Пепел

      Гэвин так и стоял, как громом пораженный, глядя прямо на Коннора, но совершенно его не видя. Он все еще не мог переварить услышанное: восьмисотый собирается покинуть не только Шотландию, но и Великобританию в целом. Уехать. Улететь отсюда. Исчезнуть и с острова, и из жизни Рида.       Коннор тоже застыл возле тумбы, комкая в руках пластиковую упаковку с молотым кофе. На Гэвина он не смотрел, вперив взгляд в грязный, заляпанный жирными каплями кафель на стене, как нашкодивший ребенок, которого строгие родители поставили в угол за плохое поведение. Андроид тяжело и часто дышал, изредка пробегаясь по губам кончиком языка, как делал всегда, когда волновался — внутренние компоненты перегревались и требовали срочного кондиционирования. Сейчас, судя по всему, температура достигала пиковых значений.       Время, казалось, остановилось. Весь мир за окном замер, оставляя человека и андроида стоять застывшими ледяными статуями посреди самой обычной кухни в самом обычном доме Эдинбурга в тишине настолько пронзительной и идеальной, что она казалась громче тысячи криков.       Гэвин и сам множество раз думал о том, чтобы держаться от Коннора подальше — для блага робота, разумеется, но быстро пришел к выводу, что это бесполезно и Элайджа в любом случае дотянется до андроида своими длинными, цепкими щупальцами.       И даже тогда он верил какой-то отвратительно эгоистичной частью своей души, но совершенно и искренне всей этой частью верил, что восьмисотый ни за что этого не допустит и все равно найдет способ быть рядом с Ридом.       И вот сейчас Коннор сказал, что принял решение больше не оставаться с Гэвином, а убраться прочь из этого города. И от этого становилось так горько, что горечь эта чувствовалась даже во рту, на языке.       — Я взял билеты на самолет до Ньюарка, — голос андроида звучал будто из другой реальности. — Вылет через два дня. В четверг утром.       Рид дернул головой так, будто робот его ударил:       — И давно ты это решил, жестянка? — хрипло спросил он.       Коннор, наконец, перестал мучать упаковку кофе и, отложив ее в сторону, взглянул прямо на Рида.       — В тот день, когда умерла Эмма.       — Вот значит как…       Гэвин двинулся вперед так быстро, что Коннор вздрогнул и невольно отступил на шаг. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то, напоминающее страх, который, однако, быстро исчез, стоило Риду пройти мимо робота и поднять со стула принесенный им пакет. Гэвин достал оттуда бутылку джина, оставив внутри обе емкости с тоником, открыл ее и тут же сделал несколько больших глотков. Он не хотел напиваться, даже быть пьяным — дело было в другом. Рид надеялся, что обжигающая глотку можжевеловая водка сможет растворить и выжечь все еще стоящий в глотке комок.       — Гэвин…       Голос Коннора звучал грустно и очень-очень тихо.       — Можешь не переживать: я не собираюсь напиваться в говно и творить хуйню.       — Гэвин, я должен сказать тебе еще кое-что.       — Неужели, — выплюнул Рид, поворачиваясь лицом к андроиду. — То есть это — не все хуевые новости на сегодня?       Коннор явно смутился тем, каким тоном говорил Гэвин. Андроид снова виновато отвел взгляд, его грудь, и без того вздымающаяся при каждом глубоком вдохе, начала ходить еще быстрее, так, что на выдохе воздух выходил из его искусственных легких со свистом. Рид ждал. Он понимал, что робот находится сейчас в таком же плачевном состоянии, что и сам Гэвин, но все та же эгоистичная и жестокая часть его души получала от этого странное, злорадное удовольствие. Раз больно ему, то почему не должно быть больно и восьмисотому?       — Со мной происходит то же, что и с Алексом, — загнанно признался Коннор, и все эмоции, которые Рид испытывал до этого мгновенья, исчезли. — Я начинаю забывать… Я не помню, какой кофе делал для тебя обычно. И адреса твоего я тоже не помню.       Бутылка выскользнула из мгновенно ослабевших пальцев Рида и разбилась бы о кафельный пол, если бы андроид не успел среагировать: он рванул вперед, перехватывая «сапфир» на лету, и осторожно поставил джин на стол.       — Если ты не помнил, где я живу, как же ты тогда…       — Это все Хэнк. Он связался с местной полицией, и они дали ему твой адрес. Кто-то из них был ему должен.       Коннор снова попытался отстраниться — шагнуть назад, чтобы оказаться на безопасном расстоянии от человека, но Гэвин крепко схватил его за предплечье. Хватка была сильной, но не казалась грубой, скорее, какой-то отчаянной и болезненной. Андроид поднял на Рида удивленный взгляд, но не успел рассмотреть его лицо, тут же оказываясь прижатым к горячему, дрожащему телу. Гэвин обнимал робота одной рукой, второй все еще продолжая цепляться за искусственную конечность, будто, ослабь он пальцы хоть на секунду, и восьмисотый вырвется и убежит. Но Коннор не вырывался. Наоборот, он только крепче жался к знакомому, родному теплу, всем своим тириумным насосом желая только одного: чтобы этот момент никогда не заканчивался.       Того же самого хотел и Гэвин. Его пальцы поднялись по спине восьмисотого и, дойдя до головы, закопались в мягкие, приятно пахнущие волосы, уделяя особенное внимание затылку — там находилось какое-то важное сочленение, и Рид знал, как сильно нравятся роботу прикосновения к этому местечку. Как знал и многие другие мелочи, заученные наизусть, как молитва, за то недолгое, но, по большей части, невероятно счастливое время, которое они провели вместе.       Коннор среагировал и сейчас: протяжно выдохнул и уткнулся носом прямо под кадык Гэвина.       — Ты… Ты многое уже забыл, жестянка? — едва слышно спросил Рид.       — Нет. Пока что совсем немногое.       — Почему ты сразу не сказал мне?       — Потому что мне было страшно, — в тон ему ответил робот. — И потому что я не хотел добавлять тебе еще проблем.       Гэвин закатил глаза. Вот оно что — андроид просто не желал расстраивать его еще сильнее. И уезжает он только для того, чтобы в тот самый момент, когда Коннор окончательно забудет Рида, сам Рид не сошел с ума от горя. Восьмисотый не убегал от Гэвина. Он просто понял, что в конечном итоге именно он и станет самым сильным рычагом давления на дорогого ему человека — и принял единственное верное решение.       Гэвину хотелось кричать, Гэвину хотелось разнести весь дом к чертовой матери, но вместо этого он только отпустил андроида, достал из кармана джинс пачку сигарет и закурил.       Коннор как зачарованный наблюдал за тем, как сизый дым, танцуя и сплетаясь в невообразимые фигуры, поднимается к потолку, где растворяется, напоминая о себе только едким запахом никотина.       Коннор понял, что он забыл, что Гэвин курит.       — Эстер разрешает тебе курить в доме? — бестолково спросил андроид.       — Нет, не разрешает, — покачал головой Рид.       — Гэвин… Пожалуйста, прости меня! Просто… Я просто не знаю, что еще могу сделать! Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня…       Рид невесело усмехнулся.       — Я знаю, жестянка. И я не злюсь на тебя. Не за что прощать. Ты принял решение — значит, и я его приму.       Коннор свел брови домиком, из-за чего его лицо приобрело какое-то по-детски расстроенное выражение.       — И что ты будешь делать? Там, в Нью-Йорке, — спокойно спросил Рид, выдыхая очередную порцию сероватого дыма.       — Я не думаю, что останусь там надолго, — отстранено отозвался андроид, внимательно разглядывая собственные, соединенные в замок руки. Ему явно было неуютно из-за того, что Гэвин решил развить эту тему.       И Рид это почувствовал:       — Я просто хочу быть уверен, что ты не натворишь глупостей, жестянка.       — Я могу о себе позаботиться, — с обидой произнес Коннор. — Но я все же переживаю. Потому что знаю, что Камски все равно сможет найти меня. Или придумать другой способ сделать тебе больно…       — Больнее, чем от того, что я больше никогда тебя не увижу? — хмыкнул Гэвин и снова потянулся к бутылке.       — Гэвин, нет! — андроид быстро сократил разделяющее их расстояние и отобрал у Рида джин.       — Ты же сам его принес, жестянка. Или ты думал, что я поставлю его на полку и буду любоваться, как на гребаное произведение искусства?       Коннор прикусил губу:       — Нет, просто… Просто побудь со мной. Пожалуйста.       И только сейчас Рид заметил, что по щекам андроида текут слезы. Коннор не смотрел прямо на Гэвина, старательно отводя лицо в сторону, явно стесняясь того, что не сумел сдержать эмоций. А, возможно, потому что не хотел еще сильнее расстраивать Рида, но факт оставался фактом: робот плакал. Гэвин и раньше видел такое, но еще никогда чужие слезы не производили на него такого опустошающего впечатления. Именно поэтому он отпустил злосчастную бутылку и, осторожно взяв восьмисотого за подбородок, поцеловал его нежно, почти целомудренно.       — Что ты… — удивленно начал Коннор, но Рид его перебил.       — Я с тобой. Как ты и хотел.       Гэвин снова прильнул к губам робота, параллельно обнимая его за талию и делая несколько шагов вперед, заставляя андроида пятиться до тех пор, пока тот не уперся спиной в стену.       — Гэвин, не нужно, — попытался противиться восьмисотый.       — Почему? — прошептал Рид.       — Я же все равно… Все равно все забуду…       — Но я буду помнить.       Они занялись любовью прямо там, на полу, почти не раздеваясь. Гэвин превзошел сам себя, умудрившись довести андроида до такого состояния, что, когда тот кончал, он кричал в полный голос, не в силах сдерживаться, и до крови расцарапал Риду спину даже сквозь рубашку.       Гэвину тоже было хорошо. Настолько, что пока он целовал, обнимал, чувствовал Коннора буквально каждой клеточкой своего тела, он совсем не думал о том, что все это — в последний раз.       Что уже через несколько дней Коннора здесь не будет.       — Ох, Гэвин… Прости, я не хотел…       — Что? О чем ты? — тяжело дыша спросил Рид.       — О твоей спине. Я забылся и…       — Все хорошо. Иди ко мне.       Коннор подвинулся чуть ближе и лег на вздымающуюся грудь Рида, рубашка на которой была влажной от пота. Ощущать тяжесть его тела было приятно, настолько, что сердце Рида щемило от невероятной, вселенского масштаба утраты. Пик этой щемящей боли наступил в тот момент, когда пальцы андроида принялись нервно комкать ткань взмокшей от пота рубашки Гэвина — столько в этом простом жесте было молчаливой, невысказанной нежности, щедро сдобренной печалью.       Рид снова закопался пальцами в волосы Коннора и коротко поцеловал его в макушку.       — Останешься сегодня? — спросил Рид.       — Мне бы хотелось, — ответил Коннор.       Он приподнялся на локте и заглянул в лицо Гэвина:       — Знаешь… На самом деле я пришел сегодня, потому что думал… Нет, не думал — надеялся, что ты меня остановишь. Не знаю, как, но сделаешь что-то, из-за чего я передумаю улетать и останусь. Здесь. С тобой. До конца…       Гэвин сделал вдох, чтоб сказать что-то в ответ, но андроид приложил пальцы к его губам и продолжил:       — Но потом я понял, что думал только о себе. Хотел, чтобы хорошо в мои последние дни было мне, совершенно забыв о том, какими мучительными они станут для тебя. Теперь я понимаю, что уехать — это самое правильное решение… Пусть и самое сложное, которое я когда-либо принимал.       — Пообещай мне кое-что, жестянка, — попросил Рид, почти ласково касаясь щеки андроида. — Пообещай, что ты будешь в порядке.       — Обещаю, — тихо произнес Коннор.       Он снова поцеловал Гэвина, мягко лаская своим языком горячий и влажный язык человека.       — Я никогда тебя не забуду, — выдохнул Рид прямо в поцелуй.       — Жаль, что я не могу сказать того же, Гэвин, — прошептал Коннор. ***       Как только за Коннором закрылась входная дверь, Хэнк тут же, как по команде, начал переживать и дергаться.       Он уже жалел о том, что поддался на уговоры андроида и все же помог ему найти адрес Рида. Хэнк не понаслышке знал о взрывном характере Гэвина и всерьез беспокоился о благополучии восьмисотого, который отправился в логово дракона, чтобы сообщить тому крайне хреновые новости.       Кто знал, что способен выкинуть взбалмошный и крайне нестабильный Рид? Особенно после того, как похоронил свою маленькую дочку. Он мог ударить андроида, причинить ему боль, неважно, физическую или моральную, мог даже сломать его, и Хэнк очень и очень не хотел, чтобы робот ехал к Гэвину.       Однако Коннор умел быть убедительным, если того требовала ситуация.       — Нужно отыскать адрес Гэвина, — сказал он тогда.       — Зачем он тебе? — удивился Хэнк.       Коннор посмотрел на Андерсона, как на неразумного ребенка.       — Я должен увидеться с ним, — пояснил он. — Сказать ему, что решил покинуть Великобританию.       — Ну так напиши ему сообщение. Зачем встречаться лично-то? — все еще недоумевал Хэнк.       — Потому что я этого хочу, — просто ответил андроид, продолжая копаться в электронном справочнике Эдинбурга.       И Хэнк бы фыркнул, если бы в этом простом ответе не было столько глухой боли, что, казалось, он и сам мог физически ощутить ее.       — Ладно, обожди. Я помогу, — проворчал он.       — Поможешь? Как?       Хэнк скривился. Он никогда не рассказывал Коннору (да вообще никому он этого не рассказывал), но во времена своей бурной молодости у него случился роман с одной молоденькой и крайне бойкой стажеркой. Вернее, даже не роман, а серия очень быстрых, но не менее страстных случек, ибо даже сексом или перепихом назвать это получалось с большой натяжкой. Ее звали Лизи Вачовски, и, после того, как стажировка закончилась, она уехала в Британию вместе со своим женихом, о существовании которого Андерсон узнал только на прощальной вечеринке. И на этом, казалось бы, их история могла закончиться, вот только судьба распорядилась иначе, и еще трижды на протяжении последующих долгих лет сводила Вачовски и Андерсона вместе. Повод всегда был деловым и крайне серьезным, вот только заканчивали они каждый раз в номере самого дешевого отеля в объятиях друг друга.       — Здесь есть один коп. Он мне должен, — уклончиво ответил Хэнк.       — Правда? Это же здорово! — обрадовался Коннор. Он не начал расспрашивать Андерсона о том, что это за коп и почему Хэнк так уверен, что он ему поможет — просто принял это как данность.       И Андерсон был ему за это благодарен.       Он вышел в соседнюю комнату и набрал номер Вачовски, который никогда не записывал, но всегда помнил наизусть.       — Слушаю, — раздался в трубке высокий, бодрый голос.       — Лизи? Привет, это я, — протянул Хэнк.       Он боялся, что Вачовски его не узнает — в конце концов с момента их последней встречи прошло уже больше восьми лет, но, судя по тому, как рвано вздохнули на том конце провода, Лизи его все же узнала.       — Ну надо же! — воскликнула Лизи. По ее голосу было понятно, что она широко и довольно улыбается. — Сам лейтенант Хэнк Андерсон решил набрать мой номер. Я польщена…       Хэнк ухмыльнулся.       — Я тоже рад тебя слышать, Лизи, — сказал он. — И мне очень нужна твоя помощь. Можешь пробить место жительства одно человека?       Он вкратце обрисовал ей ситуацию, скрыв, однако, свои истинные мотивы. Вачовски явно слушала его вполуха. Она то и дело перебивала Андерсона, чтобы поинтересоваться его самочувствием и делам или похвастаться достижениями своих детей. В общем, Лизи совершенно не изменилась с их последней встречи, оставаясь все такой же энергичной и болтливой. Хэнк даже невольно задался вопросом о том, продолжает ли она вытворять все те безумные вещи в постели, или время и семейная жизнь все же потрепали и ее, но быстро выкинул это из головы. Даже если и продолжает, ему-то что с того? Спать с Лизи в планы Хэнка не входило.       — Ладно, — сказала она спустя минут сорок с начала их беседы. — Я найду твоего Мозера. Перезвоню через пару часов, сладкий.       Хэнк поморщился. Она всегда называла его «сладким» в моменты их близости или когда их никто не слышал, и раньше ему очень это нравилось. Сейчас же это прозвучало неуместно и вульгарно. Впрочем, пусть называет хоть «зайчиком» — лишь бы нашла нужные данные.       Лизи позвонила ровно через час.       — Записывай, — повелела она и надиктовала адрес мистера Дэрила Мозера, сообщив дополнительно о сфере его деятельности (дальнобойщик) и семейном положении (женат).       Коннор покинул дом сразу же после того, как Андерсон отдал ему листок с нацарапанными на нем неровным, размашистым почерком буквами и цифрами, предварительно крепко обняв Хэнка и рассыпавшись в благодарностях. Андроид был весел, хотя в этой веселости и ощущался стойкий флер печали. Хэнк понимал его состояние — робот ехал прощаться с человеком, которого, судя по всему, любил всем своим пластмассовым сердцем и которого стремительно забывал. Ему очень хотелось побыть рядом, выкрасть у судьбы и злого рока еще немного времени для них двоих, вот только Андерсон боялся, что Гэвин все испортит и изуродует эти последние, а потому самые ценные мгновения.       