Пепел

      Коннор и Хэнк приехали в больницу Либертон через час после звонка Рида и обнаружили Гэвина сидящим прямо на мокрой от росы траве немного южнее главного входа.       — Гэвин… — протянул Коннор, осторожно подступая поближе к смотрящему прямо перед собой человеку. — Гэвин, мне так жаль…       — А он какого хуя тут делает? — апатично спросил Рид, легонько кивая в сторону Андерсона.       — Хэнк прилетел, чтобы помочь нам.       — Помочь? — пренебрежительно хмыкнул Гэвин. — И как же старый алкаш собирается нам помогать? А?       Коннор бросил на Хэнка короткий, извиняющийся взгляд.       — Решил, что вместе мы сможем что-нибудь придумать, — спокойно сказал Андерсон. — Как в старые добрые времена.       Губы Гэвина сжались в тонкую, обескровленную нить.       — Придумаем, говоришь? Ну давай. Давай придумаем как воскресить мою дочь и вылечить жену!       — Я не это имел в ви…       — Что? Нет идей? — зло огрызнулся Рид. — Тогда проваливай. Валите оба! Я не просил вас приезжать… Оставьте меня в покое!       Коннор хотел было что-то сказать. Он даже шагнул вперед, к Гэвину, но Хэнк его остановил, перехватив за предплечье. Андроид нахмурился и повернулся к Андерсону, вопросительно глядя на старого полицейского.       Тот только покачал головой. Он не понаслышке знал, что значит потерять своего ребенка. Когда погиб Коул, для Хэнка жизнь будто остановилась, разбившись на «до» и «после». В тот момент, когда он понял, что его сына, его славного, доброго мальчика больше нет, Андерсон ощутил такую ужасающую боль утраты, что ее отголоски до сих пор нет-нет, да доносились в его измученной душе.       «Оставь его», — одними губами произнес Хэнк, зная, что Коннор непременно прочитает каждое слово правильно и все поймет. — «Сейчас ему нужно побыть одному. Пойдем.»       Коннор кивнул и двинулся вслед за Андерсоном прочь от Либертона, не видя, но чувствуя, с каким тупым отчаянием смотрят ему в спину два переполненных болью зеленых глаза. ***       По пути домой Коннор и Хэнк заехали в небольшой, уютный ресторанчик домашней кухни, располагавшийся в Старом городе и представляющий собой подвал на пять столиков со стилизованными под факелы настенными лампами и двумя официантками, одетыми в старинные платья. Коннор ни за что бы не заметил их скромную вывеску, слишком сильно увлеченный самокопанием и своими невеселыми мыслями, если бы не Андерсон.       — Эй, кэп! — обратился он к водителю такси, и молодой мужчина слегка повернул голову. — Вернись-ка назад и останови возле того белого дома.       — Конечно, сэр! — тут же кивнул водитель, совершая маневр.       — Зачем? — бесцветно спросил Коннор, не отводя взгляда от окна. — Зачем нам останавливаться здесь?       — Потому что я голодный, как черт. Если хочешь — езжай домой, я не заблужусь.       Коннор не ответил, но, когда такси припарковалось у края дороги, все же вышел из машины и направился вслед за Хэнком сперва по переходу, дождавшись зеленого сигнала светофора, а после и вниз, в подвал.       Старая, ржавая вывеска, висящая над входом на двух толстых цепях, гласила, что кафе называется «Король Артур».       Удивительно, но в таком маленьком, неприметном заведении все столы были заняты, даже несмотря на столь раннее утро, так что Хэнку и Коннору пришлось встать около небольшой угловой стойки: сидячих мест больше не осталось.       Одна из официанток принесла им меню и, посоветовав блюдо дня от шеф-повара, удалилась обслуживать другие столики. Хэнк принялся внимательно изучать распечатанный на принтере и заламинированный лист формата А4, выбирая себе блюдо, Коннор же только мельком пробежался по перечню глазами и, отметив, что местная кухня предлагала только супы, гордо называющиеся «похлебками», снова ушел в себя.       Андерсону явно не нравилось поведение андроида: он постоянно косился в сторону задумчивого робота и недовольно хмурил густые седые брови.       Это тупое молчание и отрешенность со стороны Коннора крайне беспокоили Хэнка, но еще сильнее — раздражали. Он понимал причины такого поведения андроида, но не готов был признать, что Коннор не такой уж и идеальный, каким казался изначально; что у него есть свои слабости и уязвимости.       — Ваша Бургундская похлебка! — почти пропела вернувшаяся спустя минут десять официантка.       Она поставила перед Андерсоном деревянную плошку с супом и положила на салфетку такую же деревянную ложку.       — Спасибо, — пробурчал Хэнк, недоверчиво глядя на густую бурую жижу, в которой плавали кусочки маслин и обжаренного лука.       Андерсон немного поболтал в миске ложкой, а потом все же решился отправить похлебку себе в рот, тут же удивленно приподнимая брови: блюдо оказалось невероятно вкусным. А когда он начал есть вприкуску со свежим, еще теплым ржаным хлебом с тыквенными семечками и тмином, чуть было не застонал в голос — такого деликатеса Хэнк не пробовал ни разу в жизни!       Он ел с таким аппетитом и так старательно, что умудрился даже подавиться, и Коннору пришлось постучать его по спине.       — Ты в порядке, Хэнк?       Андроид озабоченно вглядывался в лицо Андерсона, в уголках глаз которого выступили слезы от слишком уж сильного кашля.       — Я-то да, — прохрипел Хэнк, тяжело дыша. — А вот ты, кажись, нет.       Коннор нахмурился и снова отвернулся, выпрямляясь, как солдат на плацу по стойке смирно.       — Не хочешь поговорить? — снова попробовал Андерсон.       — Не думаю, что это имеет смысл. Гэвин был прав: мы ничего не можем исправить.       — Не сможем, если ничего не будем делать.       Коннор хмыкнул, слегка сморщив нос, и Хэнк в очередной раз отметил, как многое тот перенял от Рида.       — Все бесполезно. Камски победит, он уже победил! — сказал Коннор и, подумав мгновенье, добавил: — Хотя ты и прав — кое-что мы сделать можем. Сидеть и ждать, пока он умрет. Тогда, возможно, он оставит Гэвина в покое.       — Умрет? — удивленно переспросил Хэнк. — Долго же ты ждать собрался, парень!       — У Камски рак, — сухо ответил Коннор. — Терминальная стадия. Так что не так уж и долго.       — Как ты узнал?       — Проанализировал состав его спермы и слюны в ту ночь, когда он… — Коннор запнулся. — Когда я выполнял свою часть сделки.       Хэнк сочувственно поджал губы:       — Прости, парень. Я не хотел напоминать тебе о том, что произошло… Мне правда очень жаль.       Коннор не ответил — он все так же стоял и смотрел в сторону, старательно избегая зрительного контакта с Андерсоном. Хэнк на ответе и не настаивал. Он понимал, какой неприятной эта тема была для андроида, и теперь корил себя за то, что пусть и нечаянно, но вывел их разговор в это русло.       Остаток супа он доел молча.       — Что-нибудь еще? — спросила материализовавшаяся рядом официантка, стоило тарелке опустеть.       — Нет, спасибо, — отозвался Хэнк, оплачивая счет.       Они вышли из ресторанчика, и Коннор тут же направился к ожидающей неподалеку черной машине с желтой надписью «Такси» на крыле. Видимо, андроид вызвал его, пока Андерсон доедал свой завтрак.       Они сели в салон и автомобиль не торопясь покатил по утреннему городу.       — Хочешь что-нибудь посмотреть? — монотонно спросил Коннор. — Эдинбург — очень красивый город.       Хэнк хотел, очень хотел, но сейчас, как ему казалось, было совсем не подходящее время для развлекательных променадов по замкам и дворцам.       — Нет. Потом.       Коннор тяжело вздохнул:       — «Потом» может и не быть.       Хэнк удивленно посмотрел на затылок андроида. Никогда еще он не слышал у восьмисотого такой печальной голосовой модуляции.       — Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил Хэнк.       Коннор молчал так долго, что Андерсон уже потерял всякую надежду услышать хоть что-нибудь в ответ. Андроид так и сидел, прислонившись виском к раме и безразлично смотрел на проносившиеся за пыльным стеклом дома и витрины, яркие вывески и старые, брусчатые переулки, проржавевшие пикапы с рабочими в кузове и новенькие мазератти с откидной крышей.       Коннор нарушил молчание только, когда они проезжали мимо высокой каменной башни с часами под бойницей.       — Ненавижу этот город, — с чувством сказал он.       Хэнк не нашел, что на это ответить. Он понимал, что дело вовсе не в городе, а во всем том, что здесь случилось; Коннор ненавидел не Эдинбург, а то, во что Элайджа превратил их с Гэвином жизнь здесь.       Андерсон видел, как сильно это мучает андроида, и его зачерствевшее со временем сердце болезненно сжималось стоило только представить себе все те ужасы, которыми было наполнено существование наивного, искреннего робота.       — Знаешь что? Я передумал, — резко сказал Хэнк и обратился к водителю. — Можешь отвезти нас вон к тому шпилю?       «Вон тем шпилем» оказался монумент, посвященный шотландскому писателю Вальтеру Скотту.       — Ни хера себе! — оценил масштаб Хэнк, задирая голову кверху. — В штатах такого не увидишь.       Андерсон посмотрел на Коннора и многозначительно добавил:       — В штатах много чего не увидишь…       Коннор, в отличие от Андерсона, даже не взглянул на монумент: он стоял чуть поодаль и хмуро смотрел себе под ноги.       — Например, Камски, — осторожно продолжил Хэнк.       — И что ты предлагаешь? — неожиданно вскинулся андроид. — Сбежать обратно в Америку и надеяться, что на этот раз все обойдется?       — Я предлагаю хотя бы подумать об этом.       Хэнк миролюбиво поднял вверх ладони и неторопливо прошел мимо восьмисотого, желая разглядеть памятник со всех сторон.       Когда Андерсон достаточно изучил монумент и, сориентировавшись по навигатору, двинул на север, чтобы прогуляться по Сейнт-Эндрю сквер, Коннор тенью двинулся следом. Он не издавал ни звука, крадясь позади Хэнка, как профессиональный ниндзя, но все же начинал говорить, стоило старому полицейскому спросить что-то об истории этого парка или стелы, величественно возвышающейся в его геометрическом центре. Информация, которой делился андроид, была полной, но подавал робот ее скупо и бесцветно, как аудиогид.       Здесь Хэнк немного посидел на лавочке возле небольшого, явно искусственного лунообразного пруда, в котором плавали маленькие ярко-оранжевые рыбки, очень похожие на золотых, но куда более юркие и проворные. Андерсон пожалел, что не забрал с собой остатки хлеба из «Короля Артура» — тогда он смог бы побросать им немного крошек, но и без этого наблюдать за суетливыми животными было достаточно увлекательно.       Коннор тоже присел на лавочку, на противоположный от Хэнка край. Сперва он снова уткнулся взглядом себе под ноги, застыв, как великолепно выполненная восковая фигура, но спустя несколько минут после того, как Хэнк поднял лежащий неподалеку прут и принялся легонько касаться поверхности воды, привлекая внимание рыбок, заинтересованно уставился на обитателей пруда. И ему явно нравилось: когда одна из рыбешек высунула из-под воды свою любопытную мордочку и открыла рот, пытаясь слопать кончик прута, Коннор даже чуть заметно улыбнулся. И эта улыбка буквально растопила сердце Хэнка. Раз андроид все еще способен был чувствовать положительные эмоции, пусть даже незначительные, значит, еще не все потеряно. Значит, еще есть, что спасать.       Они просидели у пруда с час, а после отправились дальше, на Йорк Плейс, где прямо около национальной портретной галереи останавливался нужный им автобус.       