Брат солнца, брат ветра

      Прикоснуться к губе было невозможно — Джеффри казалось, что она у него на половину лица, а кровь залила всю грудь. Хотя это было не так, ведь на рубахе было всего-то пару капель. Смочив тряпку в холодной воде, — маленькие руки уже побелели и задубели — Хебель вытер кровь с его лица, случайно задев губу. Джеффри ойкнул и отшатнулся.       — Всё, хватит!       Хебель на миг замер с тряпкой в руках и затем покорно бросил её в воду, пристыжено опустив глаза. Он то бледнел, то краснел, почти не смотрел вперёд, а лишь себе под ноги. Совершенно смущённый, мальчонка готов был сделать всё, чуть ли не время повернуть вспять, но лишь расстроенно гнул тонкие пальцы и кусал губы. Джеффри покачал головой и с трудом поднялся, охая и держась за больной бок — вот бы перелома не было! А если бы братец не был столь неосмотрителен, то можно было бы и не переживать.       Для Джеффри уже стало привычкой ходить в церковь и молиться, но в последнее время стал проводить там всё больше и больше времени, читая молитву за молитвой. И порою в своём неистовстве забывал о терпеливо ждущем его Хебеле.       Одинокий белокурый и голубоглазый мальчишка с дудочкой — или флейтой, как всегда он терпеливо повторял — привлекал к себе внимание, но ненадолго. Лондон видел и не таких, так что Джеффри не переживал. Однако выйдя сегодня из церкви и подойдя к месту, где оставил братца, у мальчика дыхание перехватило от ужаса. Несколько молодых мужчин окружили Хебеля — сорвавшись с места, Джеффри устремился к нему. Услышанные слова вонзились в сердце, поселив суеверный страх:       — Играешь свои песенки перед Вестминстерским аббатством, еврейчик? Вы совсем страх уже потеряли!       Судя по одежде, это были клирики. Неужели Хебель, развлекая себя, сыграл какую-то национальную мелодию? Не придумав, что можно сказать и что вообще делать, Джеффри, ступив в лужу и, подняв фонтан грязных брызг, встал перед Хебелем.       — Что вы от него хотите?       От разъярённых взглядов мужчин ему стало не по себе, но он даже шагу назад или в сторону не сделал, не шевельнул руками, всё так же держа их раскинутыми по сторонам.       — А ты чего еврейчика-то защищаешь? Играть тут свои мелодии — это оскорбление! Оскорбление для любого англиканца!       — Не играл он ничего такого! — бросился сразу защищать мальчишку Джеффри. Но едва эти слова сорвались с губ, как внутри все похолодело: он ведь не знал, что играл Хебель. А вдруг все мелодии, что тот исполнял, и правда был еврейскими — откуда же ему знать?       — Играл! — настаивал клирик — второй рядом с ним угрожающе смотрел на Хебеля, будто не видя Джеффри. — Я жил возле еврейского квартала и прекрасно знаю, что они там поют и играют! Уходи отсюда и твори что хочешь перед своей синагогой, глупый еврей, а не оскорбляй тех, кто принял тебя в своей стране! Бездомный народец.       Клирик сплюнул — Хебель вздрогнул и часто задышал.       — Не играл! — выкрикнул Джеффри, продолжая стоять на своём.       — А ты вообще кто? — наконец-то очнулся второй мужчина, перестав прожигать дыру в дрожащем мальчонке. Теперь жестокий взгляд был направлен на самого Джеффри.       — Я… Я его старший брат!       — Ах брат…       Крики мальчишки, бедно одетого и грязного — это не то, что достойно внимания лондонца. Если его бьют, даже пусть то клирики из аббатства, значит, так и надо. Его заставили отвечать за ошибку младшего брата — самого Хебеля оттаскали за волосы и постарались сломать дудочку, но мальчик так упирался, держась за свой инструмент мёртвой хваткой, и даже укусил клирика, что его просто изваляли в земле. Джеффри же досталось — причём недурно. И то ещё повезло, ведь он успел сбежать, когда клирики замешкались: мальчик вскочил и, схватив Хебеля за руку, убежал прочь.       