Хэнк успел сказать напоследок всего два слова, не зная, как более кратко высказать все свои волнения и переживания:       — Будь осторожен.       Коннор понимающе кивнул:       — Все будет хорошо, Хэнк.       И ушел. Андерсон еще долго стоял и смотрел на закрывшуюся дверь. В его груди теплилась слабая и какая-то совершенно глупая надежда на то, что андроид одумается и вернется. Но этого, разумеется, не произошло.       Поняв, что ожидание бессмысленно, Хэнк прошел в гостиную и включил старый, маленький телевизор.       По всем каналам показывали совершеннейшую муру: сопливые мелодрамы, напряженные ток шоу, герои которых переливали из пустого в порожнее под радостное улюлюканье зала, да выпуски новостей. В какой-то момент Андерсон наткнулся на футбольный матч, но тот закончился спустя пятнадцать минут, и Хэнк снова принялся щелкать пультом, перепрыгивая с канала на канал в поисках хоть чего-то интересного.       Так ничего и не найдя, Хэнк выключил телевизор и поплелся на кухню, где, как он помнил, на полке стоял виски, а в морозилке лежала содовая.       — Вот черт! — рявкнул он, когда случайно зацепился горлышком бутылки за верхнюю полку и чуть было не отправил отличный скотч на пол.       Хэнк смешал себе коктейль и, прихватив из холодильника связку копченых охотничьих колбасок, отправился во двор, к пруду. Погода сегодня была облачной, даже пасмурной. На горизонте то и дело вспыхивали молнии, чувствовался стойкий запах озона, но дождь еще не пошел, да и воздух был теплым и парил, как это часто бывает перед грозой. Андерсон сел на лавочку и принялся неторопливо пить, закусывая сочным пряным мясом, глядя на то, как водомерки снуют туда-сюда по темной водной глади.       Наблюдать за суетливыми насекомыми наскучило довольно быстро, любоваться окружающими природными красотами тоже, и Хэнк достал из кармана свой смартфон. Он открыл папку входящих файлов и, выбрав среди скудного списка ту, что называлась «Алекс», открыл ее.       Здесь было множество роликов, которые показались андроиду достаточно забавными или интересными, чтобы переслать их Хэнку, смешных и милых картинок и, что самое главное, фотографий.       Андерсон пролистал их в самое начало и открыл последний присланный роботом снимок. На нем был запечатлен белоснежный песчаный пляж и две пальмы растущие под углом друг к другу. Между их стволами кто-то предприимчивый повесил гамак, в котором и лежал Алекс. Он улыбался, глядя в камеру, и показывал знак пис одной рукой. В его больших солнцезащитных очках отражалась молодая девушка в бикини, с телефоном Алекса в руках.       Видимо, андроид встретил ее на пляже в Варадеро и попросил сделать этот снимок.       Хэнку очень понравилась эта фотография. Алекс на ней выглядел по-настоящему счастливым. Видимо, Куба пришлась андроиду по вкусу. Эту же мысль подтверждали и многочисленные сообщения, которые робот то и дело слал Хэнку. В них он рассказывал о том, что видел и чем занимался, прикрепляя к каждому такому отчету снимки и видеоролики, а также сетовал на то, что рядом нет самого Андерсона. Почти всегда Алекс заканчивал очередную смску фразой «Я очень по тебе скучаю».       Хэнк тоже скучал, очень и очень сильно. Когда он улетал в Великобританию, он и представить себе не мог, как крепко будет тосковать по доброму и улыбчивому Алексу. Сейчас же это чувство стало почти невыносимым. Он был невероятно рад тому, что Коннор согласился полететь с ним обратно, в Америку, пусть даже и после Ньюарка их пути разойдутся. Ему поднимало настроение не только то, что восьмисотый окажется на другом континенте на безопасном, как ему казалось, расстоянии от Рида и всех бед, что к нему прилагаются, но еще и потому, что вернувшись в Майами Хэнк, по сути, вернется обратно к Алексу: к его ворчанию из-за алкоголя, дурацкой полезной пище и уютным вечерам за просмотром старых фильмов.       Внезапно чувство тоски стало настолько невыносимым, что Андерсону показалось, что если он не сделает что-то прямо сейчас, то буквально задохнется, как рыба без воды. Может быть, это было вызвано алкоголем, а, может, снимок произвел на него такое впечатление — это было неважно.       Хэнк набрал номер Алекса, кликнул по кнопке видеосвязи и принялся ждать ответа.       — Привет, Хэнк! — радостно поприветствовал его Алекс. Первые несколько мгновений экран оставался темным, будто они просто разговаривали по громкой связи, а потом появилась рябая, плохого качества картинка.       Алекс сидел, по-видимому, на балконе своего номера. Хэнк слышал шум прибоя (бунгало располагалось на самом берегу океана), но не видел ничего, кроме улыбающегося, до боли знакомого лица.       — Привет, парень, — отозвался Хэнк.       Его губы сами по себе растянулись в радушной улыбке.       Они долго разговаривали обо всем подряд: Хэнк рассказывал Алексу об Эдинбурге, Алекс Хэнку о Кубе и обо всем, что он успел увидеть и узнать в своем первом настоящем путешествии.       А потом началась гроза, и Андерсон поспешил укрыться от нее в доме.       — Чертов дождь… Я надеялся, пронесет, — пожаловался он.       Алекс улыбнулся:       — Раз так, может, проведешь мне экскурсию по дому?       — Может, и проведу, — улыбнулся в ответ Хэнк. — Вот здесь, значит, кухня… ***       Эстер выписали из больницы на следующий день. Вернее, она сама выписалась — просто поставила врачей в известность о том, что к вечеру ноги ее здесь не будет, и принялась собирать вещи, предварительно позвонив Риду и попросив забрать ее из «этого стерильного ада». Гэвин поначалу решил, что это шутка, ведь буквально вчера доктора отказали отпустить ее даже на несколько часов чтобы проститься с дочерью. Поэтому он позвонил в Либертон, чтобы выяснить, почему медики вдруг так стремительно поменяли свое решение и не окажется ли это травмоопасным для его жены.       Врач подтвердил выписку Эстер, заметив, что теперь, после погребения Эммы, ей, возможно, действительно будет лучше в родных стенах. Главное, что самую страшную часть она пережила под бдительным присмотром квалифицированного медперсонала.       Гэвин согласен с доктором не был, но все равно приехал в клинику. Прежде чем его пустили к уже собранной, буквально сидящей на чемоданах жене, ему пришлось почти час прождать в приемной у кабинета доктора Вудард, которому непременно понадобилось поговорить с «мистером Мозером» прежде, чем отдать в его неумелые руки его же законную супругу вместе с целым пакетом разнообразных таблеток и пилюль.       — Зачем все это? — удивленно спросил Рид.       — Ваша жена находится в весьма нестабильном психологическом состоянии, — терпеливо пояснила доктор Вудард. — Я бы не рекомендовала прерывать прием антидепрессантов. В целях ее же благополучия.       — Они вредные?       — Если принимать их в строгом соответствии с рецептом — нет.       Гэвин недовольно принял из рук докторши пакет.       — И долго мне пичкать ее этим? — резко спросил он. — До тех пор, пока она в овощ не превратится или можно пораньше?       — Мистер Мозер, — Вуддард сняла очки и, отложив их в сторону, внимательно посмотрела прямо на Рида. — Я понимаю ваше состояние и искренне вам соболезную: потерять дочь в столь юном возрасте и чуть не потерять еще и супругу — ужасное испытание и чудовищная несправедливость. Но я все же считаю, что ваш тон неуместен. Прошу вас, держите себя в руках. По крайней мере, ради миссис Мозер.       — Да… Да, много всего навалилось — извините, не хотел грубить.       — Все в порядке, — миролюбиво сказала врач. — Касательно длительности приема я ничего сказать не могу. Ваша супруга будет проходить курс реабилитации, ее психотерапевт свяжется с вами: можете задать этот вопрос ему.       — Ей придется куда-то ездить?       — Нет-нет, не беспокойтесь. Специалист будет приезжать к вам домой.       — Ясно. Ладно, хорошо, есть что-то особенное, что мне следует делать или знать? Касательно состояния Эстер.       — Ей сейчас очень нужна поддержка родного человека.       — Поддерживающий из меня так себе…       — Тогда просто будьте рядом, — пожала плечами Вудард. — Зачастую этого вполне достаточно.       — Спасибо, док, — буркнул Гэвин, кивая. — Я постараюсь сделать все, чтобы Эстер полегчало.       Вудард протянула ему руку, и Рид пожал ее. Доктор слегка склонила голову к плечу и вкрадчиво произнесла:       — Удачи. Надеюсь, вы справитесь. Со всем.       Гэвин был уверен, что со всем он не справится ни за что — слишком уж могущественным было это самое «все». И если раньше у него были силы бороться, то после того, как за Коннором этим утром захлопнулась входная дверь, все они покинули Рида. Совершать даже обычные бытовые действия — ходить, дышать, пить, есть — стало невыносимо тяжело. Единственным, что останавливало его от того, чтобы лечь в темном, сухом углу и просто сдохнуть там от голода и жажды, была Эстер. Он чувствовал вину и ответственность за то, что с ней случилось, и просто не мог оставить ее в таком состоянии. Он понимал, что она все еще находится в опасности рядом с ним, как понимал и то, что без него она тоже не выживет.       Очередной цугцванг — сколько их уже было и сколько еще предстоит? Рид не знал, но и на то, что этот — последний, тоже уже не надеялся.       Всю дорогу до дома, они провели в молчании: Гэвин не знал, что ему сказать, а Эстер не пыталась завести разговор самостоятельно. Такси неторопливо катило по городу, Рид сидел на заднем сидении, слегка запрокинув голову назад, и дремал, убаюканный мерным качанием кабины и, чуть позже, теплым телом жены. Она легла, умостив голову на его колени спустя минут десять после того, как они отъехали от Либертон, и быстро уснула. Гэвин некоторое время просто смотрел на ее спокойное, даже умиротворенное лицо, а потом почувствовал, как и его собственные веки наливаются свинцом. Он не спал в полном понимании этого слова — Рид слышал каждый звук и понимал, где он находится, однако сознание все равно унесло его куда-то далеко-далеко отсюда в другой мир, дивный и воздушный, сплетенный из мыслей, мечтаний и переживаний самого Рида. Там Гэвин был вместе с Коннором на пляже у моря и с замиранием сердца наблюдал за андроидом, который широко распахнутыми от изумления глазами смотрел на море. Волны с шумом набегали на галечный пляж и тяжело отступали, оставляя между камней плотную, едко пахнущую йодом пену. Коннор был в восторге: он подвернул свои брюки так, чтобы соленая вода не испортила качественную ткань, и осторожно, будто боясь, что море может оказаться кипящим, сделал шаг вперед, позволяя волнам ласкать его обнаженные ступни. И, как только первые белые барашки вновь добежали до берега, робот рассмеялся, так чисто и искренне, что сердце Гэвина радостно забилось в груди. Момент казался настолько сказочным и дивным, что Рид не удержался и сам бросился к морю, ступая в холодную воду, чтобы обнять андроида, разделить с ним этот момент, раствориться в нем…       Гэвин знал то место, где они дурачились у воды, как малые дети. Его не придумал дрейфующий на волне подсознания мозг  — Рид просто вспомнил, как и сам он гулял там однажды, а после сидел на лавочке чуть поодаль и смотрел на закат, лакая притараненное с собой пиво и наслаждаясь прекрасным видом. Это было на Масселбург бич, в самой что ни на есть противоположной стороне от дома Рида, в юго-восточном пригороде Эдинбурга. Гэвин и сам не знал тогда, как оказался в такой глухомани, но был искренне рад тому, что нашел такое удивительно безлюдное и дивное место.       В его фантазиях они с Коннором тоже сидели на той самой лавочке после того, как вдоволь порезвились в воде. Их брюки были мокрыми и, почти наверняка, холодными, но в мире грез не было ни холода, ни возможных последствий в виде воспаления легких.       Только солнце, медленно опускающееся за кромку воды на горизонте, свежий соленый бриз и песок, застрявший в мокасинах.       Идеальный вечер.       — Остановить здесь? — спросил водитель.       Гэвин открыл глаза, и иллюзия счастья мгновенно испарилась.       Он помог Эстер выйти, после чего, закинув на плечо ее нехитрый скарб, помог добраться и до дома. Здесь он усадил ее на диван и попросил подождать. Эстер только кивнула — мыслями она явно находилась где-то внутри своего мира, и Риду вдруг стало ужасно интересно посмотреть на то, что происходит там, в ее голове. Но еще интереснее было другое: этот самый мир был создан воображением и памятью Эстер или той пригоршней таблеток, которую она принимала три раза в день по часам? Этого Рид не знал, но все же надеялся на первое. Размышляя об этом, Гэвин разогрел еду, которую нашел в морозильнике и, постелив на кофейный столик маленькую цветастую скатерть, поставил перед женой тарелку с лазаньей.       — Что будешь пить? — спросил Рид.       — Все равно.       — Есть апельсиновый сок, минеральная вода и, кажется, немного молока, — продолжил Гэвин так, будто и не слышал вовсе отстраненного, бесцветного голоса жены. — Но я могу сварить кофе или заварить чаю.       — Я же сказала: мне все равно. Я вообще не хочу пить. И есть тоже не хочу. Так что ты зря старался.       Рид ощутил укол раздражения. Он же старался, правда, старался! Да, он не приготовил еду сам, но только потому, что не хотел нечаянно прикончить Эстер своей стряпней. Неужели он не заслужил хотя бы простого «спасибо»?       — Не хочешь есть? Ладно. Тогда чего ты хочешь? — голос Гэвина был резким, даже грубым, хоть он и пытался сдержаться.       — Я хочу поговорить.       Рид удивленно посмотрел на жену, которая так и сидела, застыв, как статуя, неотрывно глядя прямо перед собой на сочную, горячую лазанью, но не проявляя ни к ней, ни к мужу ровным счетом никакого интереса.       Он не представлял себе, о чем может пойти разговор, но подозревал, что ни о чем хорошем. И, откровенно говоря, Гэвина это пугало. Не только потому, что ему самому не хотелось обсуждать некоторые неприятные вещи, но и потому, что он искренне переживал за Эстер. Рид не был психологом, не был внимательным и любящим мужем — как вообще он мог обойти острые углы, чтобы не изранить о них и без того исстрадавшуюся душу Эстер?       Гэвин сел на диван рядом с женой.       — Слушай, — неловко начал он, — я — не самый лучший человек, чтобы давать мудрые советы и все вот это вот, но… но если тебе станет легче оттого что ты просто выговоришься — я могу выслушать, и…       — Когда произошла авария, Коннор был здесь? — неожиданно перебила его Эстер.       — Да, он был тут… Почему ты спрашиваешь?       — Ты уверен?       — Да, уверен. Может, объяснишь, в чем дело?       — Что тебе рассказали? — вопросом на вопрос ответила Эстер. — Насчет аварии, в которую мы попали. Что ты знаешь?       Гэвин задумался. Ему было известно только то, что Эстер по неизвестной причине, резко вильнула влево, из-за чего ее плимут сошел с проезжей части и сорвался с дороги, вылетел в кювет и врезался в дерево. Все это поведали ему полицейские и даже показали фотографии с места аварии — груду металлолома, обнявшую крепкий, могучий ствол осины. Глядя на снимок Рид подумал, что то, что выжила хотя бы Эстер, уже настоящее чудо.       — Немногое, — признал он.       — Я съехала с шоссе…       — Это я знаю.       — … потому что на дорогу выскочил Коннор.       Гэвин посмотрел на жену, как на опасного умалишенного. Что такое она говорит? КАК Коннор могу выбежать на дорогу, устроив автокатастрофу Эстер, если он всю ночь провел с Ридом?       Даже когда ему позвонили утром и сообщили о случившемся, восьмисотый все еще был рядом: лежал в одной с ним постели.       — Это невозможно, — покачал головой Гэвин, жалея, что когда предлагал напитки жене, не налил себе джина. — Коннор был здесь. Он не мог…       — Он не мог, — спокойно согласилась Эстер. Она все так же смотрела куда-то прочь, но теперь ее тонкие пальцы комкали края старой заляпанной футболки. — И изнасиловать ту студентку он тоже не мог.       Рид нахмурился еще сильнее. Видимо, таблетки все же повлияли на способность Эстер связно мыслить, потому что то, что она несла, казалось бессвязным бредом. Во всяком случае поначалу, потому что постепенно до Гэвина все же дошло, что именно она пыталась сказать.       Коннор не выскакивал на дорогу перед Эстер. И Коннор не трахал ту девчонку из Оксфорда.       — Это был… — начала было Эстер, но Рид закончил за нее.       — Двойник, — сказал он. — Другой андроид с такой же внешностью.       