Брат солнца, брат ветра

      Джеффри с облегчением выдохнул, откинув подальше корзину с только что собранной спаржей. Мальчик улыбнулся, глянув на небо — оно приобрело красный оттенок. Он полюбил смотреть тут на закаты. Почему-то деревенские закаты были красивей, нежели в Лондоне.       — Эй, Джеффри, идём! Матушка уже приготовила ужин!       Эдди, высокий и крепкий четырнадцатилетний мальчишка, активно махал ему руками, зазывая к себе. Он стоял в самом конце поля и выглядел таким маленьким, что это казалось забавным. Однако забавляться не дал собственный желудок, предательски заурчавший. Джеффри припомнил, что ел только днём, и того пастушьего пирога было совсем мало. Впрочем, он заслужил вкусный и горячий ужин.       Уютный домик семьи Уорен встретил его уже привычным вкусным и насыщенным запахом. Джеффри всегда рад был заходить сюда, хотя всё же чувствовал себя немного чужим тут. Миссис Уорен уже накрыла на стол и с улыбкой встречала своих сыновей и мужа. И его. Для мальчика тут даже поставили новый стул, словно члену семьи.       От работы у него немного ныли руки, на которых остались шрамы после работного дома, но Джеффри уже привык — раньше болели сильнее. Первое время дрожали так, что он не мог взять вилку. Но сегодня садиться за стол он не стал.       — Вот, возьми. Неси аккуратно, всё горячее! — предупредила улыбчивая миссис Уоренн, складывая на поднос тарелки со вкусно пахнущим супом, чаем и тем же пастушьим пирогом, только свежим.       Джеффри шёл медленно, поднимаясь по ступенькам до самого чердака, боясь оступиться и что-то упустить. Он почти гипнотизировал вкусную еду, от запаха которой у него текли слюнит. И остановился лишь тогда, когда почувствовал, что кто-то схватился за поднос.       — Неприлично так смотреть на еду! Ты так голоден?       — Неприлично вот так меня пугать!       Тихий смешок. Казалось, он всё делает тихо. Джеффри хмыкнул и всё же разрешил помочь донести поднос до небольшого окошка. Они там уже привыкли есть.       — Эйбл, в этот раз ты должен съесть весь пирог!       Лёгкая улыбка тронула тонкие потрескавшиеся губы. Сколько бы он не смазывал их жиром, всё оставалось также. Бедный братец. Длинные пальцы забрали один кусок пирога. Вот бы он только всё доел! Больно было смотреть на маленького Эйбла: волосы немного потускнели, однако значительно отросли, лицо немного вытянулось, а черты сильно заострились. Мальчик развлекал брата историями о сегодняшней работе, как вдруг тот закашлял. У Джеффри сердце сжалось от страха. Теперь так происходило каждый раз.       Год назад, когда они сбежали из Лондона, Джеффри спешил. Так спешил уйти подальше, подгоняемый страхом, что не обращал внимания на отвратительную погоду, на слабость брата. Грязные оборвыши не вселяли жалость, да и сам мальчик не желал полагаться на других — крепко держа Хебеля за руку, он тащил его через леса, подальше от деревень. Ночами ему снились злые лорды, отбирающие брата и издевающиеся над ним. И после каждого такого сна Джеффри с удвоенной силой бежал дальше, утопая в грязи, захлёбываясь в лужах и дрожа от холода. Однако он держался. Но вот младший брат не выдержал.       Всё чаще мальчонка кашлял, тяжело дышал, но продолжал идти. Пока однажды не свалился посреди пути прямо в грязь.       Джеффри, насмерть перепуганный, дрожа от страха пуще, чем от холода, оттащил брата с дороги. Вытирая с лица грязь, убирая прилипшие волосы, превратившиеся в сваленный грязный ком, мальчик всё повторял:       — Что с тобой? Что с тобой? Ну скажи хоть слово!       Но Хебель молчал, лишь хрипло неглубоко и очень часто дышал — из груди его доносилось какое-то клокотание. Мальчонка сгорал от сильнейшей лихорадки и глаза уже не открывал. Джеффри, порадовавшись, что он такой маленький, затащил к себе на спину и бежал так, словно их вновь преследуют. Он метался так долго, что начал чувствовать, как почти перестаёт дышать тот, за кого головой отвечал перед душой матери. Перебравшись через огромное поле, мальчик кричал и стучал в дверь дома, моля о помощи. Дверь открыла удивлённая женщина — она выслушала судорожный рассказ Джеффри и впустила его в дом, сразу взявшись за Хебеля.       