Пепел

      Дом Гэвина был оцеплен желтой предупреждающей лентой. Вокруг толпились полицейские, сновали туда-сюда врачи в белых халатах, к стоящему на подъездной дорожке грузовичку то и дело подходили криминалисты, на несколько мгновений исчезали в его синем кузове, а после спешили обратно, на место преступления.       Рид не припарковал — буквально бросил машину чуть в стороне и кинулся к дому. Он частенько бывал в подобных местах, и все здесь: оцепление, суета, даже папарацци, старательно щелкающие затворами фотокамер, было совершенно привычным. Вот только то, что там, за тщательно выбеленными им же прошлым летом стенами лежит не случайный человек, а его беременная жена было в новинку.       — Сэр! Сэр, куда вы? Это — место преступления, вам туда нельзя!       — Что? — бестолково переспросил Гэвин, который прекрасно расслышал полицейского, но никак не мог взять в толк, что тот говорит.       — Вам сюда нельзя!       — Но… Я здесь живу, — все еще глядя куда-то за спину мужчины в форме пробормотал Рид. — Меня зовут Дэрил Мозер. Это — мой дом.       — Мистер Мозер? — недоверчиво изогнул бровь полицейский. — Могу я увидеть ваши документы, сэр?       Гэвин быстрыми, нервными движениями пошарился по карманам и, выудив из заднего кармана джинс пластиковую Ай-ди карту, протянул ее мужчине, совершенно не замечая того, как из того же кармана выпала пачка сигарет и зажигалка.       — Эстер Мозер — ваша жена? — спросил полицейский, изучив документ.       — Да.       — Мне очень жаль, мистер Мозер…       — Да… — тупо отозвался Гэвин.       Полицейский положил руку на плечо Рида и несильно тряхнул его, заставляя перевести безумный, невидящий взгляд с распахнутой входной двери на себя.       — Сэр, вам лучше подождать в машине скорой помощи, — сказал он.       — Подождать чего? — непонимающе мотнул головой Гэвин. — Моя жена, она…       — Детектива Пульезе. Он захочет поговорить с вами, — мягко пояснил полицейский.       Гэвин облизал пересохшие губы:       — Где моя жена?       — Пойдемте, мистер Мозер. Я отведу вас к медикам. Сейчас вам нужно успокоиться и дождаться детектива, — рука полицейского, все еще лежащая на плече Рида, усилила хватку и потянула в сторону желтой машины с красным крестом.       — Нет, нет! — попытался вырваться Гэвин. — Я хочу увидеть жену!       — Вы увидите ее, мистер Мозер, но только после того, как с вами поговорит детектив Пульезе. Прошу вас, пойдемте со мной…       — Эстер… Она… Она мертва?       — Мне очень жаль, мистер Мозер, — тихо повторил полицейский, усаживая Гэвина на край кузова скорой. Вокруг него тут же засуетились врачи: один из них смазал внутреннюю сторону локтя Рида мокрой ваткой.       — Я сделаю вам укол, мистер Мозер, — сказал один из медиков. — Это успокоительное, не беспокойтесь.       В кожу Гэвина впилась игла, но сам он ощутил это так, будто все его тело находилось под действием мощной анестезии — нечетко и будто сквозь слой льда. Врачи все время что-то говорили, но Рид их не слышал. Весь мир потерял былую четкость, превращаясь в туманное и тусклое подобие самого себя. Казалось, будто все происходящее просто затянувшийся гиперреалистичный ночной кошмар. Люди вокруг продолжали сновать туда-сюда; то и дело ярко вспыхивали слепящие вспышки фотокамер журналистов; медики старательно измеряли давление Гэвина, а сам Гэвин чувствовал себя человеком, сорвавшимся с тонкой доски прямо в зияющий кромешной темнотой обрыв.       — Мистер Мозер? Меня зовут детектив Франсуа Пульезе. Вы меня слышите?       