И вот, чувство вины буквально раздавливало несчастного. Бросив тряпку, братец вцепился в свою дудочку, судорожно поглаживая её неровные узоры, и, думая, что Джеффри не видит, кидал отчаянные взгляды.       — Не играй больше, — придя немного в себя, сказал он, стараясь не выглядеть злым или больным.       Хебель поднял испуганные глаза, полные слёз.       — Всегда? — прошептал мальчик. Видя непонимающий взгляд и немного подумав, исправился: — Совсем?       — На улице — да. Ты привлекаешь ненужное внимание. И уж точно никогда не играй ваши мелодии! — Джеффри только потом осознал, что был, наверное, слишком груб и строг, ведь Хебель погряз в своей вине и его взгляд стал пугающим. Сев рядом, мальчик коснулся его головы, погладил по волосам и улыбнулся. — Когда-нибудь я могу не успеть и побьют тебя! А тебя бить нельзя, ты ведь такой красивый, — на этих словах маленький братик поднял глаза и почти непонимающе уставился на него. Джеффри ткнул его в ещё мягкую со старых времён щёчку. С тех времён, когда малыш-еврей жил в Гамбурге с любящей матерью, работящим успешным отцом и игривым псом Густавом… Потерянное время. — И у тебя кожа слишком тонкая, на тебе всё слишком медленно заживает! Так что береги себя. Для других ты англиканец, а не еврей.       — Но я еврей.       Джеффри приставил к его губам палец и приблизился к самому уху.       — Да, но это ведь между нами. Помни.       На миг показалось, что Хебель перестал дышать. Мучительно медленно он поднял свой пальчик и прижал к губам, застывшие голубые глаза смотрели прямо на Джеффри — он едва заметно кивнул.       Из-за этого конфликта мальчик не ходил в церковь — клирики могли всё ещё бродить там рядом и в этот раз могут избить сильнее и тронуть даже Хебеля. И, пусть помолиться в святом месте он должен был и чувствовал себя отвратительно и даже как-то напугано, но всё же держался в стороне. Конечно, были в Лондоне и другие церкви, но ведь в Вестминстерском аббатстве его молитвы точно будут услышаны. И мать наконец-то вернётся.       Через несколько дней вечером в ветхую дверь комнатушки кто-то постучал. Джеффри подскочил, чуть было не перекинув столик, и засиял от радости: ну кто это, если не мама?       — Мама вернулась! Мама!       Мальчик распахнул дверь и уже готов был прыгнуть в тёплые объятия родного человека, вдохнуть её запах и чуть ли не заплакать от счастья, вывалить ей всё, что с ними было. Однако замер — перед ним была какая-то незнакомка в грязном платье с платком на лице, закрывавшим всю нижнюю часть.       — Ты сын Мэри Джейн Грей? — её голос был хриплый и грубый, постоянно срывающийся на кашель.       — Да.       Женщина порылась в своей потрёпанной суме и протянула ему какой-то свёрток. Джеффри быстро развернул его и едва не выронил. Это была одежда матери. Она была грязной, изорванной и воняла. Шея внезапно стала словно камень и с большим трудом удалось посмотреть опять на женщину.       — А где?..       — Вчера умерла. Фосфорная челюсть причиняла ей слишком много страданий. Соболезную, мальчик.       Джеффри будто оглох — он едва разобрал слова, шедшие после рокового «умерла». Мальчик не мог сдвинуться и не заметил, как ушла женщина, закрыв дверь, как его тронул за плечо Хебель и усадил на пол. Нет, наверное та леди ошиблась и матушка жива — Джеффри вскочил, готовый бежать на фабрику. Дождь, казалось, именно сегодня решил показать всю свою силу и окончательно смыть Лондон. Может, оно и на благо.       