Пепел

      Эстер стояла у окна в своей палате и нервно кусала губу, глядя на то, как мелкие капли дождя падают в подернутую радужной пленкой бензина обширную лужу на краю дороги. Разноцветные волны плотной рябью расходились по поверхности, играя всеми возможными цветами под яркими лучами солнца, то и дело пробивающимися через толщу свинцово-серых и низких, как потолок в старом подвале, облаков, затянувших небо.       Эстер вспомнилось, как в точно такую же погоду, лет пять, может даже шесть назад, она встретила Френка. Кажется, в то время у нее был удачный период и в жизни и в работе: она, наконец, начала получать достаточное количество заказов, чтобы перейти с хлеба и масла на хлеб с маслом и мясом, и даже начала присматривать себе новое жилье взамен старой, крошечной, как наперсток, квартиры. В тот день Эстер ехала на встречу с очередным клиентом в хороший ресторан в центре города. Человек, имени которого она уже не помнила, хотел сделать сюрприз своей жене и организовать роскошную вечеринку-сюрприз в честь ее дня Рождения. Кто-то из его знакомых как раз и посоветовал ему Эстер, вот только встретиться им было не суждено, и праздник для супруги того мужчины, вероятно, устраивал кто-то другой. А все потому, что саму Эстер с ног до головы окатил грязной водой из вот такой же точно лужи проезжающий мимо пикап. Роскошное коктейльное платье, взятое по такому важному случаю у Марион, было испорчено, как и настроение, и Эстер громко выругалась вслед злополучной машине, не выбирая выражений, показывая ублюдку за рулем сразу оба средних пальца. Она была уверена, что водитель так и уедет, оставляя мокрую и злую девушку всего лишь удаляющейся точкой в зеркале заднего вида, но ошиблась: пикап остановился и медленно дал задний ход. Автомобиль притормозил чуть впереди Эстер, и его водитель, заглушив двигатель, выбрался из кабины и направился к ней.       Это была любовь с первого взгляда. Причем даже много лет спустя Эстер не могла понять, что именно она нашла в пухлом, неказистом Френке, который был далек не то что от идеала, но и от понятия привлекательности в целом, как Нептун от Солнца. Она просто взглянула в его жидкие, бесцветные глаза и вдруг поняла, что во что бы то ни стало должна быть именно с этим мужчиной.       — Прости, — сказал Френк своим низким, хриплым голосом. — Я торопился и… В общем, да, я — идиот. Хочешь, подвезу тебя до дома?       Эстер никогда не отличалась особенной осторожностью, но и в машины к незнакомым мужчинам никогда не садилась (если не брать в расчет таксистов), однако тогда только зачарованно кивнула.       Так же зачарованно она проследовала за мужчиной в его пикап и села на потертое переднее сидение.       — Меня зовут Френк, — представился он, забираясь на водительское место и проворачивая ключ в зажигании. — Френк Рэмплинг.       — Эстер Пирсон.       — Эстер? Красивое имя.       — Неужели? — она иронично выгнула бровь.       — Да. А, главное, очень редкое, — кивнул Френк, не сводя глаз с дороги. — Куда везти-то?       Эстер назвала свой адрес дрожащим, срывающимся голосом, и автомобиль медленно покатил по улицам Эдинбурга.       — Платье красивое, — заметил Френк, пристально вглядываясь в лобовое стекло. — Жалко, что испортилось. Я могу оплатить его стоимость. Или купить тебе другое — еще лучше. И чтобы подходило к твоим глазам.       — Не нужно, — Эстер казалось, что уж это она сказала достаточно твердо, вот только Рэмплинг этого, кажется, не услышал.       В тот день он привез ее в какой-то жутко дорогой бутик и буквально заставил примерить несколько шикарных платьев, каждое из которых стоило куда больше, чем Эстер зарабатывала за месяц.       Френк купил ей одно из этих платьев — короткое и изящное, цвета темного шоколада, сшитое из материала, очень сильно напоминающего бархат, но гораздо, гораздо тоньше. Эстер, разумеется, отнекивалась, причем вполне искренне — она не очень-то любила носить платья и ей было жаль отдавать столько пусть даже чужих денег ради вещи, которую она, возможно, не наденет вообще ни разу. Вот только Френк был непреклонен и все же всучил ей пакет с потрясающе дорогой обновкой.       Потом он, как и обещал, отвез Эстер домой. Когда его пикап остановился возле старого двухэтажного здания на четыре квартиры, и Френк принялся прощаться, она, повинуясь какой-то глупой, импульсивной своей части, перегнулась через ручку переключения скоростей и поцеловала пухлые, растрескавшиеся губы мужчины, пропитанные вкусом кофе и сигарет.       — Хочешь зайти? — спросила она, разрывая поцелуй, глядя куда угодно, только не в мышиные серые глаза. — На чашку чая…       Френк взял Эстер прямо в прихожей, едва за ними захлопнулась входная дверь, прижав ее грудью к стене, задрав мокрое, грязное платье. Тогда она впервые кончила просто от того, что в нее грубо и резко входят, не помогая себе руками. И это было восхитительно.       — Обычно я так себя не веду, — жалко попыталась оправдаться тяжело дышащая Эстер после того, как Френк кончил. — Я просто… У меня давно не было, и я…       Френк только хмыкнул, вытирая испачканную спермой ладонь бумажным платочком.       — Брось, — просто сказал он. — Мы все люди. Так что? Где мой обещанный чай?       Потом они долго сидели на крошечной кухоньке Эстер и разговаривали обо всем подряд, как старые знакомые.       — Ну что же… Было очень… кхм… приятно познакомиться с вами, мисс Пирсон! — сказал Френк напоследок, уходя из дома Эстер, как она думала, навсегда.       В конце концов, он получил все, что мог, спустя всего пару часов с момента их знакомства. Зачем еще она могла быть нужна Френку? Эстер корила себя за то, что прыгнула в постель буквально к первому встречному и чувствовала себя последней шлюхой этого мира. Но сделанного не вернешь, и, значит, все кончено.       Вот только Эстер ошиблась.       — Привет, — лучезарно улыбнулся Френк на следующее утро. — На вот…       Он протянул ошарашенной Эстер букет лилий, перетянутых синей лентой. И после этого Френк начал приходить каждое утро и приносить ей цветы: иногда покупные, иногда собранные самостоятельно полевые. А еще через полгода они съехались. Вернее, Эстер переехала в дом к Ремплингу.       И все было прекрасно ровно до того момента, пока в жизни Френка не появились наркотики. Это произошло настолько внезапно, что Эстер даже спустя годы так и не могла найти момент, в который их чудная жизнь рассыпалась на осколки.       А вот момент, когда он впервые ударил ее, запомнила отлично.       — Ах ты дрянь! — орал Френк. — Ты с ним трахаешься, да?       — Что? Я не понимаю, о ком ты?       — Все ты понимаешь, шлюха! — прорычал Ремплинг.       Удар был таким резким и неожиданным, что Эстер даже не успела попытаться увернуться или прикрыть лицо руками.       Тыльная сторона ладони Френка с силой прошлась по скуле, оставляя после себя красный след, заставляя кожу буквально гореть огнем.       — Я научу тебя манерам, сучка!       Удары посыпались градом — быстрые и мощные. Один из них пришелся по носу, из которого тут же брызнула кровь, а, когда Эстер упала, Френк несколько раз ударил ее ногой.       На следующий день Ремплинг умолял на коленях о прощении.       И Эстер простила.       Вот только все повторилось через пару недель. А потом еще раз и еще, до тех самых пор, пока однажды она не попала в больницу с переломом ребра.       — Ваш сожитель бьет вас, мисс Пирсон? — спросил у нее тогда пришедший в палату полицейский.       Вот только тогда Эстер все еще любила Френка. Даже несмотря на все побои, оскорбления и унижения она продолжала любить его так же отчаянно, как и до.       — Я просто упала с лестницы, — улыбнулась она. — Френк здесь не при чем.       То ли улыбка вышла натянутой и неестественной, то ли голос предательски дрогнул, но Эстер готова была поклясться, что полицейский ей не поверил.       После того, как она вернулась домой, снова наступил покой и идиллия: Френк приносил ей завтрак в постель, водил ее в кино и рестораны, и жизнь, казалось, вернулась на круги своя.       Эстер успела даже позабыть о том ужасе, что царил в их доме парой месяцев раньше, как о страшном сне. До тех пор, пока, убираясь дома, не нашла в ящике стола Френка шприцы, резиновый жгут и пакет с мелким белым порошком.       Эстер не была сильно искушенной в жизни женщиной и сперва подумала, что Ремплинг болен, и найденное ею в столе является лекарством. Вот только спустя буквально несколько минут до нее, наконец, дошло.       Наркотики! Вот в чем было дело — Френк был наркоманом! Это объясняло все — вспышки гнева, насилие, весь тот ад, в который он превратил их жизнь.       Пелена любви окончательно спала с ее глаз, когда Эстер попыталась поговорить о своей находке с Френком.       Сначала он отнекивался, потом во всем сознался и долго плакал, умоляя простить его, стоя на коленях. Он даже демонстративно спустил наркотики в унитаз и выбросил шприцы…       А неделю спустя Френк снова избил ее.       Той ночью, дождавшись, пока он уснет, Эстер собрала свои документы, забрала наличку и просто уехала на своем плимуте, зная, что больше никогда не вернется к Ремплингу.       И той же ночью она встретила Дерила, который на самом деле оказался Гэвином. И все было так жутко похоже на встречу с Френком, что Эстер ни на шутку испугалась.       Испугалась, потому что почувствовала то же самое, что и при первой встрече с Ремплингом.       Но все равно рискнула и на этот раз не прогадала. Гэвин был грубым, социально неловким, но честным и искренним. И он всегда был рядом, когда Эстер нуждалась в нем.       Так же случилось и сейчас.       — Ты в порядке? — с порога спросил буквально ворвавшийся в палату Рид. — Что случилось? Где Эмма?       Эстер стояла спиной к нему, все еще глядя в окно, но даже по голосу поняла, как сильно Гэвин взволнован.       Эстер медленно повернулась к нему, и глаза Рида широко распахнулись от ужаса. Неудивительно, учитывая то, что все лицо Эстер превратилось в одну сплошную гематому со сломанным носом и заплывшим глазом. Образ дополняла загипсованная правая рука и трость, на которую она упиралась не пострадавшей левой.       — Господи… Эстер… Как ты? Тебе… больно? — Гэвин сделал несколько неуверенных шагов навстречу жене.       