В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

***

Пусть эта чертова гордячка не воображает! Он, Тейлор, найдет, чем заняться. Уж извините! Не вечно же ему у ног Ее Ветренной Спесивости прозябать! В незнамо каких ожиданиях... Вот, например, на днях вместе с Лавиньи они запаковали, наконец, пять бочек из того самого сусла, что Генри собственноручно отжимал пару недель назад. Скрупулёзный, Шарль, как всегда, дотошно объяснял англичанину все тонкости дела да еще щедро демонстрировал на примере. Что-то Тейлор запомнил, что-то – не очень. Особенно, после того, как они несколько раз сняли пробу с молодого вина. Как выразился француз, тщательно продегустировали для пущей доскональности результата... Кроме того, партнеры вновь рьяно взялись за укладку труб обещанного донье водопровода, который маэстро временно забросил – по вполне понятным причинам, разумеется. Что ж. Генри теперь мастерски замешивал глину и формовал заготовки. Сам же архитектор проекта занимался обжигом подсохших деталей и, заодно, распоряжался земляными работами, протягивая ров от ближайшего родника к дому. К тому же Лавиньи заказал в столице новейшую чудо-технику для своего творения: паровой насос и агрегат для фильтрации, а также – у местного кузнеца – бак для нагрева воды. Так что должно было получиться нечто феерическое – всем соседям на зависть! Впрочем, как и всё то, что когда-либо замышлялось сметливым французом. Периодически, раз в пару-тройку дней, Генри наведывался в бухту все же, понырять за жемчугом, хотя слегка и охладел к этому неблагодарному занятию. Действительно, Шарль оказался прав, как и всегда: дело требовало великого терпения, которым, пожалуй, Тейлор вовсе не отличался. Шутка ли, за три дня усердного ныряния, «ловец» добыл всего еще одну жемчужинку. И то – совсем крохотную! Ну да ладно, на безрыбье и рак – рыба! Впрочем, по оценкам маэстро, ему и за эти находки нужно было искренне благодарить высшие силы, а, может, и ту загадочную ящерицу, что нежданно-негаданно повадилась приглядывать за лейтенантом на пляже. Ведь положенные – по какой-то там теории – сорок тысяч раковин Генри не выловил даже близко, от силы – двести. Таким образом, его добыча в виде четырех розовых жемчужин получалась, как ни крути, невероятным везением. Да и черт с ним! Исключая подарок для Лавиньи, три штуки на побег ему хватит с лихвой, а там – разберемся! Молчаливая его спутница Тереза была с Генри заведомо согласна. Хотя и не отрицала, что, в целом, он мог бы не лениться и половить еще. А вдруг?.. А еще мудрая рептилия оказалась воистину благодарным собеседником – участливо выслушивала все жалобы лейтенанта на свою никудышную жизнь и с пониманием щурила свои янтарные глазки. Отрадно... Вот не зря же он добрую зверюгу фруктами прикармливал и бороду красотке наглаживал, пока новообретенная подружка млела рядом на солнышке. Кстати, свой внушительный улов моллюсков – по совету того же француза – Тейлор взялся носить на кухню, тетушке Лусии, которая бесконечно радовалась полезному подарку, и в результате на самого добытчика снизошло кулинарное благоволение. О! Искусная повариха готовила из стромбуса местные блюда в различных экзотических соусах, вкуснейшее крошево с овощами, паэлью и еще много всего чертовски аппетитного, чего Генри даже никогда не пробовал в своей жизни. Ну что ж. Хотя он и ранее не был обделен вниманием, то теперь самые вкусные куски во время обедов безоговорочно доставались Тейлору. Причем, заявиться поесть лейтенант мог в любое время, невзирая на строгое расписание трапез для прислуги. И чем вам не плюс, господа-сеньоры? Тоже в каком-то роде везение, если смотреть прямо в корень. Саму Каталину лейтенант теперь мог лицезреть лишь мельком, когда торопился по собственным крайне важным делам. Не сказать, чтобы сердце его не екало, когда он издали замечал знакомую фигурку. Донья, как всегда ослепительная, либо неспешно прогуливалась по парку в сопровождении своей неизменной свиты: бронзового молосса Мачо и темнокожего пажа Бучо. Милая компашка! