Звездная пыль

Назад Микаэль идет сам: тихий и опустошенный. Болезненно припадает на левую ногу, отчего звенья цепи мелодично позвякивают в такт тяжелым шагам. Чистый, насколько возможно в его ситуации, и, кажется, даже расчесанный: мягкие пряди не торчат хаотично в разные стороны, а влажно зачесаны назад. Грузно оседает на матрац, повинуясь воле своего хозяина. Остается стоять на коленях, слепо глядя перед собой, когда тот снова крепит цепь к трубе. Все-таки наркотики: Мика не стал бы стоять вот так — безучастно. — Проголодался, малыш? — чужак шуршит пакетом, доставая бутылку воды и небольшую запачканную неопрятными подтеками стальную кастрюльку. Поднимая упавший табурет, садится как ни в чем не бывало напротив застывшего парня. — Не надо… хозяин, — шепчет тот дрожащими губами едва слышно, сжимаясь еще сильнее. Стоит, напряженно вытянувшись в струнку, вот только по щекам текут слезы. Никогда не видел Мика плачущим. Я никого не видел плачущим так обреченно: смиренно глядит перед собой, не моргая, не всхлипывая — просто слезы влажными дорожками по мертвенно белым щекам, крупными каплями на подбородке. — Пожалуйста… не надо… — Завтра, малыш, ты должен быть сосредоточен как никогда, — игнорируя тихий шепот, поднимает ложку выше к свету. Потирает пальцами, возвращая эфемерную чистоту тусклому металлу, и, удовлетворившись результатом, звонко перемешивает склизкую субстанцию. — Завтра ты ощутишь то, что чувствовал я эти годы. Я так устал… Но теперь все закончится, — зачерпнув немного буро-серой густой массы, протягивает ее Микаэлю. — Месть так сладка… Я рад разделить это с тобой. Ты особенный: сильный, красивый. Ты истинный. Зеркала, которых штампует «Зазеркалье» при помощи наркоты — жалкая подделка, слабаки по сравнению с тобой. Ты единственный, кто добрался до самого дна, кто увидел суть… — неспешно кормит, терпеливо ожидая, пока очередной комок каши будет проглочен, трогательно промокая губы салфеткой. — Ты понимаешь меня?! Завтра, малыш, ты услышишь… почувствуешь их боль и страдание. Ты же знаешь, каково это — чувствовать чужую боль? — делает паузу, дожидаясь судорожного кивка. — А когда их много? Десятки, сотни — одновременно! Они кричат! Они плачут! Они умоляют не делать этого! Это вы виноваты! Вы предали нас! Жалкие уроды! Предали свой народ! Знаешь, что они делали с детьми? Знаешь, что мне пришлось пережить? — механический голос звучит ровно, и только истерично позвякивает металлическая стенка кастрюльки. — Я так долго ждал… Пятнадцать лет, малыш! Наконец-то я смогу уснуть. Я больше не буду слышать их крики! Каждую ночь… они приходят ко мне. Они спрашивают, когда я отомщу за них. Завтра… Ты должен быть горд. Ты искупишь грехи своего народа. — Хозяин… — у Микаэля трясутся губы, он совершенно неподвижен, но пальцы скованных за спиной рук скрючены болезненной судорогой. Ложка нерешительно зависает на полпути. — Хватит? — приподнимает голову, отрываясь от раздумий. — Хорошо… — со звоном возвращает ложку в кастрюльку. Коснувшись ладонью щеки, внимательно рассматривает бледное лицо, поднимает веко, заглядывая в расширенные зрачки. — Хорошо… — Что ты чувствуешь? — Горячо! — эмпат нервно подрагивает от легких прикосновений. — Все горит, хозяин… Внутри… жжется! — Что ты скажешь о нем? — разворачивает Мика лицом ко мне, гибко опускаясь на колено за ним. Одной рукой полуобхватывает грудь, прижимая к себе, второй мягко перебирает светлые пряди. Микаэль захлебывается вздохом. Широко распахивает глаза, словно видит впервые. — Нет! Нет! Пожалуйста! — сжав зубы, запрокидывает голову, ловя взгляд своего хозяина, но тот мягко, но настойчиво поворачивает его, заставляя смотреть на меня. — Не надо, — умоляет хриплым шепотом, пряча глаза. — Я… я настроен на тебя! Я не могу… — О чем думает капитан стражей правопорядка Сваровски? — нетерпеливо перебивает жалобное бормотание. — Он… — Мика съеживается под моим взглядом. — Он спокоен… — обвисает на обнявшей его руке, будто каждое сказанное слово потребовало невероятных усилий. Шмыгает громко и морщится, чувствуя, как горячая извилистая дорожка побежала из носа, быстрым росчерком пересекая плотно сжатые подрагивающие губы. — Спокоен… — видимо, даже модулятор голоса не способен скрыть удивление. С тихим треском дергает влажную замызганную пятнами крови фуфайку, вытягивая ошметки ткани из-под тугой полоски, удерживающей плечи, обнажая гибкое тело. Огромную набухшую гематому на ребрах, многочисленные отметины синяков, тонкие порезы, уже не кровящие, лишь болезненно припухшие, и черные на фоне бледной кожи воспаленные полукружия укусов. На плече, рядом с тонкой ключицей, вокруг розового пятнышка соска, ниже на талии, совсем близко к поясу штанов. Он трахал его! Кровь вскипает мгновенно, и Мика, чувствуя этот жар, отшатывается, страдальчески заломив брови. Отворачивается, всем телом вжимаясь в стоящего за ним человека, словно пытается спрятаться на его широкой груди, но тот, положив ладонь на шею, не позволяет этого. Пальцы издевательски скользят по мягкой коже, исследуя оставленные отметины. — А так? — Пожалуйста… — шепчет, тяжело глотая, старательно пряча взгляд. — Пожалуйста… Вы разрываете мой мозг! Я не могу… — жалобно выдыхает Мика. — Не могу… Не надо! — хрипло дышит, обреченно прикрыв глаза, изгибается, пытаясь уйти от касаний, но тот лишь усиливает хватку, сдерживая побег. — Он… — жмурится обреченно. — Он убьет тебя, — срывающийся голос едва слышен. Рука, скользящая по впалому лихорадочно подрагивающему животу к кромке штанов, замирает. Звенящая тишина заполняет помещение, только слышно, как монотонно гудит лампа под потолком. — …Каковы его шансы? — маска слепо таращится на меня темными провалами глаз. — Каковы его шансы? — повышает голос, встряхивая пленника. — Его шансы?! — лупит по затылку, заставляя затравленно втягивать голову в плечи. Но я больше не смотрю на них. Отвернувшись, я прячусь в глупых посторонних мыслях, стоически удерживая дыхание. Я должен быть спокоен, я обещал Мику! И Микаэль теряет меня. Нервно подрагивает, ведя головой из стороны в сторону, как ищейка, сбившаяся со следа. Чувствую его напряжение, но я не позволю использовать себя в этих играх. — Я не знаю… — выдыхает с едва заметным облегчением. — Он спокоен… — тихо шмыгает кровящим носом. Кровь тяжелыми тугими каплями уже свисает с подбородка. — Что? Не можешь прочитать его? Тогда еще, — судорожно метнувшись к столу, подхватывает кастрюльку. — Сука, ты сожрешь все! — Он не может… — подаю голос, отвлекая от беспомощного парня, безжизненной куклой осевшего на матрац. — Старая травма: у меня повреждена лобная доля мозга, — поворачиваюсь, показывая тонкую прямую полоску шрама, разрывающую бровь почти пополам и, расчертив лоб, уходящую под кромку черных волос. — Хирургически повышена способность эмоциональной блокады. Эмпаты меня любят, — усмехаюсь одними губами. У меня нет уверенности, что Копейка услышала меня или правильно приняла код, но если он подойдет ближе, то даже так, со скованными за спиной руками, я сломаю ему ногу. А когда упадет, сверну шею. — Ты мог видеть, когда вырубал меня. Он так и стоит, прижав кастрюльку к себе, не замечая, как заляпывает подтеками темную ткань комбинезона. Грудь высоко вздымается. — Лжец! Он услышал тебя! — Сильные эмоции я вполне способен выдать, — пожимаю плечами, усаживаясь удобнее, подгибаю ноги под себя, визуально увеличивая пространство между нами и создавая себе плацдарм для рывка. — А теперь слушай внимательно, вундеркинд. Я сделаю тебе предложение, которого никогда и никому не делал… Ты напал на сотрудника моего отдела — это смерть. Служба правопорядка такого не прощает. Тебя из-под земли достанут. Но я дам тебе шанс… — понижаю голос, заставляя невольно потянуться ближе, прислушиваясь. — Оставь парня, и я подарю тебе время. Четыре, может, пять часов форы. Больше не получится — ты влип в слишком грязную историю. — Ты… ты не помешаешь мне! Никто меня не остановит! — кастрюлька с грохотом врезается в стену над головой, запятнав лицо густыми теплыми каплями. Чужак шагает следом, крепко сжав кулаки. — Я ждал этого пятнадцать лет, тупой ублюдок! «Правильно. Еще