В его глазах плескалась такая искренняя и совершенная боль — Эстер даже не подозревала, что Рид способен испытывать такие сильные эмоции. Именно поэтому она не сдержалась и расплакалась.       Гэвин в два шага сократил оставшееся между ними расстояние и осторожно, но крепко обнял жену.       — Все будет хорошо… Все будет…       — Нет, не будет! — всхлипнула Эстер, утыкаясь мокрым от слез лицом в шею Рида. — Эмма в коме. Врачи говорят, что… что…       Она не смогла договорить, буквально захлебываясь рыданиями. ***       К Эмме Гэвина не пустили — она, как и сказала Эстер, была в коме и лежала в палате интенсивной терапии.       Однако это не помешало ему провести возле закрытой двери несколько часов, будто надеясь на то, что прямо сейчас, вот-вот произойдет чудо, и Эмма выйдет из палаты и все снова будет хорошо. Вот только чуда ожидаемо не происходило, и единственным, кто вышел из реанимации, был молодой врач.       — Что с ней? Что с ней будет? — тут же набросился с вопросами Рид.       Доктор нахмурился:       — Вы ее отец?       — Отчим. Я — муж ее матери, — быстро ответил Гэвин. — Прошу, я имею право знать, что с ней.       Несколько мгновений врач разглядывал взвинченного, явно расстроенного человека перед собой, а потом вздохнул:       — У нее закрытая черепно-мозговая травма и обширное кровоизлияние.       Гэвин раздраженно потряс головой:       — Я ни черта не понимаю в медицине, док. Вы можете сказать обычным, человеческим языком — что с моей дочерью?       Врач молчал, по мнению Рида — слишком долго.       — Она… Она умрет? — тихо спросил Гэвин.       — Я… Мне очень жаль, мистер… Мозер, я полагаю? Боюсь, мы ничего не можем сделать для Эммы…       Врач говорил что- то еще, но для Гэвина все звуки внезапно исчезли. Он видел, как шевелятся губы молодого доктора, понимал, что тот произносит что-то важное, но ничего не слышал. И не осознавал.       — … Мозер. Мистер Мозер! — Рид пришел в себя только в тот момент, когда врач хорошенько потряс его за плечо. — Мистер Мозер, пойдемте со мной. Я дам вам несколько таблеток и вам станет легче, поверьте.       — Нет. Не нужно.       Доктор, очевидно, придерживался другого мнения, но настаивать не стал.       — Поезжайте домой, мистер Мозер. И отдохните. Сейчас мы все бессильны. Все, что мы можем — это ждать и надеяться на лучшее.       — Позаботьтесь о моей жене, — сухо и отстраненно попросил Гэвин.       Он не помнил, как доехал до дома, не помнил, что говорил Коннор и что говорил он сам. Зато отлично запомнил, как снова закидывался в баре самым дешевым бухлом, стараясь утопить в бутылке все свои печали. Да, он знал, что это не поможет, вот только ему было наплевать. Гэвин попросту не видел другого способа отвлечься хотя бы на время. Вернее, знал, но того светловолосого паренька из Детройта, имя которого ему совершенно не запомнилось, в Эдинбурге не было. Хотя прямо сейчас он бы не отказался от дозы дивного красного льда.       Элайджа приложил руку к тому, что случилось с Эммой и Эстер — в этом у Рида сомнений не было. Он знал, что Камски способен на все, но даже не подозревал, что в понятие «всего» для брата входит и убийство.       И в этом Гэвин тоже винил себя — знал же, что Элайджа — гребаный психопат, тогда почему не предусмотрел такого исхода событий?       Все просто: Рид не хотел даже думать о том, что брат способен зайти настолько далеко. Но теперь… теперь все изменилось. Если раньше Камски забирал близких Гэвину людей сторонними способами, не нанося вреда их жизни и здоровью, то теперь, кажется, вдавил в пол педаль мести и явно не собирался снимать с нее ногу. Времени было мало. Эстер и Коннор были в жуткой, смертельной опасности, Эмма уже во второй раз за ее короткую жизнь балансировала на грани смерти, а Рид…       А Рид чувствовал себя, как щепка, которую уносят штормовые океанские волны: он ничего не мог противопоставить их силе, не мог договориться с бушующей стихией. Все, что ему оставалось — это ждать финала и надеяться на то, что другим таким же щепкам повезет выбраться из темной, холодной пучины. Пучины, которая поглотила их просто потому, что им не посчастливилось встретить на своем пути Гэвина. Ситуация казалась безвыходной. Цугцванг, в котором каждый ход Рида предрешен и все дороги ведут к одному и тому же финалу. Камски последовательно и жестоко убирал каждого человека и андроида из окружения своего брата, не останавливаясь ни перед чем, не гнушаясь никакими методами. Первым пал Ричард, и от одного воспоминания о девятисотом желудок Гэвина скручивало с такой силой, что это становилось почти физически больно. Элайджа не убил андроида своими руками, но все же был напрямую причастен к смерти жестянки. Рид был благодарен Ричарду за все то дерьмо, которое тот помог ему пережить, и в особенности за последнюю жертву — самую отчаянную и искреннюю жертву, которую Гэвин когда-либо знал.       Вторым стал Алекс, андроид, которого Рид вытащил из кибер-борделя, с которым они вместе прошли через множество жутких и тяжелых событий, и который умудрился стать первым настоящим другом Гэвина. Теперь для Алекса существовала совершенно иная реальность, с иным прошлым. Возможно, так было лучше для самого робота, вот только Риду его ужасно не хватало.       