Я грешен, падре

      Рик нажрался, как свинья. В его планы это, конечно, не входило, но где стаканчик — там и два, где полбутылки — там и вся… Уж слишком противоречивые эмоции он испытывал к собственному дому. Конечно, падре любил одиночество и тишину, любил просто расслабляться в кресле перед телевизором без зудежа Дианы над ухом, но иногда… иногда пустые стены уж слишком на него давили. Причина была не только в этом — Рик не мог отделаться от навязчивых мыслей. Мыслей о писклявом срывающемся голосе, о пальцах, бездумно хватающихся за ткань его рясы в пик удовольствия на грани со страданием, и эти розовеющие щеки, и смешные кудряшки, и широко распахнутые глазищи, в которых читается лишь трепет перед божеством в человеческом обличье… То, что они делали, было мерзостью в глазах и Господа, и людей, но мужчина уже не мог остановиться. Как он мог преодолеть искушение вырвать маленькое, отчаянно бьющееся сердечко из груди этого несчастного ребенка, залить его горячей кровью алтарь собственной лжи и прочитать самую грязную молитву, какую только знал этот мир? Так или иначе, он нажрался. А где пьянка — там и гениальные идеи, и в конце концов Рик решил, что пора валить из этой страны. Должен же хоть где-то на Земле найтись край, где заводить отношения с подростками, будучи семидесятилетним — нормально? Он собрался найти такой во что бы то ни стало, а еще — вытащить своего малыша на прогулку. Смотреть на чертовы звезды или типа того. В конце концов, бухло всегда делало его сентиментальным…       Перед глазами все плыло, святой отец понятия не имел, по какой из двух разъезжающихся перед ним дорог стоит ехать. Роняя слюну на грудь сутаны, он рассказывал Морти о своих планах, но тот, кажется, не оценил, внезапно спрыгнув с места и попытавшись отобрать у него руль. — Я-я н-не собираюсь стоять в стороне, б-будто какой-то там!.. Он пытался отпихнуть паршивца, не понимающего его благих намерений, но в конце концов, несколько раз получив пяткой в глаз, сдался и свернул с дороги, бурча: — Л-ладно, ладно, остановлю… о-остановлю тачку, о-о-остановлю. С-строит тут из себя крутыша… Они оказались в пустыне, среди кактусов и голых веток, торчащих из земли. Открыв дверь, падре Санчез буквально вытек из салона машины и, раскинувшись на спине, пьяно улыбнулся Морти, который, лежа на животе, смотрел на него обалдевшим взглядом. — З-звезды, М-морти, — он с трудом поднял указательный палец к небу. — Смотри, к-какие з-звезды… — Красивые, — обреченно согласился мальчик, подняв голову, и прежде, чем отрубиться, оглашая всю пустыню пьяным храпом, Рик подумал, что, будь у него бомба, этот момент единения был бы просто прекрасен для того, чтобы ее взорвать…

***

— Надеюсь, ты понимаешь, что рано или поздно это должно было случиться, дитя мое. Падре мерно ходил по комнате взад и вперед, заложив руки за спину, привычно собранный и деловитый, совсем не под стать пьяной версии себя… Сидя на кровати со сложенными на коленях ладонями, Морти пытался казаться спокойным, хотя волнение поднималось в нем все больше и больше. — П-понимаю, Р-рик… Родители уехали в романтическую экскурсию на "Титаник", и Саммер почти сразу же свинтила на тусовку к подругам, а если она так может, так почему бы и Морти не?.. Вот только его отрыв был куда опаснее, чем у сестры. — Ты принадлежишь Господу, — цепочка серебряного креста слегка звякнула, когда Рик резко повернулся. — Ты весь, твоя душа, и тело, и вся твоя чистота… Дышать становилось все труднее. — Но, поскольку я — наместник Бога на земле, то в первую очередь ты должен отдать себя мне. Господи Иисусе. Морти до сих пор не мог поверить, что все случится прямо здесь и сейчас, раньше они не доходили до этого, как же ему страшно, и волнительно, и… — За тобой есть грехи, Мортимер? Запах ладана стал совсем близким, когда Рик, подойдя совсем близко, взялся за края желтой футболки, снимая ее. — Т-только один, — сглотнул парень, послушно поднимая руки. — Т-ты сам знаешь, к-какой… Кожа покрылась мурашками — в комнате было прохладно. — Ты останешься на ночь, — промурлыкал падре, касаясь губами его шеи, и это был не вопрос. — Останешься на ночь, и мы вместе отмолим твой грех… Как же Морти было все равно в этот момент — на родителей, на общество, на здравый смысл, вообще на все! Единственное, чего он хотел бы, так это… помолиться изо всех сил. — Р-рик, — прошептал он, ложась на спину под натиском сухих широких ладоней. — Рик… Если рай и есть — то он происходит прямо сейчас, в иной им попасть не суждено. Да и не хочется уже, честно говоря… Старик никуда не торопился, целуя его плечи, ключицы, вылизывая затвердевшие соски и спускаясь ниже, к животу, к впадине пупка, и чем дальше, тем больше бедный маленький грешник сходил с ума. Рано или поздно все к этому бы пришло. Рано или поздно это должно было случиться, и все равно Морти побаивался. Он сам снял с Рика и крест, и колоратку, отложив их подальше на тумбочку, а вот со своей рясой тот обошелся весьма бесцеремонно, сдернув ее через голову и отшвырнув прочь, и бугор, что поднялся у него между ног, стал только заметнее… Как тут не испугаться? И не устыдиться — он тихо всхлипнул, машинально закрывая открывшиеся жадному взгляду места, но Рик, взяв его за запястья, отвел его руки в стороны. — Перед лицом Господа ты должен быть полностью открыт, М-морти… Полностью и даже больше — он захлебнулся собственным стоном, когда почувствовал прикосновение влажного от смазки пальца внутри себя. То, что он украдкой делал раньше сам, не шло ни в какое сравнение! Крики и жалобные поскуливания — вот и все молитвы, какие только шли на ум, но преподобного они, кажется, устроили целиком и полностью. Он был внутри. Двигал пальцами, заставляя тугие стенки входа хоть как-то расслабиться, и в какой-то момент, вытащив их и закинув ноги Морти себе на плечи, с утробным рыком вошел сам… Наверное, это и есть смерть? Морти точно умер на несколько секунд, пытаясь принять то, что для него казалось непосильным, все было слишком для него, он стонал хриплым срывающимся голосом, умолял то ли отстановиться, то ли продолжить, цеплялся за падре, точно утопающий за бревно, и они целовались жадно, судорожно, не в силах насытиться, и Рик бормотал что-то, вытирая дрожащей рукой невольно выступающие слезы у него на глазах, пока они оба не умерли снова… Это было не похоже ни на что. Как ураган, сметающий все на своем пути, как радость в шаге от мучений — все вдруг перестало существовать, когда выплеснулось наружу семя, свое и чужое, и Рик, глухо ругаясь сквозь стиснутые зубы, откатился в сторону, чтобы тут же прижать Морти к себе, зарываясь носом во влажные от пота волосы на затылке. Они умерли. Они точно умерли. Морти подвинулся ближе, бесстыдно закидывая на падре голую ногу, и горячая ладонь тут же оказалась у него на бедре, бездумно поглаживая его. Вот оно. Вот он — тот единственный Рай, который он знал и куда стремился всей душой…