Гэвин медленно поднял глаза, в которых все плыло и двоилось, на стоящего рядом с ним человека. Детектив оказался невысоким, но плотно сбитым мужчиной с неаккуратной недельной небритостью на рыхлом лице и живым, цепким взглядом. Он выжидательно смотрел прямо на Рида, но не торопил явно заторможенного человека и не проявлял никаких признаков нетерпения. Просто ждал, пока находящийся в шоке муж потерпевшей придет в себя и сможет, наконец, участвовать в диалоге. Видимо, Гэвин выглядел сейчас настолько жалким и потерянным, что Пульезе даже присел на корточки возле края кузова так, чтобы Риду не приходилось задирать голову, и, конечно же, чтобы втереться в доверие. Старый психологический прием, которым и сам Гэвин не единожды пользовался в свою бытность полицейским.       — Да… Да, я вас слышу, детектив, — хрипло отозвался Рид.       — Мне сложно это говорить, но ваша супруга, миссис Эстер Мозер, покончила с собой. Застрелилась, если быть точным, — Пульезе говорил спокойно и медленно, как с неразумным ребенком, не отрываясь глядя прямо в глаза Рида. — Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов. В участке, если вы не против.       — Да, хорошо. Как скажете… Да…       Гэвин послушно проследовал за Пульезе в его машину. Не полицейскую с мигалками, а обычный потрепанный седан, который явно знавал и лучшие времена. Внутри пахло сигаретами и чем-то приторно-сладким, вроде сахарной пудры или кленового сиропа. Взгляд Рида, без интереса пробежавшись по салону, быстро обнаружил источник этого самого запаха: на переднем сидении лежала мятая коробка с логотипом одной из многочисленных домашних кондитерских или пекарен Эдинбурга. Пульезе садиться за руль не торопился. Он еще добрых двадцать минут разговаривал с сухопарым и седым человеком, который был то ли криминалистом, то ли медиком, потом подписал какую-то бумагу, которую ему принес один из полицейских из оцепления, и только после этого, наконец, присоединился к Риду.       Детектив завел мотор и медленно двинул между напирающих со всех сторон журналистов.       — Почему они здесь? — тихо, почти шепотом спросил Рид.       — СМИ? — уточнил Пульезе, глядя в зеркало заднего вида, и Гэвин вяло кивнул. — Эдинбург — достаточно спокойный город, здесь не часто происходит что-то… что-то вроде вашего случая. Они, как гиены — изголодались по крови, почуяли ее и слетелись на запах.       Гэвин снова кивнул. Он знал повадки этих падальщиков: да, город был другим, но репортеры остались верны себе.       — Когда я смогу увидеть свою жену? — Рид задал очередной вопрос, заранее зная ответ.       — После того, как коронер… осмотрит тело миссис Мозер и вынесет свое заключение, — на этот раз детектив глаз от дороги не отвел, явно не желая встречаться взглядом с убитым горем вдовцом. — Мне очень жаль, мистер Мозер. Правда жаль, — искренне добавил он.       Гэвину было наплевать и на его жалость, и на его искренность. От них не было совершенно никакого толку. Эмма была мертва. Эстер была мертва. Их не родившийся ребенок был мертв. Хэнк лежал в больнице, пострадавший за то, что Коннор, который забудет Гэвина точно так же, как и Алекс, попытался сбежать, чтобы облегчить Риду жизнь. Что из всего перечисленного могла исправить искренность совершенно чужого человека?       Гэвин прикрыл глаза и с силой сжал переносицу. Он знал, что так случится. Знал, но ничего не мог с этим поделать.       Когда они остановились на парковке возле полицейского участка, Пульезе вышел из машины и открыл заднюю дверь, приглашая Рида выйти.       — Пойдемте, мистер Мозер, — сказал он и, дождавшись, пока заторможенный от действия успокоительного Гэвин выберется из автомобиля, поманил его за собой. — Я не отниму много вашего времени.       Солнце, тут же ударившее в глаза Рида, было слишком ярким. Издевательски теплым.       — Я — подозреваемый? — спросил он.       — Нет, сэр, — Пульезе отрицательно покачал головой. — Простая формальность. Идите за мной.       Гэвин послушно двинулся следом за детективом вглубь неказистого, требующего срочного капитального ремонта здания. Полицейский участок Эдинбурга был куда меньше, чем тот, в котором Рид работал в Детройте. В главном зале стояло всего пять или шесть столов, за один из которых Пульезе и усадил Гэвина.       — Я вернусь через пару минут — нужно показаться начальству. Хотите пока что чаю или кофе?       Гэвин не хотел, и детектив, еще раз извинившись, оставил его посреди тихого и безлюдного участка. Помимо него самого в комнате находился только один человек — молодой полицейский в форме, старательно переписывающий что-то с лежащей перед ним бумажки на терминал.       Видимо, в Эдинбурге действительно не происходило ничего или почти ничего криминального.       Гэвин подумал о том, как же крепко он соскучился по суете, перманентно царившей в участке Детройта.       Даже по вечному недовольству Фаулера и кипам чертовых бумажек — по всему, что связанно с работой копа.       И только в это мгновение посреди полупустого полицейского участка на окраине Эдинбурга, до Рида, наконец, дошло, чего именно добивался его брат. Да, он пытался сделать Гэвину больно, последовательно отнимая все, что тот любит, но целью было совсем другое. Все это было не больше, чем подготовкой — приятным аперитивом перед главным блюдом. Камски не просто отобрал у Рида всех, кто был ему дорог, он забрал и саму его жизнь. Ведь после того, как Коннор его забудет, у Гэвина совсем ничего не останется. Когда он потерял восьмисотого в прошлый раз, Рид все равно имел многое: работу, дом, Язву, свое имя, в конце концов. Даже не будь рядом Алекса, Гэвин сумел бы выкарабкаться, ведь он чувствовал себя нужным, полезным, делающим правильное дело, но теперь… Теперь он — Дэрил Мозер, дальнобойщик, который проживет остаток своих дней напиваясь в дешевых барах и водя грузовик с товарами из пункта А в пункт Б. Рутинное, серое существование — вот, что приготовил для него Камски, вот, что станет финальным аккордом его тщательно спланированной мести. Элайджа обещал Риду, что превратит его жизнь в пепел, и сдержал слово, развеяв ее по ветру.       — Итак, мистер Мозер, — голос Пульезе звучал словно из другой реальности. — Вы готовы ответить на несколько вопросов?       — Да, — протянул Гэвин, быстро-быстро моргая.       Детектив удовлетворенно кивнул и достал из ящика стола блокнот и авторучку.       — Вам знакомо это? — спросил он, выкладывая на стол маленький томкэт в прозрачном полиэтиленовом пакете.       Гэвин кивнул, глядя на свою беретту, которую он купил спустя полгода после переезда в Эдинбург.       — Да. Это — мой пистолет, — он помедлил, снова пробегаясь языком по отчаянно сохнущим губам. — У меня есть на него разрешение…       — Да, я знаю — уже пробил его по базе данных. Где вы его хранили?       — В своей спальне. В сейфе.       — Ваша супруга знала код от сейфа?       Гэвин задумался.       — Нет. Я ей не говорил. Но она знала меня достаточно хорошо, чтобы догадаться. Это была дата моего возвращения в Великобританию, так что…       — У миссис Мозер были причины покончить с собой? — прервал его Пульезе.       — Мы недавно потеряли дочь. Эстер была в депрессии… Я не думаю… Не думал, что она способна на такое. Мы ждали ребенка…       Пульезе расспрашивал Рида с час, задавая одни и те же вопросы, но перефразируя их так, чтобы запутать потенциального лжеца. Гэвин знал, как это работает, но использовать это знание ему не приходилось — он просто не лгал, а потому и не путался в показаниях. Да, он не говорил всего, но и не придумывал лживых ответов, чтобы скрыть некоторые факты. Просто осторожно обходил их стороной и все. Кроме того, Пульезе не покривил душой, когда сказал, что Рида не подозревают. Он просто автоматически и явно без интереса проверял основную в таких случаях версию: мертва жена — виновен муж.       Закончив с допросом, детектив связался с коронером, и, по всей видимости, получив от него добро, предложил Риду отправиться в морг, чтобы повидаться со своей безвременно усопшей супругой. Он даже был настолько любезен, что предложил подвезти «мистера Мозера» до больницы.       Гэвин согласился. Он очень плохо представлял себе, как в таком состоянии сможет ехать в битком набитом автобусе или вести машину. Уже то, что он добрался до их с Эстер дома целым было невероятным везением.       