Не то чтобы они много общались в последние два года, но Гэвину все равно было приятно знать, что где-то там, за океаном, есть один добрый, наивный андроид, который беспокоится о нем. Рид даже верил немного в то, что когда-нибудь сможет вернуться обратно в Мичиган под своим настоящим именем и продолжить свою прерванную жизнь — Алекс был бы этому так рад…       А теперь в чертовой больнице умирала Эмма. Да, она не была биологической дочерью Рида и он не пылал к ней отцовской любовью, но успел сильно привязаться к маленькому, забавному человечку так невероятно похожему на Эстер даже в мелочах (от Френка, к счастью, она получила только цвет волос).       Это было несправедливо до зубного скрежета. Почему маленькая девочка, которая не успела никому сделать ничего плохого, должна была умереть, не успев толком пожить? Как мог Элайджа, потерявший дорогого ему человека, отнимать дочь у ни в чем перед ним не провинившейся Эстер?       Впрочем, целью была не она, а сам Рид. Эстер просто задело сторонним уроном, но в скором времени Камски доберется и до нее. Или до Коннора. Или до них обоих… Какая, к черту, разница, в какой последовательности, если в конечном итоге Гэвин все равно потеряет их обоих.       Рид покинул бар после того, как поймал себя на том, что если сделает еще хотя бы один глоток этой дешевой, обжигающей глотку дряни, его попросту вывернет наизнанку. Он вызвал такси и отправился домой, где его уже ждал Коннор — стоял в дверях, хмуро глядя на останавливающуюся у гаража желтую машину, из которой буквально вывалился Гэвин.       Увидев состояние Рида, Коннор явно расстроился, но совсем не удивился. И эта реакция ужасно разозлила Гэвина.       — Что такое, болтосборник? — зло прошипел он, толкая андроида плечом по пути в дом. — Примеряешь на себя роль моей женушки? Рано — она жива!       — Гэвин, тебе следует лечь поспать. Ты пьян…       Рид его не слушал — он быстро пересек крошечную гостиную и, ввалившись в ванную, тут же навис над унитазом, исторгая из себя дерьмовый алкоголь вместе со скудными остатками пищи. Ему было плохо. Плохо во всех смыслах этого слова: и физически, и морально.       Коннор был прав — ему следовало пойти и лечь поспать, вот только после того, как желудок окончательно опустел, Рид ощутил прилив такой отчаянной, первобытной ярости, что о сне не могло быть и речи.       И ярость эта требовала выхода, грозясь разорвать его изнутри. Гэвин поднялся и, схватив стоящий на раковине стаканчик с зубными щетками с силой швырнул его в противоположную стену. Стаканчик громко звякнул и разлетелся на множество мелких осколков. Это было странно приятно и мучительно мало, поэтому Рид ломанулся в зал, где проделал тоже самое с вазой и миской с конфетами       Когда Гэвин схватился за пульт от телевизора, его руку перехватили сильные пальцы.       — Пусти! — зло прошипел Рид.       — Нет, — спокойно отозвался Коннор.       Гэвин низко прорычал и, развернувшись, попытался ударить андроида свободной рукой, которую тот перехватил с той же легкостью. Рид взвыл, как раненое животное, и принялся лягаться, сильно ударяя по коленям робота, чего тот, казалось, вовсе не замечал. Просто стоял, крепко удерживая запястья беснующегося человека, и смотрел на него с такой грустью в красивых, карих глазах, что сердце Гэвина скручивалось в тугой узел.       — Пусти… — снова прошептал он, отводя взгляд.       Коннор пустил, и Рид, тяжело дыша, отступил на шаг назад. Он все еще не смотрел на андроида, но чувствовал, что тот, напротив, буквально буравит его своими оптическими блоками.       Ярость никуда не делась — она все так же жгла изнутри грудину Гэвина, и, не найдя выхода, толкнула Рида вперед, заставляя быстро подойти к восьмисотому и впиться в его губы страстным, нервным поцелуем.       Руки Гэвина вцепились в черную майку Коннора, с силой сжимая искусственные мышцы под тонкой тканью. Он хаотично шарил по телу робота, так жадно и судорожно, будто от этого зависела не только его жизнь, но и существование человечества в целом. Восьмисотый не отвечал, и это возводило злость Гэвина на совершенно новый уровень. Хотелось сделать жестянке больно, лишь бы только он среагировал хоть как-то. Рид с силой укусил Коннора за губу, тут же ощущая во рту вкус тириума, но тот продолжил стоять замерев, как восковая фигура. Только его глаза все еще прожигали человека, внимательно следя за каждым его движением.       Интересно, что сейчас происходило в его алюминиевой голове? Со стороны казалось, что совсем ничего, но Гэвин знал, что на самом деле андроид напряженно думает, явно решая, как следует поступить с пьяным, расстроенным человеком.       Рид оторвался от губ робота и с силой пихнул его в грудь обеими руками. Ему было по-детски обидно за то, что все вокруг решали за него: Камски — как и кого он потеряет, Коннор — как и где ему будет лучше. Страсть, на мгновение наполнившая его вены, сменилась глухим отчаянием, как это часто бывает у пьяных, зацикленных на одной и той же проблеме людей. Он снова полез драться, на этот раз куда настырнее, и андроиду пришлось даже заломить Гэвину руку, чтобы утихомирить.       