Попав домой, Хэнк первым делом отправился в душ. Да, он уже был там ночью, когда пошел унимать свой изнывающий от желания наконец кончить член, но вот помыться так и не успел — услышал, как в коридоре копошится явно обувающийся андроид и отправился с ним, не желая отпускать того одного. Андерсон боялся, что робот снова сорвется и притащится домой пьяным, а повторения событий прошлой ночи старый полицейский точно не вынес бы.       Стоило Хэнку выйти из ванной, как он тут же наткнулся на явно ожидающего его Коннора.       — Я подумал и решил что вернуться в штаты — не такая уж и плохая идея, — сказал он, и Хэнк не смог сдержаться, крепко обнимая андроида и прижимая его к себе. ***       С того самого дня, как Коннор вместе с Хэнком приехали в Либертон, Гэвин андроида больше не видел. И, если поначалу у него совсем не было времени, чтобы думать об этом, то сейчас Рид чувствовал, как сильно ему не хватает андроида.       Когда ему позвонили из Либертона, чтобы сообщить о смерти дочери, Гэвин был пьян. Возможно, именно поэтому он не сразу поверил голосу в трубке, решив, что белая горячка просто играет с ним злую шутку.       Рид окончательно поверил в это только после того, как медсестра в морге приподняла белый саван, и Гэвин увидел спокойное, бледное лицо Эммы и коснулся холодной кожи тыльной стороной ладони.       Выйдя из морга он первым делом позвонил Коннору. Не потому, что хотел хоть кому-то рассказать, что случилось, чтобы груз, внезапно навалившийся на его плечи, перестал давить с такой неистовой силой, а просто из-за того, что понял одну важную вещь: Рид бы умер прямо там, в освещенной яркими галогенными лампами стерильной комнате, если бы под простыней лежал мертвый восьмисотый. Захотелось просто услышать его голос, убедиться, что робот жив, что где-то там (вернее, тут, в Эдинбурге) он видит то же солнце и то же небо, что и сам Гэвин. И только после того, как Рид услышал в трубке робкое «Гэвин, прости…», и бросил в ответ короткое «Эмма умерла», ему пусть даже совсем немного, но полегчало.       А потом весь этот груз навалился с новой силой, стоило ему узнать, что Эстер не хотят отпускать на похороны.       — Успокойся, Гэвин. Ломая мебель ты ничего не решишь, — монотонно сказала она сразу после того, как Рид достаточно резко среагировал на очередные «добрые» вести.       — Какого черта? — ревел Гэвин, заламывая руки, нервно ходя от стены до стены в палате жены. — Почему они не хотят выпустить тебя хотя бы на один гребаный день?       — Потому что считают, что мое психическое и физическое состояние недостаточно стабильно, чтобы подвергать его такому серьезному испытанию, — выучено сказала Эстер, и если бы Рид не знал наверняка, что она — человек, решил бы, что перед ним андроид.       Гэвин понимал, что такое поведение — последствия шока и, вероятнее всего, лошадиной дозы нейролептиков, которые ей наверняка вкололи заботливые доктора, но все равно ледяное спокойствие жены выглядело противоестественным и пугающим.       — Нужно организовать похороны, — сказала она, когда Рид все же смог взять себя в руки и сел на пустующую соседнюю койку. — Я не могу этим заняться, значит, придется тебе.       Она говорила это таким тоном, будто просто просила мужа прикупить хлеба и стирального порошка по пути домой, а не найти подходящий гроб и место на кладбище для их умершей несколько часов назад двухлетней дочери.       — Я не могу… — с чувством ответил Гэвин.       Эстер только пожала плечами:       — Больше некому. Это несложно — ты справишься. Нужно связаться с похоронным агентством, они возьмут на себя большую часть забот. Тебе останется только выбрать элементы декора и согласовать поминальную службу.       — Эстер, я не… — начал было Рид, но Эстер не дала ему договорить, протягивая вперед руку и зажимая ему рот.       Ее пронзительные черные глаза смотрели спокойно и серьезно.       — Ты справишься.       И Гэвин поверил ей — поверил, что действительно сможет сделать все правильно, хотя бы один раз в своей гребаной жизни.       Он вышел из палаты, а потом и из больницы и присел прямо на траву возле главного входа, закуривая. Здесь-то его и нашел Коннор. Рид был бы рад его видеть — правда рад, вот только андроид был не один, а в компании Хэнка, мать его, Андерсона, и от первой волны счастья оттого, что Коннор здесь, что он приехал, чтобы поддержать Гэвина и просто побыть рядом, не осталось и следа.       Рид прогнал их обоих. Ему было невыносимо от одной мысли о том, что старый алкаш приперся на другой конец света только ради восьмисотого, и что они, как гребаная сладкая парочка, наконец, снова воссоединились и опять могут ходить за ручку, правда, теперь в другом городе.       С того момента Гэвин ни разу об этом не пожалел — у него попросту не было на это времени, потому что все его он тратил на хлопоты, касающиеся похорон Эммы, бегая по городу, как ужаленный.       Он думал, что самым сложным будет рассказать обо всем родителям Эстер, но ошибся.       Они отреагировали спокойно. Даже слишком спокойно для людей, которым только что сообщили, что их единственная внучка скоропостижно скончалась, а дочь находится в больнице в тяжелом состоянии. Впрочем, чего еще ожидать от людей, которые и родным-то ребенком не особенно интересовались — просто сбросили его воспитание на чужих людей и продолжали жить своей жизнью так, будто в ней совсем ничего и не изменилось. Неудивительно, что когда Рид сообщил им о дате похорон, они вежливо извинились и, сославшись на важные дела, отказались прилетать.       Гэвин подумал о том, что Эстер очень расстроится, узнав об этом, но она только хмыкнула:       — Ну и черт с ними!       Он пришел к ней двумя днями позже, чтобы показать фотографии выбранного им гроба, оформление церкви и монумента с маленьким гипсовым ангелом, на который Рид потратил все свои оставшиеся сбережения и даже умудрился влезть в долги. Эстер внимательно разглядывала каждый снимок, и эта фраза была первой, которую она произнесла за все время посещения.       — Кремацию проведут на рассвете, — рассказал Рид, разглядывая обшарпанный линолеум. — Я купил для Эммы платье. Белое. Белый — цвет невинности. Так мне сказали. Снимка платья там нет, но есть…       — Я не хочу смотреть, — жестко отрезала Эстер, и Гэвин вскинул на нее удивленный взгляд. — Не знаю, почему, но если увижу это чертово белое платье, то… То все то, чем они меня пичкают, уже не поможет. Я просто доверяю тебе. Но смотреть не могу. Прости.       Рид накрыл своей ладонью ее.       — Все хорошо, не переживай, — сказал он и попытался улыбнуться. — Я сделаю так, чтобы все прошло по высшему разряду.       — Я рада… Черт! Неправильно выразилась… Но как сказать лучше — не знаю. Я уверена, что ты сделаешь все как надо. И спасибо тебе за это.       — А я ни в чем не уверен, потому и принес снимки тебе.       — А разве все это имеет хотя бы какое-то значение? — логично и хладнокровно заметила Эстер. — Эмма мертва. И какими бы красивыми ни были декорации, они ничего не изменят. Ее нет — все, что осталось — это холодное, мертвое тело. Ему все равно, что с ним станет.       — Эстер, она — твоя дочь.       — Я знаю. Прости. Это все долбаные таблетки… Но, наверное, так лучше, чем если бы я билась в истерике.       — Истерика все равно случится, просто позже, — заметил Гэвин. — Боль. Осознание. Все это придет. Когда действие препаратов закончится.       — Если оно закончится. Я же могу сидеть на них всю оставшуюся жизнь, — Эстер невесело улыбнулась. — Спрятаться в домике. Как в детстве.       Рид стал еще мрачнее, чем раньше.       — Даже не думай об этом, — жестко отрезал он. Его зеленые глаза впились в карие, и Эстер, не выдержав тяжелого взгляда мужа, отвела свой, снова утыкаясь в фотографии, каждую из которых она посмотрела уже раз по пять. Ее руки чуть заметно дрожали, когда она перебирала фотокарточки, как и превратившиеся в тонкую нить губы.       Она протянула один из снимков Риду:       — Вот это очень хорошо…       Гэвин не шелохнулся.       — Мне нравятся цвета, — отрешенно пояснила Эстер. — И цветы. Цветы тоже очень красивые.       Рид забрал фотографию из рук жены и уставился на запечатленный на ней маленький гробик, в котором лежала кукла, имитирующая мертвого ребенка, одетая в красивое бежевое платье с рюшами и кружевом — не то, которое заказал Гэвин, а в стандартное, просто, чтобы не лежать голой. В руках кукла держала букет, покоящийся на ее груди, состоящий из белых и желтых лилий и маленьких чайных роз. Все это создавало удивительно красивую композицию, от которой, однако, за версту веяло печалью.       — Прости, — тихо сказал Гэвин, не в силах оторваться от закрытых глаз куклы, с кожей, бледной, алебастровой кожей, почти сливающейся с белой обивкой гроба. — Мне не стоило показывать тебе это.       — Я не смогу попрощаться со своей дочерью. Все, что мне разрешат — это побыть с ней в морге, — Эстер забрала у Рида снимок и с какой-то болезненной нежностью провела по его матовой поверхности пальцем. — Я имею право знать, как ее проводят.       Гэвин мельком взглянул на часы и поднялся с койки — ему следовало встретиться с организатором через полчаса, и опаздывать было никак нельзя.       — Мне пора. Я приеду завтра, после похорон.       Эстер окликнула его, когда он уже закрывал за собой дверь палаты:       — Гэвин, я должна тебе кое-что сказать.       — Что? — Рид остановился и вопросительно поднял бровь.       Эстер несколько секунд напряженно покусывала губы, а потом покачала головой.       — Нет, ничего, — сказала она. — Ничего… ***       Похороны прошли хорошо, если вообще можно сказать подобное о похоронах. В церкви, кроме Рида, хора и пастора, была только Марион и Грег — немолодой мужчина, живущий в соседнем доме. Гэвин был рад, что людей собралось немного — не был уверен, что сможет прочитать прощальную речь перед толпой.       Он держался хорошо весь день: и когда зачитывал с бумажки последние, совершенно бессмысленные теперь слова, и когда принимал соболезнования, и когда поцеловал Эмму, похожую на уснувшую принцессу, в холодный, бледный лоб. Держался он и в больнице, пока на его плече рыдала отошедшая от таблеток Эстер, проясненным разумом осознавшая произошедшее с ее единственным ребенком и теперь не находящая себе места от горя.       Гэвин оставался спокоен пока ужинал в местном МакДоналдсе, без аппетита поглощая чизбургер и запивая его такой ледяной колой, что сводило зубы. Он ел его, сидя на лавочке в одном из многочисленных скверов Эдинбурга, названия которого не знал, но был уверен, что какое-то название у него точно есть. Гэвин был спокоен, когда приехал в пустой дом, ставший вдруг звонким от тишины — казалось, что каждый шаг отдавался эхом, гулко разносясь между полыми стенами, которые давно следовало перекрасить и выровнять. И совершенно спокойно он принялся разбирать вещи Эммы, решая, какие из них оставить, а какие отдать на благотворительность. Рид разобрал тумбочку, небольшой шкаф, битком набитый милыми платьями и забавными костюмчиками, и полки с игрушками. Все их содержимое он рассортировал по двум мешкам и только небольшую часть так и оставил на своих местах. Он и сам себе не смог бы объяснить, почему, но какие-то вещи ни отдать, ни выбросить рука не поднималась.       И, когда Гэвин вернулся домой после того, как отнес один из мешков на свалку, он совершенно неожиданно для самого себя сломался. У этого не было объективных причин: не произошло ровным счетом ничего, что могло бы внезапно разрушить хрупкую внутреннюю плотину, однако факт оставался фактом — ее снесло начисто и в одно мгновение. Рида вдруг повело, и он, прислонившись спиной к стене, сполз по ней на пол и сидел так, ничком развалившись на полу, глядя на несуществующий фокус на противоположной стене, до тех самых пор, пока в дверь не принялись звонить: сначала робко, но со временем настолько настойчиво, что игнорировать мерзкий, высокий звук уже не получалось.       — Да какого хера вам… — начал было Гэвин, яростно распахивая дверь, но запнулся, увидев на пороге Коннора.       — Гэвин, нам надо поговорить. Могу я войти?       — Заходи, — буркнул Гэвин.       Пока андроид разувался, Гэвин смылся на кухню, где дрожащими руками налил себе стакан водки и залпом осушил его, стараясь тем самым хотя бы немного привести собственное состояние в порядок.       Он был рад, что Коннор пришел — Риду сейчас требовалось чье-то присутствие рядом, и он знал, что Коннор сможет поддержать его, понять, выслушать, если придется, возможно даже, починить ту прорванную плотину в его душе и унять начавшийся там же черный, неистовый шторм. Именно поэтому, когда позади послышались ровные, уверенные шаги, измученное сердце Гэвина подпрыгнуло в груди в ожидании хотя бы чего-то теплого и хорошего.       Гэвин повернулся к роботу, упираясь поясницей в край кухонной тумбы, и исподлобья взглянул на стоящего в полуметре Коннора.       — Как ты, Гэвин? — осторожно спросил андроид. — Я знаю, что сегодня были похороны, но решил, что мне лучше там не появляться.       Рид согласно кивнул:       — Да, иначе люди начали бы задавать неудобные вопросы. Но я рад, что теперь ты здесь, жестянка.       Коннор посмотрел на Гэвина странным, пронзительным взглядом, от которого последнему стало не по себе. Всего однажды Рид видел похожие оттенки эмоций в глазах восьмисотого — той ночью в башне Киберлайф, когда Коннор освободил андроидов, но погиб сам. Тогда, когда всего на несколько секунд к нему вернулось зрение и понимание ситуации, он смотрел на Гэвина таким же проникновенным, наполненными печалью и отчаяньем взглядом, пробирающим до самых костей. К горлу Рида подступил неприятный, скользкий комок. Он чувствовал, что происходит что-то плохое, но боялся спросить напрямую, что именно.       — Я не знал, стоит ли мне приезжать и сюда… — Коннор очень человеческим жестом облизал губы, прежде чем продолжить. — Не знал, захочешь ли ты меня видеть. Но не мог не приехать — потому что я тебя видеть хотел. Мне очень жаль, Гэвин… Жаль, что Эмма…       Андроид оборвал фразу на середине, будто даже попытка закончить ее была болезненной.       — Да. Мне тоже.       — Я принес это, — Коннор поднял прозрачный пакет на уровень своего лица. В нем лежала бутылка «Бомбейского сапфира» и пара бутылок тоника. — Но теперь не думаю, что это была хорошая идея.       — Лучше свари мне кофе, жестянка, — натянуто улыбнулся Гэвин. — У меня самого получается полная бурда.       Коннор кивнул и тут же направился к кофеварке.       — Как его приготовить? Как тебе хочется?       Рид пожал плечами:       — Сделай, как обычно. Понятия не имею, что ты в него кладешь, но получается охуенно.       — Как обычно?       — Да, — кивнул Гэвин, и андроид, который уже достал с полки пакет с кофе замер, будто у него внезапно кончился заряд. Его оптические блоки широко распахнулись. — Эй, жестянка! Ты чего?       — Я не… — Коннор тяжело вздохнул, его губы дрожали. — Я должен тебе кое-что сказать, Гэвин. И, боюсь, тебе это не понравится.       Рид нахмурился. Его сердце, которое успокоилось, когда андроид пришел к нему, снова сошло с ума и принялось биться о свою костяную клетку с новой силой. Он же знал, чувствовал, что случилось что-то паршивое, и вот теперь восьмисотый подтвердил его опасения.       — Я уезжаю, — сказал Коннор.       — В смысле переезжаешь в другой город? Понимаю: тебе наверняка нелегко приходится, после того, как…       — Нет, Гэвин. Я уезжаю из Великобритании.       И на мгновенье Риду показалось, что он совершенно забыл, как дышать.