Рид и сам не знал, почему ему казалось таким важным увидеть Эстер. Вернее, ее тело — пустую оболочку, которая больше не была его женой. Просто набор замерших органов, костей и мяса, холодный и неподвижный. И еще одна оборванная жизнь, которая погибла, не успев сделать ни единого вдоха.       Когда машина Пульезе остановилась возле больницы, детектив повернулся к Гэвину.       — Я могу пойти с вами, если хотите, — предложил он.       — Нет, не нужно. Я сам… Я должен сделать это сам.       Пульезе понимающе кивнул, и Рид покинул автомобиль, чувствуя, как с новой силой начали дрожать колени и как в его груди что-то старательно рвется наружу. Гэвин не был уверен, что именно: крик или плач. ***       Гэвин приехал домой к Коннору глубоко за полночь. Выглядел он плохо — под глазами появились мешки, которых там не было, когда он уезжал, в глазах полопались сосуды, руки дрожали. За его спиной разворачивалась на подъездной дорожке незнакомая старенькая машина.       Рид как загипнотизированный прошел в гостиную и рухнул на диван.       — У тебя тут есть алкоголь, жестянка? — глухо спросил он.       Коннор быстро сходил на кухню и вернулся с полупустой бутылкой виски:       — Только это. Я могу смешать с газировкой, если хочешь. Или с жженым сахаром.       Гэвин потянулся к бутылке, и андроид, замявшись на мгновенье, отдал ее человеку, который тут же открутил крышку и приложился к горлышку.       — Хороший виски. Даже отличный… — странным голосом сказал Рид.       — Гэвин…       — Ты знал, жестянка? — тем же тоном спросил он. — Знал, что Эстер беременна моим ребенком?       — Гэвин, я…       — Знал? — Гэвин почти выкрикнул этот вопрос, в котором тем не менее не было злости или раздражения — только бесконечная усталость и тоска.       — Да, — чуть слышно ответил Коннор. — Знал.       У Рида на лице не дрогнула ни одна мышца. Казалось, что ответ андроида был ему совершенно не интересен, что он пропустил его мимо ушей, отвлекшись на какую-то другую, более важную и интересную мысль. Но это было не так.       — И давно ты знал? — сухо поинтересовался Гэвин.       — Она рассказала в тот день, когда приехала за мной в Абингдон. Вернее, я сам догадался — она просто призналась, когда я предположил.       — Вот как… — протянул Рид, снова прикладываясь к бутылке. — Почему? Почему ты не сказал мне?       — Потому что это была не моя тайна, — просто ответил андроид. — И не мне было решать, когда и как ее раскрывать.       Гэвин тяжело вздохнул. Он знал, что Коннор прав, и не злился на робота за его молчание. Ему просто было паршиво и хотелось, неимоверно сильно хотелось сорваться хоть на ком-нибудь.       И в старые добрые времена Рид наверняка напился бы до белой горячки, снова разнес бы половину дома и попытался сцепиться с Коннором. Но сейчас все изменилось. И как бы сильно Гэвину ни хотелось осушить чертову бутылку до конца и пуститься во все тяжкие, поступить так он не мог.       Потому что время, отпущенное им с Коннором, стремительно утекало, как вода сквозь пальцы, и тратить его на ругань и пьяный дебош было глупо и эгоистично. Потому что Рид знал, что в один прекрасный (а, вернее, ужасный) день он проснется утром и обнаружит рядом с собой растерянного и напуганного робота, который, хоть стреляй, не будет помнить человека, лежащего на одной с ним постели, и всего, что их когда-либо связывало.       Это произойдет, непременно произойдет, но не сегодня, и, как искренне надеялся Гэвин, не завтра и даже не послезавтра. Да, время утекает, но его капли все еще сохранились в мозолистых, широких ладонях Рида, и только от него зависело, как они будут потрачены.       Поэтому он встал с дивана и, швырнув на него бутылку, шагнул к Коннору. Андроид нахмурился, недоверчиво глядя на человека. Гэвину показалось, что тот даже чуть заметно подобрался, но сразу же расслабился, стоило Риду окончательно сократить разделяющее их расстояние и положить голову на плечо робота.       