И в этот самый момент, стоя на коленях на старом выцветшем ковре в гостиной Эстер, с заведенной за спину рукой и нависающим над ним роботом, Рид и сломался окончательно. Словно кто-то взял и взорвал плотину у него внутри, и вся боль хлынула наружу в виде выступивших в уголках глаз слез, которые плотными ручьями потекли по небритым, обветренным щекам.       Гэвин даже не понимал, что плачет, пока Коннор не встал на колени перед ним и не прижал его к себе:       — Я здесь, Гэвин. Я с тобой, слышишь? Все хорошо…       Рид вцепился в плечи андроида, пряча лицо у него на груди, всеми силами давя рвущиеся наружу рыдания.       — Пойдем к тебе, ляжем спать, — мягко сказал Коннор, поглаживая человека по отросшим волосам. — Ты пойдешь со мной?       — Нет, — упрямо покачал головой Гэвин. — Нет, оставь меня в покое! Уйди, уйди из моего дома…       — Я позабочусь о тебе, — словно не слыша его слов произнес Коннор.       Он поднял Рида на руки и отнес его в душ. Гэвин не сопротивлялся, когда сильные руки андроида осторожно раздевали его, когда Коннор обнажился и сам и принялся очень осторожно водить намыленной мочалкой по его телу, когда вытирал Рида пушистым полотенцем и снова нес на руках, на этот раз — в его комнату. Гэвин уснул, едва его голова коснулась подушки. Андроид провел всю ночь рядом с ним, как и обещал — несколько раз Гэвин просыпался из-за того, что желудок снова начинало сводить, и робот тут же протягивал ему таз, а после и стакан чистой, холодной воды. Несмотря на то, что в комнате было тепло, Рида буквально трясло от холода, и тогда восьмисотый крепко обнимал его со спины, прижимая к своему теплому телу, согревая и успокаивая.       Под утро Гэвину приснился сон. Вернее нет, не сон — просто воспоминание двухгодичной давности, которое всплыло в мутной голове так ярко, что казалось, будто все происходит на самом деле.       Ему снился самый первый раз, когда они с Коннором встретились после переезда в Великобританию. Это случилось месяца через три или четыре, но Рид чувствовал себя так, будто не видел андроида целую вечность. Тогда они еще боялись останавливаться в отеле, а потому отправились в уединенный дом в горах, который восьмисотый снял специально для них.       За окном бушевала буря, а они сидели прямо на полу у зажженого камина, пили (Гэвин — джин, а Коннор — тириум, залитый в красивую бутылку из-под шампанского) и смотрели на то, как танцуют языки пламени, весело потрескивая за подкопченой, витиеватой решеткой.       Рид молчал. Просто наслаждался моментом.       — Что-то не так? — озабоченно спросил Коннор.       — Нет, — покачал головой Гэвин и улыбнулся. — Просто это охуеть как непривычно. Я имею в виду все это.       Он обвел глазами уютное, пахнущее кедром и хвоей помещение, украшенное так, словно здесь некогда располагался домик охотника.       — Тебе не нравится дом? — нахмурился Коннор.       — Ни черта ты не понимаешь, жестянка, — беззлобно хмыкнул Рид.       Андроид хотел что-то возразить, но Гэвин не позволил: он наклонился к нему и поцеловал, медленно и тягуче. Рид был уверен, что когда в следующий раз почувствует своим телом тело восьмисотого, то сорвется и поведет себя, как подросток, готовящийся впервые заняться сексом, но вместо этого, напротив, растягивал каждый момент так, будто это — последние секунды его жизни. Его язык почти нежно ласкал язык Коннора, и робот отвечал в том же темпе — ласково и плавно.       — Я уже и забыл, как это кайфово, — ухмыльнулся Рид, плотоядно облизываясь. — Нальешь мне еще выпить?       — Хорошо, — Коннор забрал из рук Гэвина стакан и, поднявшись, отправился на кухню.       Воспользовавшись отсутствием робота, Рид, раздевшись до трусов и сбросив с дивана покрывало на пол, лег на него.       — Я добавил к джину немного тоника, чтобы… — вернувшийся Коннор замер в дверях, нелепо открыв рот, явно не ожидая подобного.       — Что такое, жестянка? — игриво улыбаясь спросил Гэвин. Он откинулся на спину и подцепил пальцами края черных плавок, слегка стягивая их вниз. — Подумал, что их стоит оставить на случай, если ты сам захочешь их снять. Но раз тебе это не интересно… — Рид принялся натягивать трусы обратно.       — Я думал, что ты хочешь еще выпить и сделал коктейль, — бестолково поведал андроид.       — Господи, жестянка, да иди ты уже сюда!       — Как скажешь, — быстро согласился робот и, поставив стакан на кофейный столик (разумеется, на подстаканник), опустился на плед рядом с Ридом.       Гэвин был уверен, что роль ведущего снова придется брать на себя, но Коннор сумел удивить: он пробежался пальцами по обнаженному торсу человека, а после опустился ниже, к тем самым черным боксерам, сползая по покрывалу. Рид сбился с дыхания, когда его еще мягкий член погладили прямо сквозь ткань, а когда андроид прильнул к нему лицом, проводя языком широкую дугу, прикусил губу, сдерживая стон. Коннор выглядел слишком невинным, когда терся щекой о его орган, и при этом настолько развратным, что Гэвин разрывался между желаниями заняться с роботом самой нежной любовью в их жизни и жестко выебать в рот, как последнюю подзаборную шлюху. Эту дилемму разрешил сам Коннор: андроид рывком спустил с человека трусы и одним слитным движением заглотил плоть Гэвина целиком.       — Господи, — резко выдохнул Рид, чувствуя, как каждая мышца в его теле напрягается до предела. — Полегче, жестянка… Если будешь так усердствовать, я долго… Черт!.. Долго не продержусь…       — Тебе нравится? — спросил Коннор, поднимая свои потрясающие, карие глаза.       Гэвин кивнул.       — Хочешь, чтобы я снова взял его в рот? — задал следующий вопрос андроид, и Рид удивленно посмотрел на его довольное лицо. — Я тоже этого хочу. Но сейчас тебе нужно проснуться.       Лицо Гэвина ошарашенно вытянулось:       — Что? О чем ты?       Коннор не ответил — только грустно улыбнулся, прикрывая свои оптические блоки силиконовыми веками, а, когда снова поднял их, радужки были серыми, а не привычными карими.       Эта крошечная деталь произвела на Рида такое сильное впечатление, что он буквально подскочил на месте, просыпаясь, загнанно озираясь вокруг, не понимая, где он находится.       — Гэвин! — мягко позвал его Коннор, и Гэвин вздрогнул всем телом, почувствовав, как на его плечо легла сильная, тяжелая рука. — Гэвин, все хорошо! Тебе просто приснился кошмар.       — Кошмар?       Рид потерянно огляделся: он был в своей спальне, через плотно занавешенное окно пробивались первые, робкие лучи солнца. Сам он был в своей постели, полностью обнаженный, рядом с Коннором — старым-добрым Коннором, с которым они вместе сбежали из Детройта, с которым он однажды попрощался навсегда только для того, чтобы встретить снова. Тем, кто дважды пожертвовал собой ради Гэвина и однажды ими обоими ради блага сотен тысяч андроидов. Коннором, с которым он часто был несправедлив, но который все равно всегда оставался рядом, ради которого и сам Рид готов был отдать все. Коннором — прототипом RK-800, первым роботом-детективом, присланным Киберлайф, смотрящим на мир своими добрыми, невинными глазами. Карими, не серыми.       — Мне приснился не кошмар, жестянка, — бесцветным голосом сказал Рид, потирая переносицу. — Мне снился Ричард.       — Ричард? — эхом отозвался Коннор. Его рука, все еще лежащая на плече Гэвина, едва заметно дрогнула. — Ох, Гэвин… Мне очень жаль, но… Но это — всего лишь сон. Хочешь, я приготовлю тебе завтрак и заварю кофе? И если захочешь, мы можем поговорить. И о сне, и об аварии.       Гэвин резко дернулся в сторону и, пошатываясь, встал с кровати.       — Ты проторчал здесь всю ночь? — спросил он, натягивая на себя старые спортивные штаны с вытянутыми коленками.       — Да.       — Мне казалось, что у тебя были какие-то срочные дела. Так чего не уехал? Какого черта остался?       — Я проанализировал твое состояние и сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что остаться рядом с тобой — более приоритетная задача, — отрапортовал Коннор.       Гэвин подошел к шкафу и открыл одну из дверей. Он покопался на верхней полке и выудил из-под одежды припрятанную там бутылку виски, тут же откупоривая ее и делая несколько глубоких, жадных глотков.       — Я не думаю, что тебе стоит…       — Уйди, — тихо попросил Гэвин.       Он снова приложился к бутылке, но не успел сделать и глотка — Коннор подскочил к Риду и буквально выдернул виски у него из рук. Гэвин снова почувствовал укол ярости, но в этот раз он был смешан с чем-то еще — чем-то, больше всего напоминающим отчаяние и внезапно навалившуюся усталость. Рид смерил андроида злым взглядом.       — Гэвин, пожалуйста!       — Я же сказал — убирайся! — рявкнул Гэвин.       Коннор дернулся так, будто Рид его ударил. В его глазах промелькнула такая смертельная тоска, что Гэвину пришлось отвести глаза, чтобы не чувствовать на себе забитого и загнанного взгляда робота. Он понимал, что андроид делает все из добрых побуждений, но сейчас больше всего на свете Риду хотелось побыть одному — просто потому, что в тишине, казалось, растворялась и вся его боль.       Гэвин знал, что обидел Коннора, знал, что ведет себя, как свинья, но все равно почувствовал облегчение, когда робот, поставив бутылку на комод, покинул его комнату, а после и дом. Это было безумием, но Риду казалось, что чем дальше андроид держится от него, тем в большей безопасности находится. И пусть Гэвин понимал, что это не так, маленький уголек надежды все же тлел в его постепенно угасающей душе. ***       Хэнк проснулся от того, что кто-то нежно, но очень старательно сосал его крепко стоящий утренним стояком член. Разумеется, этим кем-то был Алекс, и, разумеется, происходило это далеко не в первый раз, но Андерсон все равно чувствовал себя неловко, когда андроид начинал день с этой эротичной и, стоило признать, невероятно приятной ноты. Хэнк приподнялся на локтях и сбросил одеяло на пол, наблюдая за тем, как робот жадно забирает в свой искусственный рот его возбужденную плоть.       С тех пор, как Алекс вернулся домой, все снова встало на круги своя: андроид занимался их совместным бытом, тратя на это рекордно маленькое количество времени, гулял с Сумо, вычесывал начинающую седеть Язву и ходил на работу. Дом, который Хэнк умудрился привести в упадок всего за несколько дней, снова стал уютным. Снова стал домом.       Андерсон знал, что андроид больше не помнит своего прошлого. Вернее, помнит, вот только воспоминания эти совсем не похожи на то, что происходило на самом деле. Будто чья-то могущественная рука переписала все, что случилось в жизни робота, рихтуя его историю, практически переписывая ее с нуля. После того неудачного звонка Риду, Хэнк попытался осторожно выведать у Алекса, что тот знает о себе, и ужаснулся, поняв, насколько сильно реальность расходилась с его новоприобретенной жизнью «до». Словно две судьбы одного и того же робота были написаны двумя совершенно разными людьми.       Не то чтобы Хэнку было так уж важно, чтобы Алекс помнил Гэвина — на самом деле ему было наплевать, вот только Андерсону очень и очень не нравилось то, что кто-то вмешивался в жизнь его любимого.       Да, с признанием даже самому себе в том, что он действительно любит этого доброго, чувствительного, наивного робота, у Хэнка были огромные проблемы. Ему казалось неправильным, что он способен чувствовать что-то подобное к кому бы то ни было. И уж тем более к набору из резиновых трубок и пластиковых сочленений. Но жизнь сложилась так, как сложилась — когда Андерсон думал, что потеряет андроида навсегда, он понял, как многое тот для него значит. И принял это.       Хэнку все еще было не по себе, что почти за все платил Алекс. Он работал, в отличие от вышедшего на пенсию старого полицейского — устроился в какой-то модный бар в центре буквально на следующий день после того, как они прилетели в Майами и, судя по тому, какие суммы андроид приносил домой после каждой смены, пользовался там популярностью и гости не скупились на чаевые. Андерсон, разумеется, вносил свою лепту: у него были сбережения, да и сама пенсия тоже была немаленькой, но все равно чувствовал себя некомфортно из-за того, что сам он бездельничал.       И вот такие вот утренние пробуждения только усиливали это самое чувство дискомфорта. Мало того, что ему делал минет молодой, красивый парень (пусть и андроид), так еще и совершенно, по мнению Хэнка, незаслуженно.       Андерсон однажды сам попытался сделать для Алекса что-то подобное. И это, к слову, был первый раз в жизни Хэнка, когда он брал в рот чей-то пенис. Ему всегда казалось это чем-то мерзким и низким и Андерсону пришлось долго бороться с внутренним отвращением, прежде чем он все-таки смог отсосать у андроида. Впрочем, на деле все оказалось не таким уж и отвратительным — от Алекса вкусно пахло мылом, а крайняя плоть и гладкая, аккуратная головка приятно ощущались под языком.       Хэнк знал, как приятно быть принимающей стороной, и в его влажных фантазиях Алекс бился и извивался в сильных, медвежьих руках Андерсона, пока язык старого полицейского ласкает его плоть.       На деле все оказалось еще лучше — андроиду было так хорошо, что после того, как робот кончил, он перезагрузился, чем до ужаса напугал Хэнка. После этого Андерсон больше не пытался доставить Алексу орального удовольствия — слишком уж страшно выглядело неподвижное, бездыханное тело, распластанное на свежих, кристально-белых простынях. Впрочем, менее разнообразной их сексуальная жизнь от этого не стала. Алекс был удивительно изобретательным, и Андерсон изо всех сил гнал от себя мысли о том, что всему этому робот научился, пока работал в Борделе.       Сейчас же, стоило только андроиду включить вибрацию в своем дивном резиновом горле, как из головы Хэнка мгновенно испарились вообще все мысли. А еще через мгновенье он кончил глубоко в глотку Алекса.       — Тебе нужно позавтракать, — сообщил облизнувшийся андроид. — У тебя понижен сахар, и…       — Умеешь ты испортить момент, — пробурчал Хэнк.       — Прости, — виновато улыбнулся Алекс.       На завтрак, который андроид явно приготовил за несколько минут до того, как решил разбудить Андерсона минетом, были французские тосты с джемом и травяной чай (в последнее время давление Хэнка начало пошаливать, и андроид решил ограничить его в потреблении кофеина). Потом они пошли на небольшую прогулку, чтобы Сумо мог сделать свои дела и немного порезвиться на свежем воздухе, а после засели смотреть старую комедию про двух свидетелей преступления, один из которых был глухим, а второй — слепым. Когда Алекс рассказывал про нее, сюжет показался Хэнку глупым и надуманным, но шутки были действительно смешными, а сам фильм — удивительно интересным.       Когда лента закончилась, андроид уткнулся лицом в плечо Андерсона.       — Хочешь посмотреть что-нибудь еще? — спросил он.       — Нет. Нужно собрать чемоданы, — ответил Хэнк, поднимаясь с дивана. — Нам вылетать послезавтра, не забыл?       Алекс окинул Андерсона обиженным взглядом.       — Нет, Хэнк. Я не забыл, — холодно сказал андроид, и Хэнк в сотый раз почувствовал укол совести за то, что напомнил ему о его недавнем недуге, пусть даже случайно. — И твой чемодан я тоже уже собрал.       Андерсон подошел к роботу и неловко обнял его:       — Прости. Я не это имел в виду.       