Эстер кивнула и, кажется, впервые с того момента, как Гэвин привез ее домой, повернула голову и посмотрела на мужа. Ее глаза, обычно живые и искристые, сейчас казались мертвыми и блеклыми.       — Я долго не могла понять: зачем Коннор так поступил, — произнесла она. — И только потом до меня дошло, что это не он.       Эстер все так же сверлила Рида своими мертвыми, как у рыбы, глазами, и от этого взгляда ему становилось не по себе. Казалось, кто-то высосал из нее всю душу, оставив только пустую оболочку.       — Ты ничего не сказала полиции.       — А что я могла сказать? — брови Эстер чуть дернулись вверх, выражая то ли удивление, то ли раздражение.       Рид шумно выдохнул:       — Да, ты права. Они бы кинулись арестовывать Коннора и слушать бы не стали о том, что это все — проделки моего ебанутого брата.       — Никто не знает, что Коннор — андроид? — спросила Эстер.       — Нет. Все здесь уверены, что Эрик Маршалл — человек.       — Зачем было врать об этом? Я понимаю — имя… Но вид?       — В Британии андроидов не очень-то уважают. Кроме того, так нас было бы проще вычислить.       Эстер вздохнула:       — Значит, я все же правильно сделала, когда сказала полицейским, что просто не справилась с управлением.       Она, наконец, отвернулась от Рида и, несмотря на свои прежние слова, лениво потыкала вилкой в остывающую лазанью.       — Неправильно, — тихо сказал Гэвин. — Но… Спасибо тебе за это.       — Я сделала это не ради вас. И даже не ради себя, — пожала плечами Эстер, отправляя рот кусочек теста, щедро сдобренного томатным соусом. — Я сделала это ради ребенка.       — Ради Эммы? — удивленно переспросил Рид. Он не понимал, как раскрытие их с Коннором личностей могло повредить погибшей девочке.       — Нет. Не ради нее.       — Эстер, я не понимаю…       Эстер отложила в сторону вилку и осторожно вытерла испачканные в соусе губы.       — Лазанья отвратительная, — поведала она и как бы между делом добавила. — Я беременна.       Гэвин замер, широко распахнув глаза, бестолково наблюдая за тем, как Эстер берет тарелку и поднимается с дивана. Он слышал ее шаги, слышал скрежет вилки по стеклу, когда она выбрасывала остатки лазаньи в мусор, и шум воды, но никак не мог понять смысла сказанных ею слов.       Она — беременна?.. Но… Как? Как такое возможно? Они же были близки всего однажды, неужели в тот самый раз все и произошло?       Рид знал, что многие люди годами пытаются завести ребенка, пробуют сотни, тысячи различных методов. Как же им удалось провернуть такое всего за одну сумбурную ночь?       Как можно быть такими невезучими во всех других начинаниях, и оказаться счастливчиками в этом?       Пока он размышлял над этим, Эстер успела налить себе стакан апельсинового сока и снова сесть на диван рядом с мужем.       — Я оставлю ребенка, — сказала она и, сделав глоток, добавила. — Но пойму, если ты решишь в этом не участвовать. ***       Коннор вернулся домой только следующим утром, и Хэнк, который почти всю ночь проболтал с Алексом, был весьма доволен таким положением вещей. Это значило только одно: все прошло куда лучше, чем он прогнозировал. Получается, что восьмисотый и Рид провели вместе всю ночь — неплохо для прощания, во всяком случае, именно так считал Андерсон. И хотя умом он понимал, что ничего дурного с андроидом не случилось, все равно краем глаза внимательно осматривал робота.       Это не укрылось от внимания Коннора.       — Что-то не так? — спросил он, не оборачиваясь на Хэнка, тщательно следя, чтобы бекон не подгорел, но при этом получился хрустящим и румяным.       Андерсон смутился. Впрочем, глупо было надеяться, что совершенный со всех сторон восьмисотый не заметит его чрезмерного внимания.       Это и радовало и ставило в тупик одновременно. Как такой собранный и разумный андроид умудрялся совершать такие нелепые иногда поступки оставалось совершенной тайной.       Как оставалось тайной и то, почему среди всех людей этого мира он выбрал именно неотесанного и грубого Рида. Особенно учитывая то, через что Гэвин заставил андроида пройти.       Впрочем, Хэнка все это касалось весьма косвенно. Да, он влез в жизнь Рида и восьмисотого, но Коннор все же был большим мальчиком и имел полное право совершать собственные ошибки.       — Прости, парень, — виновато развел руками Андерсон. — Я просто переживаю за тебя, вот и все.       Коннор повернул голову и хмуро покосился на Хэнка. Он явно не понимал, что вызвало такое беспокойство старого полицейского.       Хэнк и сам этого не понимал.       — Завтрак уже почти готов, — возвестил Коннор и повел плечом. — Садись. Я все принесу.       Андерсон послушно сел за стол.       После завтрака они быстро собрались. Хэнк с удивлением обнаружил, что Коннор за два года жизни в Англии едва ли набрал полный рюкзак вещей, которые пожелал взять с собой.       Собственно говоря, именно Коннор больше походил на человека, возвращающегося домой после командировки или отпуска: Хэнк накупил целую кучу всякой ерунды для Алекса, так что пришлось даже выкинуть несколько собственных старых маек и футболок, чтобы все это добро уместилось в один небольшой чемодан, а Коннор ограничился маленькой сумкой, куда сложил только все самое (по его мнению) необходимое.       Среди этого необходимого было всего два комплекта сменной одежды, относительно теплая куртка, в принципе бесполезная для андроида и всякая мелочевка.       На самый верх сумки Коннор со всей возможной осторожностью пристроил обычный бумажный снимок в красивой фоторамке. Он уложил фотографию лицевой стороной вниз, но Хэнк успел мельком увидеть, что на ней изображено.       