустраивал её спальное место, преисполненный надеждой. Однако всё это время у него был тот, кто разбавлял одиночество: по-своему, неловко и неумело, но с заботой. Глянув на зарывшегося в тряпки Хебеля, Джеффри закинул голову и широко, до боли, раскрыл глаза, лишь бы не пустить слезу. Выбираясь из того кокона, в который он попал перед тем, как мать привела его в их комнату, мальчонка начинал сильно скучать. Джеффри не знал, как давно Хебель попал в Лондон, что случилось, однако мог с уверенностью сказать: он хочет домой. И будет очень эгоистично с его стороны держать так убивающегося мальчика — пусть и самому Джеффри уже не хотелось куда-то отпускать Хебеля. Его ждут дома, где нет голода, лишений, сырости и дождей, вони. И его наверняка ищут. Лондон не должен слушать музыку маленького голубоглазого еврея. Это всё не для него.

***

Джеффри отряхнул одежду от дождя и встряхнул мокрой головой. Он валился с ног, но приятная тяжесть заработанных монет в кармане штанов немного успокаивала. Попытки не шуметь, пока поднимался в комнату, рассыпались прахом — раздались быстрые, едва слышные шаги и тут же на самом верху лестницы показался обеспокоенный Хебель. — Ушёл опять! — воскликнул он обиженно. Пожалуй, это был первый раз после обретения голоса, когда мальчик так кричал. — Один! — Там дождь, прости, — пробормотал Джеффри и, взяв Хебеля за руку, хотел было повести за собой, однако впервые встретил сопротивление: братец вырвал свою руку и насупился. — Чего ты? — Ушёл опять! — повторил он — в момент злости мальчик будто забывал английский и говорил отрывистыми фразами с сильнейшим акцентом. — Уходит, ничего не говорит! Молча, молча, молча… Молчит. — А что толку от тебя? — пожал плечами Джеффри. — Таскать за собой просто так по дождю, заболеешь ещё. Уж лучше сиди тут. Хебель словно онемел от возмущения и обиды — он больше ни слова не произнёс, даже на немецком. Сел в дальний угол и даже не смотрел в строну Джеффри. Есть он тоже отказался. Мальчик в этот миг ощутил себя обиженным — так и хотелось крикнуть, что это всё для него, но ведь это секрет и сюрприз. Вытащив заработанные деньги, Джеффри пересчитал их. Ещё немножко и билет до Гамбурга на корабль будет у него в руках. Да, он решил вернуть братца домой, где ему хорошо. И для этого пришлось делать всё: по такой ужасной погоде, не щадя ног, собирал мусор даже у Темзы и делал абсолютно любую работу, хотя раньше немного боялся: частенько он видел, как страдали потом мальчишки от ран и затем умирали. Мальчик за свою жизнь боялся, но когда перед ним встала цель быстро добыть денег, пошёл на это. Когда Хебель уснул, Джеффри пересчитал заработанные деньги — кажется, ему может хватить купить место на корабле. По крайней мере стоило попытаться договориться с капитаном. До этого Джеффри бывал в порту — он так долго добирался туда, что едва не набросился на капитанов, собирающихся уже на борт. — Пожалуйста, выслушайте! — Пошёл отсюда, — беззлобно бросили ему два моряка, уже готовых бросить свои самокрутки и отправиться к трапу. — Нет, подождите! Помогите мне! Мне нужен билет до Гамбурга. Джеффри пришлось долго искать того, кто может помочь, и спорить с капитаном — это выглядело крайне странно, когда десятилетний мальчишка с жаром и громко говорит с взрослым, бородатым и выглядящим довольно угрюмо и опасно мужчиной. Однако Джеффри смог узнать, когда плывёт корабль до Гамбурга и во сколько ему станет местечко. — Он маленький, хрупкий и ранимый, прошу, следите за ним. Пожалуйста. Капитан отмахнулся и что-то одобрительно пробормотал — у мальчика даже от сердца отлегло. Хотя небольшой страх в душе оставался. Впрочем, как и желание всё бросить и держать Хебеля при себе. Но это он давил в себе всеми силами. А мокрое лицо и внезапный насморк — всё из-за дождя. На следующее же утро ливень разыгрался нешуточный, но Джеффри тем не менее поднял Хебеля и натянул на него все вещи, которые смог найти в комнате — ему долго идти до порта по такому дождю и плыть до Гамбурга. Мальчик знать не знал, где находится этот Гамбург, но туда долго ехать однозначно. Всю еду, которую он смог разыскать и вымолить у соседей, сложил в узелок и втиснул Хебелю. Тот большими глазами смотрел за всеми его действиями, а, когда Джеффри спрятал в узел и флейту, чуть не заплакал: заблестели слёзы, но не потекли. — За что?.. — Иди быстро, хорошо? И не отставай, я не хочу тебя потерять, — не слушая мальчика, сказал Джеффри. Шли они быстро, но Хебель постоянно останавливался и тянул назад — в те редкие моменты, когда он становился невыносим, приходилось оборачиваться и прикрикивать на него, такого испуганного и сиротливо прижимающего к себе узелок. На причале их уже ждали — точнее, стоял корабль, а рядом с ним уже знакомый капитан. Наконец-то остановившись, Джеффри повернулся к Хебелю и сжал тонкие плечики. Выдохнув и через силу выдавив улыбку, он сказал: — Вот твой корабль, я купил на него билет. Тебя довезут до Гамбурга. Вернёшься в свой дом, к Густаву… — на миг голос ослаб и охрип от накативших чувств, но он справился и продолжил: — Я был рад с тобой познакомиться и немного побыть братьями. Удачи тебе! И, не в силах больше стоять и смотреть в лицо Хебеля, Джеффри в последний раз хлопнул его по плечу и, быстро бросив деньги капитану, стремительно рванул прочь, чуть ли не глотая слёзы обиды. И тут сзади раздались шумные шаги шлёпающих по лужам ног, а затем кто-то упал. Хебель стоял на четвереньках в огромной луже, уронив узелок. Встав на ноги и подняв свою ношу, свободной рукой — грязной, мокрой — вытер слёзы с лица. Воспользовавшись ступором Джеффри, мальчик подбежал к нему и вцепился в руку в полнейшем отчаянии. — Прости меня, прости! — бормотал он, глядя прямо в глаза. — За что? — растерянно спросил мальчик. — Не знаю, но прости. Не уходи, не надо! Джеффри хлопал глазами, не понимая, почему Хебель так себя ведёт. Заметив, как махает капитан, мальчик, будто ни в чём не бывало, проговорил: — Сейчас уплывёт, иди же. — Если только ты поедешь… — Зачем? Мой дом тут. А твой в Гамбурге, ты же хочешь домой. Тебя Густав ждёт. — Люблю дом, — всхлипнув, выдавил Хебель. — Люблю, там хорошо, но никого нет. Папа сюда уехал торговать, но его… он… ушёл. Письмо пришло, мама плакала, и мы сюда приплыли. И мама ушла к папе. Никого дома нет. Я не хочу быть один! — А Густав?.. — Густав — моя собака. Его уже забрали, прошло много дней… Хебель цеплялся за Джеффри как за последнюю надежду — он выглядел ужасно одиноким. Его чувства мальчик ощутил так остро, что они отдались в его сердце, тоже полном гнетущей пустоты. Дождь хлестал их по лицам, одежда вымокла до последней нитки. Два мальчика, держась за руки, шли по улицам Лондона — приглядись, и пожалеешь, несчастные дети. Никому не нужные. Но они крепко держались друг за друга, и, казалось, ничего не заставит их отпустить друг друга.