Мальчик не видел и не слышал ничего — лишь бежал, сломя голову, на спичечную фабрику. Мать там, он знал. У неё такая обычная фамилия, такое простое имя и одежда похожая на других. Как у многих. Перепутали, наверняка перепутали. А его матушка стоит и работает, но сегодня точно выйдет, крепко обнимет и поцелует, приговаривая «мой милый сыночек».       — Мэри Джейн Грей вчера умерла, мальчик, — покачала головой одна из работниц фабрики.       — Но это точно не моя мама. Другая Мэри Джейн Грей. Дайте зайти и посмотреть! — взмолился Джеффри.       Своими мольбами он настолько надоел всем, что его впустили и завели в какой-то сарай. От запаха, стоявшего там, Джеффри чуть было не стошнило. Он хорошо знал, что это за запах — гниющей плоти. Его подвели к накрытому телу. Мальчик сглотнул и стянул покрывало. Крик застрял где-то в груди.       Его любимая и красивая мама… Больше таковой не была. Челюсть её была изуродована и изъедена какой-то болезнью, лицо покрыто язвами. Глаза безжизненно смотрели в потолок. Джеффри коснулся её руки — абсолютно холодной и окоченевшей.       — Мама… мама… — словно заведённый повторял мальчик. Ему было очень больно, когда не стало отца. Но он держался. Сердце разрывалось, когда умер Тони. Но он старался держаться. А теперь всё словно вырвалось. — Мама!       Джеффри упал на колени и обнял её. Не обращая внимания на боль в коленках, холод, пробирающий до самых костей, отвратительный запах, исходящий от тела, он прижимался к матери. Слёзы обжигали глаза, во рту стоял солёный привкус — от рыданий сотрясалось всё тело, иногда не хватало воздуха, так он кричал и не мог остановиться. Когда, казалось, все слезы закончились, голос сел, а от судорожного дыхания Джеффри стал икать, он оторвался от тела и, всхлипывая, вытирая лицо, поднялся на ноги. В голове была пустота, а сердце ныло от боли.       Деньги за упорный труд матери не отдали. Джеффри не помнил, как вернулся в свой квартал. Возле дома он увидел перепуганного Хебеля, насквозь промокшего — видимо, он бросился за ним, но не поспел и остался ждать тут. Однако думать о здоровье брата мальчик не мог и не слушал его даже, молча пройдя мимо и поднявшись в комнатушку. Взгляд его сразу пал на спальное место матери. Слёзы опять хлынули градом, и Джеффри не смог устоять на ногах. Вскоре его обняли тонкие ручки и взволнованный голос с сильным акцентом шептал:       — Не плачь, не плачь!       В какие-то мгновения ему казалось, что это всё ночной кошмар, но стоило посмотреть на грязную одежду матери и явственно ощутить стоявший в носу запах гниения, как Джеффри падал в глубину отчаяния всё глубже и глубже.       Он не понял, как уснул — ему снились поля, в которых он бродил с матерью, отцом и Тони. Точнее, вся его семья бродила, а он не мог до них добраться. Джеффри звал, кричал, бежал, но всё впустую. Его не слышали. Проснулся мальчик на своей кровати, накрытый какими-то тряпками — проснулся от мелодичной игры. Вспышкой в голове пронеслось воспоминание о клириках.       Джеффри перестал ходить в церковь из-за них, боясь их. И именно тогда и умерла мать. Мальчик закусил губу и шмыгнул носом: это он виноват. Перестал молиться и с его дорогой матерью такое произошло! Глупые, глупые мелодии! Джеффри подлетел к Хебелю и грубо вырвал дудочку из его рук — последний резкий звук резанул слух. В груди клокотало от обиды, злости и горя.       — Не играй! Я же сказал тебе не играть!       Сам он себя почти не слышал, будто был в каком-то другом мире, но, видимо, кричал чересчур громко — Хебель испугался, весь сжался и, казалось, вот-вот задрожит от страха.       — П-прости, — пробормотал мальчонка и завозил ногами по полу, стараясь отодвинуться подальше. — Не буду больше. Прости.       