Там был Рид, сидящий с удочкой на большом валуне. Он внимательно и хмуро смотрел на поплавок, крепко сжимая тлеющую сигарету зубами.       Хэнку стало интересно, выбросит ли Коннор снимок за ненадобностью после того, как все забудет?       — Я не помню, — тихо сказал Коннор, заметив, куда смотрит Хэнк.       — А? О чем? — непонимающе переспросил Андерсон.       Андроид кивнул на фотографию:       — Не помню, когда сделал ее. И где мы были тоже. Но, кажется, Гэвин поймал тогда здоровенную щуку.       Коннор натянуто улыбнулся.       Вечером они пошли прогуляться по холмам, возле которых и располагался их маленький домик. Здесь было свежо и очень, как-то пугающе просторно. Трава была мокрой от недавно прошедшего дождя, небо — серым и тяжелым. Все это вместе создавало очень странную атмосферу: природа была прекрасной, но в воздухе чудилась нависшая угроза.       Хэнк почему-то подумал о том, что в Штатах такую красоту непременно пустили бы под застройку.       Они шатались по холмам до самого заката и отправились домой только после того, как последние солнечные лучи исчезли за горизонтом. Стало темно, хоть глаз выколи — даже луна, обычно освещающая ночное небо, сегодня спряталась за все теми же свинцовыми тучами.       Хэнк чувствовал себя вымотанным и уставшим — он уже отвык от таких длительных и силозатратных прогулок, поэтому, быстро приняв душ, тут же отправился спать.       — Спокойной ночи, сынок, — сказал он, проходя мимо Коннора.       — Хороших снов, Хэнк, — улыбнулся в ответ андроид.       Андерсон долго не мог уснуть, хотя изначально был уверен, что вырубится, как только почувствует под спиной жесткий, удобный матрас — такой сильной была навалившаяся, приятная усталость. Но вместо этого он ворочался, сбивая простыни, то и дело переворачивал подушку на холодную сторону, то укутывался в одеяло, то наоборот почти полностью сбрасывал его с себя и думал, думал, думал…       Мысли эти были самыми разнообразными: начиная со светлых и теплых об Алексе и их скорой встрече, заканчивая тяжелыми и пугающими о Конноре и его дальнейшей судьбе. Что с ним будет там, в Штатах? Забудет ли он все или только Рида? Ответов на эти и тысячи других вопросов Хэнк не знал, но продолжал мусолить их в своей голове.       Андерсону казалось, что он так и не сможет уснуть этой ночью, однако Морфей все же решил забрать его в свою страну, и, поворочавшись с пару часов, Хэнк все же смог провалиться в небытие.       Его разбудило осторожное прикосновение к собственному плечу и тихий, приятный голос.       — Хэнк, — мягко звал его Коннор. — Пора вставать. Просыпайся!       Хэнк послушно открыл слипающиеся глаза и бестолково уставился на андроида. Он не сразу понял, почему тот вдруг решил поднять его ни свет, ни заря, а когда, наконец, вспомнил, тут же подскочил на кровати.       — Я приготовил завтрак, — сказал Коннор и удалился.       Андерсон встал с постели, быстро оделся и поплелся в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Он не выспался, и у его неприятно гудела спина, предвкушая длительное, почти неподвижное сидение на неудобных креслах.       — Нахер трансатлантику… — недовольно пробормотал Хэнк, вытираясь пушистым белым полотенцем.       Когда он пришел на кухню, на столе уже стояла миска с овсянкой и чашка ароматного кофе.       — Яйца и бекон закончились, — виновато улыбнулся Коннор.       Хэнк ненавидел овсянку, но есть хотелось так сильно, что он готов был сожрать и сваренный на медленном огне ботинок, как персонаж Чарли Чаплина в одном из тех немых, черно-белых фильмов, которые показывал ему Алекс.       Такси подъехало минут через десять после того, как Андерсон закончил поглощать липкую, но удивительно вкусную кашу. Они с Коннором погрузили в багажник маленького автомобиля свои сумки и уселись на обитое фальшивыми шкурами заднее сиденье.       — Едем на западный автовокзал? — уточнил водитель, поправляя зеркало заднего вида.       — Верно, — подтвердил Коннор.       — Поедем в объезд, если вы не против: в центре сегодня парад.       — Как вам будет удобнее.       Водитель вдавил педаль газа, и машина медленно двинулась по старой, разбитой в хлам дороге, оставляя славный, почти старинный дом с лавочкой у маленького пруда позади.       Хэнк решил про себя, что ему будет не хватать этого уютного города с его потрясающе красивой природой и удивительной архитектурой, но вот возвращаться сюда он точно не станет — спина ему этого не простит.       Андерсон повернулся к Коннору, отмечая про себя, что андроид выглядит очень расстроенным. Ему явно было очень и очень паршиво, и Хэнк накрыл его руку своей в ободряющем жесте.       — Все будет хорошо, сынок.       Коннор неопределенно мотнул головой, но руки не отнял.       Его теплые, блестящие глаза неотрывно смотрели прямо вперед, на дорогу, в щелку между спинками передних сидений.       Хэнк предпочел оставить восьмисотого в покое и позволить ему допить свою печаль. Слова в данном случае ничем помочь не могли, тогда что толку попусту сотрясать воздух? Главное, убраться из этого города, и роботу полегчает — почему-то Андерсон был в этом твердо уверен.       Они ехали долго и медленно по неровной, явно давно не знавшей ремонта дороге, и медленное, плавное покачивание кузова укачало недоспавшего этой ночью Хэнка.       Он уснул так крепко, что его разбудил не крик Коннора «Осторожно!», не скрип шин, буксующих и лопающихся на неровном асфальте, а только последовавший за этим, ощутимый удар.