Алекс поначалу держался отстраненно, но потом расслабился и обнял мужчину в ответ, крепко прижимаясь щекой к его груди. Хэнку нравились такие моменты — спокойные и тихие, в которые легко можно было забыть обо всем том дерьме, что происходило и продолжало происходить вокруг. Иногда он даже завидовал Алексу, ведь для него никаких кошмаров прошлого попросту не существовало. Он забыл Рида, а вместе с ним и все плохое. В прошлом андроида больше не было ни кошмара с Тедди, из-за которого сам Алекс чуть было не погиб, ни Ричарда с пулевым отверстием в голове, стоящего на коленях в спальне Гэвина. Ничего.       — Все в порядке. Это я должен извиниться, — тихо произнес андроид. — Мне не стоило так резко реагировать.       — Забыли, — Хэнк примирительно похлопал робота по спине и отстранился.       — Кстати, не хочешь сегодня вечером зайти в мой бар? Тебе там очень понравится! Будет маленьким приключением перед Кубой.       Алекс уже давно зазывал Хэнка к себе на работу под совершенно разными предлогами, вот только сам Хэнк все время отказывался. Ему казалось, что в таком модном и явно дорогом месте он будет чувствовать себя не в своей тарелке. Андерсону больше нравились маленькие, камерные питейные заведения, стилизованные под старые-добрые салуны, а большие пафосные залы, битком набитые золотой молодежью, пугали Хэнка до дрожи в коленях. Особенно учитывая то, что его (боже, от одного этого слова у Андерсона начинал дергаться глаз) бойфренд являлся главной звездой бара.       Алекс стоял чуть в стороне и выжидательно смотрел на Хэнка, и именно поэтому, когда завибрировал мобильный Андерсона, тот разве что не подпрыгнул от радости.       — Да? — тут же прохрипел он в трубку, даже не глядя на номер звонившего.       — Хэнк?       Сердце Хэнка пропустило удар. Он тяжело вздохнул, но, кажется, забыл выдохнуть и так и застыл с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Все потому, что Андерсон узнал этот голос — голос, который не слышал уже два года и был уверен, что не услышит больше никогда. Приятный, высокий баритон, слишком правильно выговаривающий каждый слог. Хэнк узнал его в ту же самую секунду, что услышал, но до сих пор не верил в это.       Он медленно убрал трубку от уха и, прислонив ладонь к микрофону, посмотрел на Алекса.       — Прости, эм… Важный звонок, — сказал он.       Алекс только пожал плечами и кивнул, отворачиваясь, хотя Хэнк все равно заметил, как сильно андроид расстроился.       Андерсон не хотел обижать робота, но сейчас он был слишком взволнован звонком из прошлого. Хэнк быстро прошел мимо растерянного Алекса и, выйдя на задний двор и крепко прикрыв за собой дверь, дрожащей рукой поднес к уху сотовый. Из динамика не доносилось ни звука, а вот Андерсон, напротив, дышал тяжело и очень-очень громко.       — Коннор? — не своим голосом спросил он.       Ему было до ужаса страшно называть это имя, потому что казалось, стоит произнести его вслух, и реальность подернется дымкой и рассеется, а Хэнк просто проснется в своей постели от очередного утреннего минета Алекса или от ароматов свежих блинчиков или яичницы с беконом. И страх этот был таким плотным и тяжелым, что Андерсон с трудом поборол желание бросить трубку и отключить телефон навсегда, лишь бы только больше не мучаться от этого ужасного чувства неопределенности. Хэнк поймал себя на том, что все это время он кусал свои губы: они начали ныть и болеть, а во рту ощущался стойкий металлический привкус.       На той стороне провода молчали всего несколько секунд, но эти секунды показались Андерсону вечностью. Он буквально физически ощущал, как медленно и тягуче секунды отсчитывают время, растягивая его до бесконечности, и только когда в трубке снова раздался знакомый голос, все вернулось на круги своя.       — Да, Хэнк. Это я.       Желудок Андерсона подпрыгнул внутри его живота, сделал сальто и грохнулся обратно на свое место.       — Хэнк? Ты еще там? Слышишь меня?       — Да… Да! Я здесь, парень, — пришел в себя надолго замолчавший Хэнк. Он очень и очень жалел сейчас о том, что в молодости бросил курить — сигарета сейчас была бы очень кстати, чтобы успокоить вконец расшатанные нервы и унять дрожь в голосе. — Я так рад тебя слышать, сынок…       — Я тоже рад, — сказал Коннор, вот только его голос радостным не казался. — Хэнк, я… Мне очень нужна твоя помощь.       Хэнк выслушал все, что сказал ему Коннор, с замирающим от ужаса и волнения сердцем, а после повесил трубку и вернулся в дом.       — Алекс! — позвал он, и андроид тут же выглянул из кухни, вопросительно изгибая бровь.       — Что-то случилось? — спросил он, а потом вдруг нахмурился. — Кто тебе звонил?       Хэнк тяжело вздохнул и поджал губы, искренне жалея о том, что андроид забыл Рида, а не восьмисотого.       — Коннор, — честно ответил Андерсон, и Алекс поморщился, будто старый полицейский сунул ему под нос склянку с нашатырем.       — Мне казалось, что между вами все кончено и он улетел за новым светлым будущим в Англию, — сухо заметил Алекс.       — Он и есть в Англии. И у него проблемы, — поведал Хэнк, отчего-то ощущая себя виноватым ребенком, признавшимся в том, что это именно он украл конфеты из банки на антресоли.       — И что конкретно ему нужно?       — Ему нужна помощь, — Хэнк пожевал щеку, а потом посмотрел прямо на Алекса. — Я должен попытаться ему помочь. Прости, мне правда очень жаль, но… Я не смогу полететь с тобой на Кубу.