На какое-то мгновение Джеффри ощутил укол вины и стыда, однако горе его и злость были слишком сильны — мальчик бросил дудочку и вернулся обратно на свою кровать. Флейта тихо шуршала, катясь куда-то, и к ней никто не подошёл.       Джеффри то просыпался в слезах из-за снов, где его семья счастлива, но не даёт ему быть рядом и уходят от него, то бодрствовал, уткнувшись взглядом в прогнившие доски и слушая дождь, и не мог успокоиться. Мальчик не знал, что ему теперь делать и только и мог, что обнимать себя и вновь падать всё глубже и глубже в пучину отчаяния. У него раньше была надежда, что вернётся мать и всё наладится, ведь она всегда была для него опорой. Но теперь… пустота. Туман — это нечто привычное для Лондона. Но теперь он поселился в комнате Джеффри и его голове.       Мальчик толком не понимал, что происходит: единственное внятное воспоминание было лишь о том, как он отдаёт последние деньги для похорон матери, а затем стоит под проливным дождём на кладбище. Джеффри дрожал и смотрел в тьму ямы, у него пересохло во рту и тут он вдруг оступился и чуть не полетел вниз, прямо на грубо сколоченный дешёвый гроб.       — Осторожно! — в его рукав судорожно вцепился Хебель — о нём-то он совсем забыл! И, честно говоря, даже не помнил, как брат шёл с ним на кладбище. Но тот был рядом и спас его. Кажется, мальчик даже пробормотал слова благодарности. Или нет. Неважно.       Денег заплатить за комнату не было. Джеффри всё чаще слышал голос домовладельца, требующего плату — Хебель запирал дверь и изображал, будто никого нет, ибо в тот раз, когда он впустил грозного мужчину, то узнал много новых слов и до конца дня сидел в тёмном углу, боясь пошевелиться. Ему не хотелось есть, но братец постоянно подсовывал ему то краюху чёрствого хлеба, то подгнившие помидоры, то воду. Джеффри даже и думать не хотел, где тот берёт еду. Казалось, дни смешались, превратившись в тёмное отвратительное болото из печали, горя и непрекращающегося дождя. Было лишь одно, что не давало ему окончательно погрязнуть — пусть мальчик и не хотел, но Хебель вытягивал его своими маленькими действиями, робкой заботой и смирением.       — Не бойся, Бог её принял. Она хорошая. Она меня спасла и дала тебя, — как-то раз сказал маленький брат, сев рядом с Джеффри. Внутри мальчика что-то кольнуло, но он даже не повернулся и лишь сильнее свернулся на постели.       Череду дней прервал новый стук в дверь — это был не домовладелец. Он продолжался и продолжался, становясь всё настойчивей, и Джеффри наконец-то поднялся с постели и открыл дверь. Его пронзил холод — перед ним стоял констебль и священник.       — Где твои родители, мальчик? — Взгляд констебля упал на Хебеля и он исправился: — Мальчики.       Джеффри с шумом втянул воздух, но не смог победить себя и не произнёс ни звука.       — Я же сказал, нет их уже, — пусть и домовладельца видно не было, но его голос был близко — брюзжащий и недовольный, — Грегор Богу душу отдал уже давно, слышал, жену его вот недавно схоронили, она на фабрике работала.       — Так и думал — новые побирушки и проходимцы на улицах не нужны, и так хватает! Собирайте свои вещи, я вас отведу туда, где о вас позаботятся. И не надо будет ходить по улицам и просить еду.       Констебль выглядел молодым, но был серьёзным и злым — он сверлил взглядом маленького Хебеля. Джеффри сжал губы: значит, братец попался на глаза констеблю. Да и наверняка домовладелец донёс о двух мальчишках, что не платят и остались без родителей — чем не новые жители приюта? А именно туда их хотят отправить, в этом нет сомнений. На миг мальчик замер: не сбежать ли? Но внутри себя он не нашёл никаких сил бороться. А именно борьбой можно назвать жизнь на улице. Как бы сложно ни было жить тут, но под открытым небом намного хуже. И руки Джеффри опустились.       — Уходим? — расстроенно прошептал Хебель, по пятам ходя за мальчиком.       — Да. А что нам тут делать? Скоро нас выкинут отсюда и будем с голоду умирать на улице. Или от болячки какой!       Вещей, которые можно забрать, почти не было: одна старая рубашка, когда-то перешитая с плеча отца, продранные штаны и… всё. Больше ничего не было в этой комнатушке. У Джеффри засосало под ложечкой: они жили здесь бедной, но дружной семьёй. Но от них почти ничего не останется. Наткнувшись на аккуратно сложенную им одежду матери, мальчик хотел было взять её с собой, вдохнуть остатки родного запаха, почти перебитого вонью спичечной фабрики — едким, отвратительным.       — Не плачь, — Хебель нежно и осторожно сжал руку.       — Я не плачу! — чуть громче, чем следовало, воскликнул Джеффри. Он сам схватил мальчонку за запястье и потянул к выходу, не оборачиваясь и упёрто глядя перед собой. — Идём быстрее.       Джеффри ощущал себя очень странно и угнетенно, спускаясь последний раз по ступенькам — он сильнее сжимал запястье Хебеля, но тот молчал и чуть было не прижимался к мальчику. Джеффри даже не обернулся на свой дом.       Констебль с интересом осматривал двух мальчиков.       — Вы братья?       Этот вопрос очень насторожил: а что, если их, не будь они родными братьями, разлучат? Джеффри ещё сильнее стиснул руку Хебеля и притянул поближе, почти что обняв.       — Да, он мой младший братик, — и, опасаясь, что мальчонка что-то скажет и страх сбудется, или же его акцент укажет на отсутствие у них кровной связи (да и вообще его связи с англичанами) ярче внешности, быстро добавил: — Его зовут Эйбл, он немой, потому я всегда должен быть рядом.       Но, кажется, констебля эта информация совершенно не заинтересовала. Вскоре он их покинул и передал священнику — лысеющему молчаливому мужчине, который постоянно на них поглядывал. Сквозь тяжёлую пелену печали у мальчика пробился страх: неужели он догадался, что Хебель еврей? Джеффри украдкой посмотрел на братца — он никак не выдал то, что его зовут не Эйбл, что и он не немой. Священник остановился возле обычного на вид серого ограждённого здания.       — Подождите здесь, — наконец-то подал голос мужчина и, оставив мальчиков чуть поодаль, но продолжая внимательно следить, подошёл к огромной железной двери.       Джеффри тут же нагнулся ближе к Хебелю и быстро зашептал:       — Нас могут разлучить, если мы не братья — тебя или меня увезут в другой приют и мы не увидимся! — Глаза братца увеличились от страха. — Поэтому помни, что ты немой, ничего не говори, твой акцент нас выдаст! И ты — Эйбл! Эйбл Грей!       Белые кудри прилипли к бледному лицу, губы посинели от холода — Хебель молча кивнул. У него не было выбора.       Священник подозвал их и втолкнул в дом. В тёмном коридоре пахло сыростью, но тут было всё равно приятней и несколько теплее, нежели в их доме. Мальчиков завели в тесную комнату, душную и освещённую лишь свечами. За столом, занимавшим почти весь кабинетик, сидел, скрючившись и склонившись над бумагами, чуть было носом в них не уткнувшись, господин совершенно неясного возраста. Выглядел он довольно устрашающе и захотелось спрятаться подальше.       — Мистер Галларт, — бесцветным голосом позвал священник. Загадочный мужчина поднял голову — казалось, сейчас раздастся жуткий скрип — и посмотрел мёртвым взглядом на Джеффри и Хебеля, спрятавшегося за ним. Неужели и правда у всех такой взгляд?.. — Вот эти ребята с Акра.       