немного… Ближе…» — мысленно уговариваю его. — Оставь парня и проваливай! Возможно, тебе удастся сохранить свою жизнь, — вызывающе смотрю в нарисованное лицо, намертво вцепившись в трубу для устойчивости. Сейчас… Еще шаг… Но нас прерывает Мика. — Прости меня… — дышит сипло, весь лоб в испарине. — Прости… — лежит, неестественно выгнувшись. Тело — напряженной струной. Кровь из носа размазалась по всей щеке, а ошейник впивается в шею, душа его, но он даже не пытается сдвинуться, чтобы облегчить свое состояние. Видимо, он вообще слабо осознает себя: зрачки — черными дырами, кажутся огромными и пустыми, слепо уставился куда-то мимо… Невозможно понять, на кого он смотрит и к кому обращается, но у меня нет сомнений — он говорит это для меня. — Я виноват, прости… — тихо стонет и сгибается, уткнувшись мокрым лбом в матрац, пережидая спазм, сотрясающий тело. Давится, выкашливая кровавые кляксы, а когда поднимает голову, свежий мазок крови широкой глянцевой полоской поблескивает на подбородке. — Мне так больно… Прошу… позволь мне умереть. — Нет! — рявкаем синхронно. Чужак зло цокает, возмущенно поворачивая голову. Светящееся пятно маски словно бы парит по воздуху отдельно от его тела. Сейчас! Резкий удар под колено сбивает его равновесие, заставляя осесть вниз, заваливаясь корпусом назад, и я, изогнувшись, успеваю захватить шею скрещенными ногами. Он борется, нечленораздельно мыча, личина съехала набок, открывая участок белесой оплавившейся кожи на скуле — старый ожог. Рычу, удерживая бешеное сопротивление. Эта тварь трахала Мика. Моего Мика! Сейчас немного злости мне не помешает. И я бы придушил его, но кто знал, что за голенищем по-армейски высоких ботинок спрятан нож? И что у него, хрипящего и задыхающегося, хватит сил извернуться, доставая его. Сжимаю зубы, заглушая вскрик, потому что Мика всхлипывает в углу, зеркаля мою боль. Разрывает ослабевший захват скрюченными пальцами, выскальзывает, перекатываясь в сторону. Стоя на четвереньках, кашляет, оттягивая ворот смятого комбеза. — Сука! — голос звучит глухо из-под сбившийся маски. — Сука!

***

— Боль — достаточно сильная эмоция, капитан Сваровски? — тяжелый ботинок с противным звуком ударяет под ребра. — Так хорошо? — выплескивает кипящую ярость в глухих ударах. Мика тихо поскуливает, затравленно сжавшись. Вздрагивает всем телом, реагируя на каждый пинок. И я не могу сказать точно, чьи эмоции он считывает на этот раз: мою боль или чужую злость. — И как ты мог трахаться с ним, малыш? Он же старый, — согнулся, опираясь руками в колени, восстанавливая сбитое дыхание. — И слабый. А еще у него ребро сломано, — пинает с разворота. — Чертов кронос… — Твою мать, — хриплю, согнувшись. — Я русский, придурок. Ходит кругами, раздраженно сжимая и разжимая кулаки. — Какая разница? — Большая… Русские не сдаются! — сплевываю кровь и острый жесткий осколок — кажется, он сломал мне зуб. Останавливается, недоверчиво повернувшись. — Ты… издеваешься? Что это значит? Тяну разбитые губы в усмешке. — Это значит, ты зря не согласился на мое предложение… Теперь мне придется тебя убить. Замирает на месте, нерешительно оглядывается на затихшего Мика, снова смотрит на меня. Суетливо поднимает руку с окровавленным клинком к лицу, словно желая стереть выступившую испарину со лба. Матерится тихо, когда сталь, звонко толкнувшись, оставляет красную мерцающую отметину на ярких белых пикселях. — Значит, придется уровнять наши шансы, — приняв решение, снова действует быстро и четко. — Тебя не было в моем плане. Ты мне не нужен… Выходит, ты сдохнешь здесь, и твоя главная задача, капитан, — рывком дергает за грудки усаживая ровно, — дотянуть до утра. Забирается сверху, придавливая своим весом. Шиплю злобно, когда задевает раненое бедро. Порез неглубокий — нож пришелся вскользь, но кровотечение ослабляет. Ерзает, устраиваясь удобнее, а после склоняется ниже, к самому лицу — кажется, могу разглядеть отблеск зрачков на дне темных глазных впадин маски. — Отвали… — морщусь недовольно — слишком близко. Не выношу вторжение в личное пространство. Но он игнорирует меня, ухватив за волосы, поворачивает голову из стороны в сторону, внимательно рассматривая заляпанный засохшей кровью шрам. — Ты, оказывается, не так прост, капитан… Я все удивлялся, как малыш хорошо тебя выдрессировал: ни звука, ни шага в нашу сторону. А это шрам… Я бы поиграл с вами, но план важнее. — Что ты с ним сделал? — сейчас меня больше волнует состояние Микаэля, чем его мифический план. Он выглядит очень плохо: подрагивая, подтянул колени к груди, сжавшись в тугой знобливый ком, лишь изредка приподнимает голову, давясь идущей горлом кровью. Сдавленно выкашливает ее, крапая темными брызгами матрац. — Что ты ему дал? Это слишком много! Он умрет! — Мы все умрем, — легко соглашается, быстрым движением распарывая рубашку. — Столько шума из-за какого-то эмпата… Зачем ты полез? Взял бы себе другого, — обнажает грудь, теплые подушечки пальцев мягко ощупывают кожу, выискивая что-то. — Если ты работаешь с этими уродцами, то должен знать их гнилую суть. Ты для него никто. Очередной хозяин, один из длинной череды одинаковых лиц. Почему так переживаешь за него? Он предаст тебя с такой же легкостью, как они предали свой народ. Ты же знал, что это они открыли шлюзы, когда пришли кроносы? Хуже психа может быть только псих на взводе. Видать, его сильно задевает эта история: он заметно напряжен — потная дорожка тускло змеится по шее. — Ты с Азораски? — настороженно наблюдаю за его движениями. — Один из тех, кто спасся? Давай поговорим. Чего ты боишься? Я не смогу причинить тебе вред: мои руки скованы, — нарочито звякаю цепью, — я ранен, избит. Сними маску! — Ты не сможешь меня убить… — от тихого механического шепота пробегает неприятный холодок по спине. — Я слишком долго шел к своей цели, — чуть ниже ключицы, в ту точку, где еще остался след горячих, слегка влажных пальцев, утыкается кончик ножа, сминая кожу. — Эмпаты не ошибаются, я знаю… Но не в этот раз. Обхватив рукоять обеими руками, выдыхает, медленно наваливаясь всем весом. Ору, беспомощно забившись под ним. — Твою мать, ублюдок…

***

Горячо… Запрокидываю голову, затылком упираясь в стену, с трудом сопротивляюсь потливой слабости. Обжигающее дыхание сушит губы. Он так и сидит на мне, согнувшись и обняв свои плечи подрагивающими руками. Положил голову на плечо, упираясь острым краем маски, неотрывно смотрит на нож, по самую рукоять утопленный в грудь. — Зачем? — меня потряхивает в жарком мареве адреналинового возбуждения. Встрепенулся, поднимаясь, словно бы просыпаясь после недолгого сна. — Я просто усилил твой долбанный эмоциональный фон. Теперь малыш не будет скучать этой ночью, — вскакивает порывисто, толкнувшись о грудь, его слегка пошатывает, пока идет к столу. Тяжело опирается о пыльную столешницу ладонями. — Все хорошо… Все идет по плану. План важнее… — пьет жадно из бутылки, приподнимая край маски. Мне сложно следить за ним. Едва удерживаю внимание, изо всех сил стараясь не провалиться в темное беспамятство. Он скользит бесшумно, как призрак, к железному шкафу в углу, назад — в руках большая пыльная коробка с узнаваемым символом — аптечка? Надо помочь Мику! Но снова ко мне. Аптечка тоже древняя — как она еще не рассыпалась от старости? Мимолетно осматривает грудь, обдавая душной волной жара, едва коснувшись рукояти ножа. Основное внимание достается бедру — там больше крови. — Ты удачно подвернулся мне, Сваровски. Когда увидел в баре, как ты вынюхиваешь информацию о пропавшем эмпате, я испугался, запаниковал. Но теперь вижу: так даже лучше, — прижимает к ране какие-то марлевые салфетки, останавливая кровь, ловко крутит медицинский пластырь, фиксируя повязку. — Только не сдохни раньше времени, капитан. Его это расстроит. Утром мне нужен вменяемый эмпат. Колеблется мгновенье, прежде чем подойти к неподвижной фигуре. Щупает пульс, заглядывает под веко. С извращенной нежностью проводит по грязной щеке. — Я просто вернул ему долг… — кажется, убеждает самого себя. — Приятно провести время, капитан стражей правопорядка Кирилл Сваровски… Дверь закрывается, резанув по нервам неприятным глухим скрипом.