Коннор стоял не шелохнувшись, явно не понимая, как ему следует реагировать.       — Мне херово, — шепотом произнес Гэвин, все так же упираясь лбом в плечо андроида. Он тяжело дышал и казалось, что каждое слово дается ему с большим трудом. — Ты мне нужен, жестянка. Ты мне пиздец как нужен.       — Я здесь, Гэвин, — Коннор осторожно обнял Рида, крепче прижимая его к себе. — Я рядом.       Гэвин сделал вдох, намереваясь сказать что-то еще, но передумал, обронив только тихое:       — Спасибо…       — Знаешь, Гэвин, я… Когда ты уехал сегодня после того звонка, ничего толком не объяснив, я вдруг испугался, — Коннор говорил медленно и неуверенно, старательно подбирая выражения, но от самого своего сердца — Рид чувствовал это в каждом слове. — Испугался, что когда ты вернешься, я не вспомню твоего имени… И даже не пойму, что что-то не так. Мне и сейчас страшно. Очень страшно. Но, пока ты рядом, страх отступает.       — Мне тоже страшно, жестянка, — признался Гэвин.       Растущая луна, еще совсем молодая и стройная, похожая на серп, заглянула в окно, заливая темную гостиную своим мягким, серебристым светом. Один особенно яркий луч попал прямо в глаз Риду, и тот плавно прикрыл тяжелые веки.       Они так и стояли посреди комнаты: человек и андроид — уставшие, измотанные, глубоко несчастные, но нашедшие иллюзорное успокоение. И пусть оно было временным, это все равно было лучшим и последним, что у них оставалось.       А потом, Коннор вдруг уперся руками в плечи Рида, отстраняя его от себя. Гэвин поначалу испугался, решив, что робот уже сейчас забыл его и теперь недоумевал по поводу того, почему к нему льнет какой-то незнакомый, бомжеватого вида человек сомнительной наружности, но успокоился, когда андроид крепко взял его за руку и повел за собой. Ладонь восьмисотого была теплой, кожа — шелковистой и настолько приятной и родной, что Рид не смог удержаться и несколько раз провел подушечкой большого пальца по тыльной стороне кисти робота.       Коннор вывел Гэвина на задний двор, где на глаза Риду сразу бросился милый маленький пруд, заросший лотосами и лилиями, и старая, явно самодельная лавочка на слегка покосившихся ножках. Гэвин решил было, что андроид и ведет его на эту самую лавочку, но Коннор уверенно прошел мимо, утягивая Рида дальше за собой. Робот открыл калитку и, обернувшись, взглянул прямо в глаза Гэвина, который уж успел позабыть, каким красивым становилось лицо андроида в лунном свете.       — Я хочу показать тебе одно место, — сказал Коннор. — Оно мне очень нравится, хоть я и был там всего однажды и мельком. Мне кажется… Я не знаю, почему, но оно напоминает мне о тебе.       Гэвин все не мог наглядеться на невероятно бледное, словно вытесанное из мрамора лицо робота, не мог наслушаться его тихого, приятного уху голоса. Он думал о том, что ему не хватило бы и тысячи лет, чтобы насытиться теми эмоциями, которые восьмисотый вызывал в его гнилой, очерствевший душе.       — Я очень хочу показать тебе это место, — продолжил Коннор, нахмурившись, и этот жест, который всегда получался у андроида по-детски нелепым, сейчас был буквально пропитан холодной, отчаянной серьезностью. — Я хотел. Но теперь думаю, что это может причинить тебе боль. Потому что мне кажется, что я забыл что-то очень важное, как там, на поляне, возле места аварии.       Сердце Гэвина сжалось в тугой, наполненный болью узел. Подумать только, даже в такой ситуации восьмисотый все равно думал о его, Рида, благе!       — Поэтому я должен спросить, — продолжил андроид. — Ты хочешь этого? Хочешь увидеть то место? Я пойму, если…       — Я хочу его увидеть, — быстро и уверенно сказал Рид.       — Ты уверен? — слегка прищурил глаза Коннор, и Гэвин с удивлением отметил то, насколько богатой и умелой стала мимика робота.       — Уверен, — кивнул Гэвин, крепче сжимая руку восьмисотого, продолжая поглаживать ее своими мозолистыми, шершавыми пальцами. — Веди, жестянка.       Коннор тоже кивнул, почти полностью скопировав манеру Рида, и, обернувшись, повел человека дальше, за калитку, к высоким, пологим холмам, чернеющим на фоне звездного ночного неба. Изредка то тут, то там, попадались отдельные высокие и могучие деревья, но в основном холмы эти были совершенно «лысыми».       Шли они долго — ноги Гэвина начали ныть с непривычки, но, когда андроид, наконец, остановился и, отпустив руку Рида, чуть отошел в сторону, под высокий, раскидистый дуб, внимательно глядя на человека, вся боль отошла на задний план.       Они стояли на вершине одного из холмов, с которого открывался просто потрясающий вид на раскинувшийся внизу город.       Гэвин как зачарованный глядел на огни и улицы крошечного, будто смоделированного на картонке Эдинбурга. Не потому, что его так сильно восхитил вид (хотя, стоило признать, зрелище было действительно захватывающим), а потому, что понял, как многое уже успел позабыть Коннор.       Рид отступил на шаг назад, нервно облизав пересохшие губы.       — Гэвин?       Коннор все же сделал несколько неуверенных шагов вперед, явно обеспокоенный реакцией человека.       — Я… Я в порядке, жестянка. В порядке…       Коннор в это явно не поверил:       — Я забыл что-то очень важное… Ведь так?       — Да, забыл, — выдохнул Гэвин, опускаясь прямо на траву. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Рид все еще не сводил взгляда с панорамы ночного Эдинбурга, но теперь, вместо очарования и первичного, ужасного осознания, в его глазах стояла поволока отчаянья и тоски.       Коннор тихонько сел рядом. Не совсем близко, но так, чтобы, протянув руку, мог дотянуться до плеча печального человека. Андроиду тоже было грустно. Но он понимал, что все, что выпало на его долю — ничто по сравнению с тем, что пришлось и еще придется пережить Риду.       — Расскажешь мне об этом холме? — осторожно попросил он.       Гэвин невесело улыбнулся, снова поднося тлеющую сигарету к губам и делая глубокую затяжку.       — Расскажу, — сказал Рид. — Только не про этот холм, а про другой, в Детройте…       И Гэвин сдержал слово: он говорил и говорил, прерываясь лишь изредка, чтобы прикурить очередную сигарету или прочистить горло. Он не приукрашивал, не лгал и не утаивал ничего, даже тех поступков и моментов, которых стыдился настолько, что сам ни разу до этого момента о них не вспоминал.       Закончив с холмом возле заброшенного парка аттракционов, Рид перешел к более поздним событиям, рассказывать о некоторых из которых было почти физически больно. Он не знал и боялся спросить о том, что именно еще сохранилось в памяти восьмисотого, а потому просто рассказывал обо всем по порядку.       Коннор внимательно слушал каждое слово Рида, с ужасом осознавая, что он не помнит почти ничего из того, о чем вещает человек. Казалось, Гэвин просто пересказывает андроиду сюжет очень драматичного и запутанного фильма, но никак не фрагменты его собственной жизни. И именно из-за этого каждое слово Гэвина отдавалось внутри искусственного тела робота гулкой, звенящей болью. Пальцы андроида все сильнее и сильнее сжимали плечо Рида.       А Гэвин все говорил и говорил, до тех самых пор, пока на горизонте не забрезжили первые робкие лучи солнца.       И только тогда Рид, закончив свой хитросплетенный, длинной в три года рассказ, обессиленно уронил лицо в ладони, Коннор, до этого сидевший неподвижно, словно статуя, прильнул к человеку всем своим телом, крепко прижимая к себе того, кого роботу предстояло забыть окончательно. ***       На следующее утро Гэвин проснулся в единственной комнате в доме андроида, которую язык не поворачивался назвать «спальней». Он очень смутно помнил, как они добрались обратно до обиталища Коннора, и виной тому наверняка был весь тот стресс, который невыносимой ношей навалился на сутулые плечи Рида. Но что Гэвин запомнил отлично, так это теплые и уютные объятия Коннора, в которых закутавшийся в одеяло, словно в кокон, Рид оказался прямо перед тем, как провалиться в глубокий сон без сновидений.       