Сказав это, он неспешно удалился, оставив их. Джеффри начал переживать: за последние дни это было самое яркое ощущение. Однако он старался не подавать виду, дабы не пугать Хебеля.       — Ваши имена? — медленно, словно смакуя каждое слово спросил мужчина.       — Эм… — растерянно протянул Джеффри, но под этим странным взором быстро заговорил: — Джеффри. Джеффри Грей. А это мой брат Эйбл Грей.       Перо ужасно скрипело по бумаге, пока их имена заносили в списки.       — Сколько лет?       — Мне десять. А Эйблу… — Джеффри вопросительно глянул на братца. А ведь он никогда не думал об этом: просто знал, что тот младше, но не интересовался. Хебель молчал, как ему и было положено, хотя в глазах читался вопрос, что же ему делать. — Эйблу семь.       Этой заминки и переглядок, казалось, не заметили. Мужчина поднял длинную трость с пола и постучал в стену — почти сразу дверь распахнулась и в комнату зашли две женщины, окончательно заполнив всё пространство, и дышать стало трудно. Одна из них, в грязном чепчике и тёмно-сером фартуке, схватила Джеффри за шиворот и потянула за собой, бормоча себе под нос.       Хебель открыл рот, готовый вот-вот крикнуть, но сразу вспомнил, что нельзя, и лишь потянулся к мальчику.       — Идём, малыш, идём. Твой брат никуда не денется. — Более ласковая из двух дам взяла нервного мальчонку под руку.       Джеффри чуть было шею не свернул, постоянно оборачиваясь. Его стало напрягать то, как милая на вид леди рассматривает Хебеля и как расспрашивает да нахваливает.       — Ты такой маленький, малыш. Ах, какие милые кудряшки, а какие мягкие! Под слоем грязи у тебя наверняка нежная кожа. Ты очаровательный, малыш. И голосок-то наверняка премилый, да? Скажи что-то. Ну же!       — Не мучайте его, он немой! — воскликнул Джеффри, как его тут же дёрнули за ворот — мальчик закашлял и чуть не упал на пол, когда его затолкали в большую комнату, где уже сидело много таких же детей.       В руках у взрослых были ножницы — Джеффри очень редко стригли. Только когда донимали вши или они путались в ком, который невозможно было расчесать. Да и всегда то были заботливые руки матери, а тут… Однако когда мальчик задумал было отказаться, как перед ним развернулась ужасная картина: один из ребят тоже не захотел стричь волосы, как его столкнули со стула и отвесили звонкую оплеуху. Слова протеста застыли в горле, и Джеффри позволил остричь себя. Голове внезапно стало очень холодно. Он никогда не задумывался о своих волосах, но теперь, видя клоки своих тёмных прядей на полу, ощутил острую печаль. Ох, а как жаль будет волосы Хебеля! Мальчик стал искать взглядом братца и увидел, что его держат немного в стороне — всё та же леди что-то оживлённо говорила цирюльнику и показывала на испуганного и затравленного Хебеля.       Джеффри тут же поднялся, бросился к ним, но был грубо остановлен.       — Ты это куда? Раз тебя подстригли, то уходи и займи себе койку! — цирюльник нахмурился и тыкал своими ножницами, морща нос.       — Но там мой брат!       — Тут нет брата, сестры, мамки!       Джеффри не желал слушать ничего и упёрто двинулся в сторону Хебеля, как вдруг его вновь схватили и потащили к выходу. Тишина зала наполнилась криками мальчика — множество глаз уставилось на него.       — Пустите, пустите! Там мой брат, пустите меня к нему! Эйбл, Эйбл! — кричал Джеффри, упираясь ногами и схватившись за чужую сильную руку. Но сил у него не было. — Эйбл!       Хебель тут же поднял голову, и мальчик ощутил взгляд — пронзительный, умоляющий. Братец дёрнулся в сторону Джеффри, но его сразу задержали, сжав хрупкие плечи.       Дверь захлопнулась прямо перед носом, и последнее яркое воспоминание — тяжёлая палка и сильный удар.       Добро пожаловать.