Бедняга никак не выздоравливал и много раз жизнь его висела на волоске. Больше месяца за его жизнь приходилось бороться. После столь тяжкой хвори братец стал крайне болезненным и слабым, редко выбирался из постели и с чердака. Джеффри понимал, что Хебелю нужно восстановиться прежде, чем идти дальше, а просто сидеть на шее семьи Уоренов не мог. И он на них начал работать — не за деньги, а за кров, пищу и заботу о брате. За деньги он работал у соседей, не гнушаясь никакой работы.       — А ты дочитал ту книгу на французском? — доедая последний кусок пирога и облизав пальцы, спросил Джеффри.       — Угу. Давно. Миссис Уорен подарила ещё на испанском, но я плохо его понимаю.       — Да ладно! — отмахнулся мальчик.       Если Джеффри работал в поле, то у брата был другой труд. В доме Уоренов частыми гостями в период ярмарок были иностранные купцы, которых за деньги принимала семья. И мальчонка, единственный остававшийся в доме днём, общался с ними — акцент почти пропал, но немецкий не был забыт. К тому же, в его арсенале теперь был итальянский и французский, немного испанский. Ещё и знал тот странный еврейский язык.       Факт, кто на самом деле брат Джеффри и брат ли он ему вообще, тщательно скрывался, хотя в бреду тот бормотал что-то на немецком. Однако миссис Уорен и другие на это не обращали внимания (или же их это не волновало) и называли их братьями. Боясь, что правда вскроется, Джеффри обращался к Хебелю исключительно как к Эйблу. Рядом постоянно кто-то был, и с чердака было всё слышно, потому мальчик всегда говорил с братом, называя его Эйблом.       И постепенно даже из головы самого Джеффри пропадало имя «Хебель».       — Доешь! — строго сказал мальчик и едва не силой засунул остатки пирога в рот брата. — Чем больше у тебя сил, тем лучше. Хворать не будешь, станешь крепким.       — Крепче тебя не стану, — протянул Эйбл и вытер испачканные пальцы. Он коснулся руки Джеффри. — Работа в поле очень тяжёлая, да?       За год, что мальчик трудился, он подрос и руки, и ноги его стали крепче и сильнее. А Эйбл, казалось, остался таким же маленьким — как оказалось, тогда, в работном доме, он ошибся на год с его возрастом. Теперь ему девять лет, хотя и выглядел тот младше.       — Нет, всё хорошо. Почитай мне что-нибудь!       Эйбл улыбнулся и сходил за одной из своих книг — понемногу и сам Джеффри разбирался, на каком языке они написаны, однако мало что понимал. Точнее, ничего. Они вдвоём залезли на кровать — Эйбл сидел возле свечи и сосредоточенно читал, Джеффри лежал возле него и следил, как брат хмурится, пытаясь вспомнить слово или перевести правильно, как губы шевелятся, когда он переводил наперёд.       Он любил засыпать, слушая всякие рассказы: немецкие, французские. Ему было всё равно, хотя больше нравились английские стихи, сказки и повести, но привередничать не приходилось. Что читали, то и слушал. Слушать спокойный и успокаивающий голос мальчик мог вечно, чтобы он не произносил.       Рано утром, едва только задребезжали лучи солнца, Джеффри проснулся, готовый работать. Рядом мирно посапывал в обнимку с книгой Эйбл.       — Вставай! Сегодня хорошая погода, посидишь со мной! Вставай же, ну!       Брат с большим трудом раскрыл глаза, но всё же послушно последовал за Джеффри. Его волосы были смешно всклочены, он клевал носом, но уверенно шёл. Мальчик рассмеялся и сжал Эйбла в объятиях, взлохматив волосы ещё сильнее.       — Что ты делаешь? — сонно проговорил тот и изумлённо посмотрел своими хоть и запавшими от худобы, но такими же сияющими голубыми глазами.       — Пытаюсь тебя немного растормошить! Скоро ведь непонятно, сможешь ли ты так долго спать.       Эйбл слегка склонил голову набок и медленно кивнул. Они не обсуждали уход из дома Уоренов, но это было как-то… очевидно? Едва Джеффри касался этой темы, вскользь говорил, что они уйдут, что вся эта идиллия не для них, брат не перечил и спокойно всё воспринимал. Хотя мальчик заметил, что Эйбл покорил всю семью — с ним часто общались как дети Уоренов, так и мать и глава семейства. Гости дома тоже души не чаяли в хоть и осунувшемся, но всё же очаровательном мальчонке, ещё и говорящем на стольких языках. Эйбл чувствовал себя тут прекрасно, но и слова поперёк Джеффри не говорил.       — Я согласен, — таков был его ответ.       Даже работая в поле, далековато от брата, мальчик словно чувствовал его всегда рядом. Но сегодня Эйбл и правда был рядом — как когда-то в Лондоне (это было, казалось, так давно!), он сидел поодаль, но в поле зрения. Конечно, сейчас тот был адекватней, но всё же Джеффри так было спокойней. Устав просто сидеть, Эйбл подошёл к мальчику и ходил за ним, будто привязанный.       — Мне скучно. Давай я тебе помогу, — в то время он уже занимался сбором тыкв — крупных и тяжелых. В моменты любых маломальских опасностей реагировал довольно остро и болезненно — перед глазами всё представало лицо умирающего братца. Джеффри резко преградил ему путь и улыбнулся. Эйбл нахмурился. — Зачем ты так делаешь?       — Нет, давай лучше сходим на ярмарку, посмотрим что-нибудь. Может, даже купим. Эти тыквы надоели.       Мальчонка долго и пытливо смотрел на Джеффри, словно желая вытрясти правду здесь и сейчас, но вдруг взгляд немного смягчился, и Эйбл развернулся — мальчик за его спиной выдохнул. Погода понемногу портилась, однако возвращать брата в дом было бы неправильно. Всё же вскоре они уйдут и будут попадать под дождь — нельзя привыкать к теплоте и нежности. На ярмарке продавалось много сладостей, но Джеффри, дав несколько монет и отправив Эйбла купить что-нибудь (хотя знал, что вкус у брата странный), сам побежал в совершенно другую лавку.       Тёмными ночами, когда маленький брат почти сгорал от жара, Джеффри невероятно грустил и плакал, пока никто не видел. Но, закрывая глаза, он слышал в голове тихую мелодию флейты — она как раньше его успокаивала, так и сейчас. Но Эйбл бросил свою флейту в комнатке в Лондоне. Потому мальчик решил купить новую и подарить. Он долго смотрел на товары, пока на него не стал смотреть косо продавец. Пришлось показать деньги, дабы доказать свою порядочность. Джеффри выбрал самую красивую и удобную, по его мнению — с изящной витиеватой резьбой. Ремесленник сказал, что дудка хороша, и пришлось ему поверить. Спрятав флейту за пазухой, Джеффри, сдерживая улыбку, направился обратно к брату — увидев его, мальчик собирался было позвать, как вдруг тот нагнулся и что-то поднял с земли, отряхнул. И замер на несколько секунд, а затем бросился за высоким мужчиной в плаще. Эйбл схватился за подол и уставился на человека, что-то заговорил и протянул поднятую вещь. Мужчина повернулся и медленно забрал потерянное — и принялся что-то говорить с улыбкой на лице. А Эйбл весь побледнел и опустил глаза. В Джеффри будто что-то щёлкнуло и он бросился к нему, вмиг заслонив.       — Извините, мистер, я сейчас же заберу своего брата, — предельно вежливого проговорил мальчик, взяв Эйбла за руку. Свежа была ещё память, как хотели украсть мальчонку для лордов, как хотели избить.       — Ах, брата? Вы братья? Скажите, а где вы живёте, где ваша семья? Мы бы были очень… — начал было мужчина — у него был мягкий и ласковый голос, да и сам он был довольно добрый на вид. Однако Джеффри знал, что этому нельзя верить.       — Извините, нам нужно идти, — прервав его речь мальчик и потянул Эйбла прочь. И не слушал, как их зовёт тот мужчина.       Вскоре они вышли с торговой площади и отошли подальше. Джеффри прижал руку к груди, дабы проверить, не выпала ли дудочка, как вдруг услышал сиплый голос брата:       — Давай остановимся, мне надо перевести дух. Ты быстро бежал.       — Я не бежал!       — Бежал. Не заметил просто, — улыбнулся Эйбл, тяжко дыша. Джеффри вмиг ощутил стыд и злость на себя — братец даже немного побледнел.       Как только он восстановил дыхание, они медленно вернулись обратно в поле. Мальчик постоянно поглядывал на задумчивого и даже немного подавленного Эйбла и наконец-то решился спросить:       — Что ты за вещь поднял, что к тебе даже пристали?       Голубые глаза расширились от испуга — на мгновение показалось, что мальчонка вот-вот и задрожит. Он тяжело сглотнул и всё же ответил:       — Я поднял Танах.       — А что это?       — Это… как ваша Библия, но наша. Священное писание. Он спрашивал, иудей ли я и живу ли тут, — после этих слов Эйбл замолчал.       — Иудей? Еврей, в смысле?       — Да.       Джеффри понимающе кивнул и больше они не касались этой темы. На чердаке он хотел было сначала припрятать дудку, но братец был немного расстроен и потому решил порадовать. Увидев подарок, Эйбл весь засветился. Он восхищённо потрогал дудочку, провёл пальцами по узорам — лишь теперь Джеффри увидел, что они немного неровные и наверняка у него была когда-то получше. Но Эйбл с горящими глазами обнял Джеффри, быстро шепча:       — Спасибо, спасибо! Я буду играть все твои любимый мелодии!       На чердак даже поднялась миссис Уорен, — она присела на ступеньки и, вытирая руки и передник, слушала игру. Когда музыка стихла, женщина проговорила:       — Тебе бы на ярмарке играть, людям понравится. Чай заработаешь немного.       Эйбл ненадолго задумался, но Джеффри покачал головой.       — До того, как я закончу работу и смогу привести его на ярмарку, там уже никого не будет.       — Ох, Джеффри, брат-то твой не малыш, за ним не надо следить, как это делаешь ты.       Мальчик лишь учтиво улыбнулся, пропустив мимо ушей слова миссис Уорен. Она напомнила, что утром они идут в церковь и они должны быть готовы. Джеффри кивнул и напряжённо глянул на брата. Они часто ходили в церковь — семья Уоренов была набожна и требовала соблюдать их законы. И тут возникли большие проблемы в лице маленького еврея. Конечно, когда Эйбл болел, он никуда не ходил, а после Джеффри удавалось уговаривать оставить мальчонку дома — только выздоровел, погода слишком дурная. Но вечно это продолжаться не могло. В одну из ночей перед походом в церковь, когда все уснули, мальчик шёпотом наставлял Эйбла.       — Тебе всего-то надо будет послушать утреню и потом перекреститься. Всё, больше ничего. Ничего сложного, я тебе сейчас покажу…       — Я не буду. — Непривычно суровым тоном отрезал брат. Пальцы, сжимающие книгу, побелели, а в глазах отразился недовольство и… решимость. Эйбл совершенно не хотел слушать Джеффри в этом плане. И никакие увещевания не помогали. — Я не буду так делать. Так нельзя.       — Я понимаю, — терпеливо прошептал мальчик. — Но иначе нельзя, я уже не знаю, что и придумать — погода хорошая, ты хорошо себя чувствуешь! Не ровен час начнут подозревать неладное да прогонят нас, а впереди зима, пока что мы выжить не сможем!       — Джеффри, не заставляй меня! — со слезами в голосе прошептал Эйбл и закутался в одеяло. Мучить его дальше сил не было.       В тот раз утром от таких переживаний ему стало дурно и страх, что их раскроют, ослаб, но в следующий раз мальчик взял себя в руки, готовый и к слезам, и к уговорам, и к просьбам. Он был неумолим и всё ради безопасности братика. Это было мучительно. Эйбл, и так бледный, побледнел ещё сильнее, из глаз лились слёзы не переставая. Понадобилось очень много времени.       — Евреев не любят, пойми же, нас выгонят, если не хуже. Я не хочу, чтобы с тобой что-то плохое сделали!       В лунном свете обливающийся слезами бедный малыш дрожащими руками, сложив два пальца, как научил Джеффри, крестился, бормоча что-то даже не на немецком, а каком-то другом, совершенно чужом, и выглядел совершенно ужасно. Мальчику было плохо на это смотреть, — он ведь издевался на братом. По крайней мере для Эйбла всё так и выглядело.       — Прости, но так надо! Не бойся, всё будет хорошо. Ты никого не предаёшь! — шептал он, поглаживая мальчонку по волосам. — Бог всё видит. Видит, что так надо и простит. Всё хорошо.       Джеффри лёг рядом с ним обнял, слушая, не смыкая глаз, как судорожно вздыхает и хнычет брат, бормоча что-то таким печальным и виноватым голосом, что хотелось сжать его ещё сильнее, забрать все горечи.       Эйбл был старательным. Делал всё, что говорил Джеффри, хотя на службе ему не нравилось, а причастие пугало — впрочем это было заметно лишь мальчику. Едва церковь забивалась, братец выходил и ждал всех на улице.       — Душно, ему дурно делается, — объяснил такое поведения Джеффри и, благо, все поверили.       Утром они не проспали и пошли с семьёй Уоренов — в этот раз людей собралось ещё больше и Эйбл смог ускользнуть раньше, даже не причастившись. Джеффри тоже смог выйти пораньше, не дослушав, как все поют Глорию. Выйдя из церкви, он поморщился: опять будет дождь. Сегодня он хотел поработать у соседей, копить осталось не так много. Полный мыслей о работе, Джеффри вместе с тем выискивал взглядом брата, и вдруг его словно молнией пронзило. Рядом с Эйблом стоял тот самый мужчина, что приставал с расспросами. Джеффри даже не помнил, как так быстро подбежал к ним — очнулся лишь тогда, когда брат примирительно заговорил:       — Успокойся, успокойся! Всё хорошо, Джеффри! Барух просто хотел поговорить.       Мужчина лучезарно улыбнулся и, откинув с лица тёмные кудри, протянул руку к мальчику и шёпотом проговорил:       — Шалом алейхем.       Джеффри изумлённо уставился на него и мотнул головой, прогоняя ступор и смущение — наверняка отвлекает его внимание и всего-то своими странными словами! Сам Барух, не дождавшись ответа, склонил голову набок и нахмурился. Эйбл сглотнул и столь же тихо сказал:       — Он не понимает.       — Разве вы не братья?       — Братья. А причём тут ваши непонятные слова? И вообще, чего вы лезете к моему брату — поговорите со мной, если что-то такое важное! — резко и почти что грубо сказал Джеффри, с вызовом глядя на мужчину.       — Непонятные? Да как же?..       — Он их не знает. Джеффри не знает, — сдавленно пробормотал Эйбл и сжал руку мальчика. — Брат не…       — Ты иудей, а брат — нет?       Горло от страха сжало, и мальчик, не желая больше ничего выдумывать на ходу, резко побежал, таща брата за собой. Но Эйбл вдруг остановился, упёрся ногами, не желая идти, и воскликнул:       — Джеффри, подожди, я хочу с ним поговорить! — он редко повышал голос и перечил, но когда делал это, то мальчику становилось немного не по себе. Трудно было сопротивляться. И теперь, стоило повернуться, в полной решимости отказать и вернуться в дом Уоренов, как вся готовность и мужество испарились. — Он ведь как я. Прошу тебя.       Барух терпеливо ждал их возвращения. Он обрадовался, хотя не мог скрыть удивления, когда взгляд падал на Джеффри. Мужчина предложил пройти в его дом неподалёку — Эйбл был готов идти сразу, а преисполненный недоверием Джеффри не соглашался. В его голове было множество картин, как этот милый человек набрасывается с кулаками или готовится украсть брата — всё это заставляла мальчика крепко сжимать руку брата и никуда не пускать, упёрто держа за своей спиной.       — Не бойтесь, там будет много людей. Ничего с вами не случится, — мягко уговаривал Барух, а Эйбл позади сжимал руку мальчика в молчаливой мольбе. Даже спиной он чувствовал этот взгляд брата. И сдался.       Дом мужчины оказался самым отдалёнными постоялым двором — там и правда были люди, но все здоровались с Барухом. Его помощники? Джеффри уже хотел было уйти, как Эйбл прошептал ему на ухо:       — Всё хорошо, давай немножко тут побудем. Молю тебя, всего чуть-чуть!       — Но если что — мы сразу уходим и ты мне ни слова не скажешь! — строго сказал Джеффри и добавил: — И не смей отходить от меня далеко!       Эйбл улыбнулся и активно закивал. Барух отвёл их в укромный угол — мужчина заказал им еды и не скупился. Джеффри постоянно сидел как на иголках, даже кусок в горло не лез, чего нельзя сказать про брата: мальчонка ел и с удовольствием слушал Баруха. Тот поначалу говорил о своём, пока Эйбл окончательно не расслабился. Мужчина больше не затрагивал тему родственной связи между мальчиками, был мил и осторожен. Он старался поладить и с Джеффри, но тот был поглощён своими подозрениями.       — Не стоит тебе так беспокоиться, я всего-то хотел пообщаться с такими же детьми… Ребёнком. К тому же, я обязан помогать сиротам. Вы ведь сироты, живёте в чужом доме?       — А кто вы? — наконец-то заговорил Джеффри — ему не очень нравилось, что Барух слишком сильно интересуется их жизнью.       — Я раввин. Ещё, когда надо, помогаю больными, я из семьи травников, — ответил мужчина — расспрашивать о том, кто же такой раввин, мальчик не стал. Потом спросит у Эйбла. Тем временем он вновь вернулся к братцу, даже книгу принёс и показал, спросив: — Ты же читаешь на иврите?       — Нет, на идише.       — Так ты немец! Что ж, ничего!       Барух не обманул — никто их не трогал, не обижал и вообще не особо интересовался. Как оказалось, он ехал с несколькими семьями из Уинчестера в Лондон, дабы потом уехать в Амстердам. Он много рассказывал об их улице там — Эйбл смотрел на него большими глазами и внимательно слушал. Уйти удалось нескоро, ведь братец не рвался уходить и, видя, что Джеффри начинает нервничать, Барух сам сказал, что им пора идти.       — Ты можешь приходить ко мне, когда захочешь, — ласково проговорил он, погладив немного расстроенного расставанием мальчонку.       На улице уже пошёл дождь, и Джеффри, стянув с себя куртку, накинул её на брата. Эйбл поначалу хранил счастливое молчание, а затем осторожно спросил:       — Можно мне будет завтра туда пойти?       — Я завтра работаю.       — Я один. Ты же видел, что Барух хороший. Ничего со мной не случится.       Джеффри взглянул на брата — тот обычно был довольно спокойным, задумчивым и немного печальным, но сейчас глаза его горели. Внутри загорелась обида и особая ревность. Рядом с ним братец не был так счастлив.       — Хорошо, — сквозь зубы проговорил Джеффри, выдавив затем улыбку. Братец сразу заметил это, и несколько погрустнел, и, кажется, готов был остудить свой пыл, потому мальчик хмыкнул и ущипнул его за щёку. — Только недолго и очень осторожно!       Эйбл кивнул и Джеффри обнял его за голову, дабы полностью спрятать от дождя. Мальчик надеялся, что Барух совсем скоро уедет и брат о нём забудет, но евреи оставались тут к вящей радости Эйбла. И всё бы ничего, — Джеффри, конечно, скучал (хотя старался не признаваться себе в этом) и всё равно чувствовал беспокойство — но однажды после того, как он вышел после работы у соседей, на пути попался загадочный и подозрительный Эдди.       — Твоему брату лучше? Часто стал его видеть на улице, — как только мальчик кивнул, тот продолжил: — Следил бы ты за ним получше да вразумил.       — А что такое? — спросил Джеффри, спрятав деньги в карман. Внутри у него всё сжалось от догадок, что вмиг зароились в голове — однозначно плохих догадок. И, едва Эдди заговорил, Джеффри бросило в холодный пот.       — С Израилем путается твой братик. Поговорим с ним или запри в доме, нечего ему с евреями общаться, дури только наберётся.       Эдди пустился в какой-то рассказ, а мальчик слушать его перестал, погрузившись в свои думы. Они здесь точно задержались. Вернувшись, Джеффри достал из тайника на чердаке свой мешочек с деньгами и пересчитал. Должно хватить. Он не привыкал к Уоренам, не привыкал к чердаку, ни к чему не привыкал — а зачем? Ни к чем не стоит привыкать, кроме, пожалуй, брата рядом. Внезапно Джеффри услышал успокаивающую мелодию флейты, но, обернувшись, никого не обнаружил.       Эйбла тут не было.       Не выдержав ожидания, мальчик побежал к постоялому двору — он запыхался и тяжело дышал. Когда Джеффри уже был совсем близко, увидел, как дверь таверны открылась и вышли Барух и Эйбл. Мужчина положил руку на его плечо и что-то говорил, убеждал.       Братец смотрел на него в каком-то напряжении и задумчивости. И тут он заметил Джеффри. Сказав что-то Баруху, мальчонка подбежал к нему.       — Что-то случилось? Ты так запыхался!       — Я за тобой пришёл.       Эйбл смущённо улыбнулся и, не сопротивляясь, позволил себя увести. Хотя и глянул назад, на Баруха, который помахал ему рукой. Джеффри фыркнул и потащил брата быстрее за собой. Они молчали, но чувствовался ореол недосказанности. Мальчик готовился сказать, что они уходят, но почему-то теперь не мог — то же самое он ощущал от Эйбла. Когда они добрались до поля, Джеффри словно прорвало:       — Мы уходим, я накопил денег и твоё здоровье уже улучшилось. Нам здесь делать нечего. Потому надо собраться.       — Хорошо, — легко отозвался Эйбл и вдруг тихо предложил: — Поехали в Амстердам.       Так вот, что предложил мальчонке раввин. У Джеффри внутри всё свело. Когда-то он хотел отправить братца обратно в Гамбург, думая, что так будет лучше и чувствовал то же самое. Эти невыносимые муки выбора между желанием оставить подле себя и отправить в лучшую жизнь. Но если тогда это была бы ошибка, то теперь… Эйбл был среди своих. И, к тому же, ему могли помочь, когда он заболеет, раз Барух разбирается в медицине. Ему не надо было надевать маску благочестивого англиканца и ломать себя, мучить так, что у Джеффри сердце на части рвалось. Столь сильное враньё больно ударяло по маленькому еврею.       Быть может, с него хватит?       — Амстердам — это хорошо. Наверняка милое местечко, — смотря себе под ноги, сказал он, проваливающиеся во влажную перекопанную землю.       — Да! Нам будет там неплохо, мы будем!.. — воодушевлённо заговорил Эйбл, но мальчик его резко оборвал.       — Тебе. Тебе там и правда будет хорошо.       Брат затормозил так резко, что Джеффри больно дёрнуло руку. Повернувшись, он наткнулся на перепуганный взгляд Эйбла — тот смотрел с ужасом. Был уже вечер, холодный ветер поднимался нешуточный — от него глаза и щёки мальчишки покраснели, он трепал волосы и одежду на размер больше, чем следовало бы. Маленький еврей стал на какой-то миг ещё меньше — такой растерянный и перепуганный.       — Почему? Ты не хочешь со мной?       — Не в этом дело. Ты будешь среди тех, кто о тебе позаботиться, кто такой же, как и ты. А я нет.       — Да как же?.. — начал было Эйбл, схватив Джеффри за руку, как вдруг прогремел гром. Братец даже не вздрогнул: его полностью поглотил иной страх, не идущий ни в какое сравнение с громом.       — Давай пойдём в дом, если будет молния, а мы в чистом поле…       — Нет, ответь мне! — настойчиво сказал Эйбл, и рука его внезапно обрела так много силы, словно это не он. — Почему ты не пойдёшь со мной, почему?       Он его не отпустит без ответа, Джеффри это понимал. Внутри себя мальчик окончательно не мог решиться на этот шаг, хотя осознавал, что он правильный. Но не важно, что с ним — главное разобраться с Эйблом.       — Прости, ты прав. Я просто немного испугался. Поехали.       Брат на секунду замер, хлопая глазами, словно не веря в то, что услышал. И, пока он не опомнился, Джеффри потянул его в дом — придав голосу беззаботность, скрывая за ней волнение и страх, он говорил, что им следует взять, что надо быстрее собираться и, встав утром, попрощаться с семьёй Уоренов. Эйбл молчал — его словно молнией поразило. За год у них много вещей не собралось, ибо Джеффри всегда был готов сорваться и уйти, останавливало лишь шаткое здоровье брата. Собирая вещи, мальчик чувствовал взгляд брата — наверняка всё ещё свежа память о том, как Джеффри хотел его отправить в Гамбург.       — Возьми флейту.       — Я её никогда не брошу. Ты мне её подарил, — хрипло сказал Эйбл, и от его пронзительного взгляда мальчика пробрало.       Джеффри натянуто улыбнулся — сердце в груди билось так, что, казалось, даже братец может его услышать. Спустившись к Уоренам, — они как раз ужинали — мальчик сказал, что они уходят и искренне их поблагодарил за заботу.       — И куда же вы? — со слезами на глазах спросила миссис Уорен.       — Нам есть куда идти.       Есть куда, ведь мир большой. Джеффри вернулся на чердак и увидел, что Эйбл уже лёг спать. Мальчик лёг рядом с ним и решил немного подремать. Проснулся глубокой ночью — сон одолевал его, тепло постели манило, но… Мальчик осторожно выбрался из кровати и взял заранее подготовленный узелок. Он написал записку для Баруха, где просил забрать Эйбла и заботиться о нём, спрятал её в карман, решив, что забежит перед уходом в таверну. Джеффри взглянул на брата — сердце его сжалось, а к глазам подступили слёзы. Отдавать его было ещё тяжелее, чем тогда, но теперь было больше уверенности, что так будет лучше. Сдержав судорожный вздох и вытерев глаза, Джеффри склонился над Эйблом и осторожно поцеловал его в висок.       — Будь счастлив, молю.       Сглотнув тяжёлый ком в горле, мальчик спустился вниз и тихо вышел из дома. Голова словно сама поднялась, взгляд упал на чердак — Джеффри шмыгнул носом и, вцепившись в узелок, побежал, что есть мочи. Иначе не уйдёт. Дрожащими руками он вручил записку не спящему в это время конюху и монеткой подкрепил просьбу отдать Баруху.       Мальчик знал, куда идти: много раз планировал их с Эйблом уход, но теперь… Теперь он идёт один. Перед ним был открыт весь мир. Это немного приободрило мальчика. Ведь Англия большая, мир большой. Быть может, когда-то доберётся до Амстердама и встретит своего брата. Закрыв глаза, Джеффри улыбнулся: он видел перед собой высокого и сильного, красивого кучерявого светловолосого юношу, успешного и такого умного, счастливого.       Нет, он не подойдёт — зачем бередить больные воспоминания о голоде, лишениях и боли, о том, как он страдал? Пустое. Он будет счастлив просто знать, что с братом всё хорошо. Джеффри вытер глаза. Так и будет, евреи умеют жить и своих не бросают.       Всё будет хорошо. Мальчик придал своему шагу скорости и вдруг услышал громкий топот, тяжёлое дыхание и кашель. Однако обернуться он не успел: от сильного толчка он упал, кто-то сел на него сверху. Дрожащие от напряжения руки развернули его лицом и Джеффри к своему изумлению увидел заплаканного Эйбла.       — Опять… меня бросаешь?! Разве мы… не братья? — закричал он, с трудом дыша и кашляя чуть ли не через слово.       — Успокойся, дыши спокойней, иначе!.. — обеспокоенно проговорил мальчик, но почти сразу получил кулаком по губе — удар был не такой сильный, как он получал раньше, но от Эйбла, такого миролюбивого и слабого, это было очень неожиданно и Джеффри будто онемел.       — Почему ты меня бросил? Я тебе больше не нужен, я тебе не брат больше?!       — Брат. Но тебе будет лучше с ними, они ведь как ты. Ты будешь счастлив, ведь я не смогу о тебе так позаботиться…       Эйбл схватил его за ворот и встряхнул. По лицу его градом катились слёзы, лёгкие разрывало кашлем, но глаза горели от злости. Милый добрый мальчонка обернулся в разъярённого зверя.       — Если тебе так это важно, то!.. — закричал Эйбл и вдруг сложил два пальца, приставил ко лбу. Джеффри тут же схватил его за руку.       — Не надо, мне это неважно!       — Тогда не тебе решать, с кем я буду счастлив, не тебе! Не хочу я никуда идти без тебя, никто мне не нужен, — воскликнул он и, в последний раз встряхнув Джеффри, обнял за шею, уткнулся лицом в плечо и зарыдал.       Внутри что-то с треском сломалось — мальчик обнял брата в ответ и слёзы сами полились из его глаз. Этот маленький и непредсказуемый человек, его братик без кровных уз — единственное, что осталось на всём белом свете. Перед ним открыт весь мир, но нужен ли он ему такой пустой?       — Прости меня, — пробормотал Джеффри сквозь слёзы. — Нет никого роднее тебя, милый братец. Люблю тебя.       Ненадолго, но они всё же вернулись обратно: Эйбл захотел в последний раз поговорить с Барухом и сказать, что уходит. Раввин заметно расстроился, но, взглянув на Джеффри, улыбнулся и погладил мальчика по белым кудрям.       — Что ж, прощай, мой маленький брат. Но помни, кто ты на самом деле.       — Я помню. Я иу…       — Я не про это. Точнее, не только про это. Как только в голове появятся тяжкие думы о своей сущности и сомнения, вспомни мои слова. — Барух улыбнулся и поцеловал Эйбла в лоб. — Пусть Бог тебя бережёт. И тебя тоже, Джеффри.       Мальчик кивнул в знак благодарности и, взяв брата за руку, повёл за собой, как всегда. Будто делал это всю жизнь. И будет делать. Вдруг мальчонка высвободил свою руку и заиграл на флейте до боли знакомую мелодию.       — Я думал, ты только свои мелодии умеешь играть!       — Я разучил «Сверкай, сверкай, маленькая звёздочка». Я думал, тебе понравится.       Мелодия отбросила его в глубокое детство — такая тихая, приятная. Выученная ради него английская колыбельная.       — Спасибо тебе.       Сверкай, сверкай, маленькая звёздочка.