Сейчас андроида на постели не было, и Гэвин приподнялся на локтях, чтобы убедиться, что в комнате его также не наблюдалось.       Коннора не оказалось и в гостиной, и на кухне, и во дворе. Рид обыскал каждый угол в маленьком, старом доме андроида и не на шутку испугался, когда понял, что восьмисотого здесь нет. В голове, которая еще несколько минут назад была мутной и ватной со сна, тут же закопошились неприятные и пугающие мысли, которые испарились так же быстро, как появились, стоило Риду обнаружить на холодильнике записку. Робот явно написал ее от руки — буквы были выведены обычной черной ручкой, но выглядели так, будто были напечатаны на принтере.       «Гэвин!» — писал Коннор. — «Я обнаружил, что у нас закончилась еда, и поехал в магазин, чтобы пополнить запасы. Надеюсь, я успею вернуться до того, как ты проснешься, но если нет — не переживай, я в порядке и скоро буду дома. Коннор.»       Рид почувствовал, как зародившийся внутри ужас отступает. Все в порядке — Коннор жив и здоров, он просто вышел в продуктовый и скоро снова будет рядом, родной и привычный, и все будет хорошо… Гэвин осторожно сложил записку и отнес ее в спальню, где тут же убрал листок во внутренний карман ветровки. Потому что это самое «хорошо» будет временным, в этом у Рида сомнений не было, и, когда оно закончится, у Гэвина останутся только воспоминания. Только то, чего по злой иронии не останется у Коннора.       Желудок Рида громко заурчал, напоминая о том, что вчера во всей этой кутерьме ему удалось только позавтракать, да и то достаточно скудно: одним тостом с джемом да чашкой кофе. Вчера… Гэвин с такой силой прикусил пересохшую, потрескавшуюся губу, что во рту тут же появился стойкий привкус крови. Вчера был паршивый день: вчера покончила с собой его беременная жена и вчера же он выяснил, что Коннор не помнит ничего или почти ничего из их совместного прошлого.       Живот снова свело от голода, и Рид вернулся на кухню и открыл дверцу холодильника, бестолково уставившись внутрь.       Здесь было совершенно пусто, как и писал в своей записке Коннор, если не считать початой упаковки охотничьих сосисок да банки содовой. Гэвин достал и то, и другое и, несмотря на то, что он все еще рассекал по дому в одних трусах, вышел на улицу и сел на старую лавку у пруда. Еще вчера, когда он обратил внимание на это место, Риду показалось, что оно отлично подходит, если нужно расслабиться и хорошенько подумать. Сейчас как раз был тот самый момент, когда обдумать следовало сразу очень и очень многое.       Гэвин смотрел на воду, проглядывающую сквозь нагромождение зеленых плоских листьев кувшинок, и на отразившееся на ее поверхности небо.       И, удивительно, но именно это отражение если и не подсказало Риду решение всех проблем, то как минимум зародило в его голове мысль о том, каким именно образом они с Коннором должны провести последние дни вместе.       И мысль эта казалась такой острой и важной, что Гэвин рванул в дом, как ужаленный, оставив колбаски и минералку сиротливо лежать на лавке.       Рид вернулся в спальню и принялся трясти свои джинсы до тех пор, пока из них вместе с пачкой Кэмела, зажигалкой и невесть откуда взявшейся мелочью не выпал на пол и сотовый телефон.       Номер агента, который устраивал похороны Эммы, Гэвин нашел не сразу. А все потому, что в силу собственной безалаберности, не внес его в список контактов, так что теперь пришлось долго листать огромный список входящих и исходящих звонков, прежде чем искомые цифры, наконец, нашлись.       — Слушаю! — раздался в трубке бодрый голос агента.       — Мистер Смит? Это Дэрил Мозер. Вы устраивали похороны моей дочери…       — Да, мистер Мозер, я вас помню. Возникли какие-то проблемы или у вас есть жалоба?       — Нет, но мне снова нужна ваша помощь. Моя жена…       Гэвин рассказал Смиту о том, что случилось с Эстер, не углубляясь в детали, и попросил подготовить для нее церемонию.       Агент молча выслушал Рида и, выразив свои соболезнования, обещался сделать все за половину цены. Даже по его голосу было понятно, как сильно он сочувствовал ситуации «мистера Мозера».       Закончив разговор, Гэвин повесил трубку и тяжело опустился на кровать. К горлу снова подкатил комок, суставы ослабли и принялись мелко, неприятно подрагивать. Почему-то только сейчас, после беседы с похоронным агентом, Рид до конца осознал то, что Эстер больше нет. Она больше никогда не обыграет его в Скреббл, не будет смотреть вместе с ним фильмы, закинув ступни ему на колени, не пойдет с ним на пляж, чтобы поесть мороженого «как в старые добрые времена», не будет смотреть на него своим пронзительным взглядом. Она просто исчезла навсегда, как исчезла и Эмма.       Как исчез нерожденный ребенок Рида.       Депрессия снова наступила на Гэвина, обволакивая его своим холодным и темным покровом, крепко обнимая своими костлявыми руками. Хотелось сжаться в комок и спрятаться под одеяло, как в детстве, и верить, искренне, всем сердцем верить в то, что таким образом удастся обмануть злых, опасных монстров, рыскающих вокруг в поисках теплой человеческой плоти.       Но тот монстр, что охотился за Ридом, не желал его плоти, только страданий, и от него не получилось бы спрятаться, даже будь в распоряжении Гэвина все одеяла этого мира. Детский трюк не работал, как не сработал бы любой, пусть и самый хитроумный план. Монстр знал все, просчитывал на множество ходов вперед. И никогда не проигрывал.       Хотя здесь Рид ошибся: Камски все же проиграл. У него были все деньги и власть этого мира, но даже они не смогли помочь ему победить в неравной схватке с раком. Гэвин никогда не был особенно злорадным человеком, но именно мысль о том, что его родной брат скоро умрет, прибавила ему сил и даже немного подняла настроение. Наверняка это делало и без того сомнительную личность Рида еще хуже, но кому какое дело, ведь так? Кроме того, Гэвин почему-то был твердо уверен, что, расскажи он полную историю их с Элайджей взаимоотношений, любой суд присяжных его полностью оправдает. В конце концов сам Рид, пусть и был тем еще засранцем, не сделал Камски ничего плохого. Ах да, кроме того, что не помог избежать тюрьмы долбанутому маньяку-педофилу и был косвенно виновен в его гибели.       Запала, который подожгло в душе Гэвина осознание того, что Элайджи скоро не станет, хватило на то, чтобы снова схватиться за телефон и, набрав в браузере адрес поисковика, ввести туда запрос на новое жилье. И дело было даже не в том, что Рид не мог находиться в доме, в котором покончила с собой его супруга, и спать в комнате, в которой лежало на полу бездыханное, окровавленное тело (хотя все это, разумеется, играло не последнюю роль), а в той идее, которая пришла ему в голову, пока он сидел на лавочке возле пруда и смотрел через отражение на редкие проплывающие по небу облака.       Гэвин нашел то, что искал как раз в тот самый момент, когда домой вернулся Коннор. Он передал встретившему его Риду два битком набитых пакета с провизией и, разувшись, проследовал за ним на кухню.       Гэвин принялся выкладывать из пакетов продукты и сортировать их.       — Жестянка, — сказал он, убирая свежие овощи и фрукты в нижние ящики холодильника. — У тебя много вещей? Как быстро ты сможешь их собрать?       Коннор удивленно изогнул брови:       — Не нужно собирать — все мои вещи уже упакованы. Я же собирался улететь и после аварии забрал из машины свой рюкзак. А почему ты спрашиваешь?       Гэвин обернулся к андроиду и улыбнулся:       — Потому что мы скоро переезжаем, жестянка. У меня есть для тебя сюрприз.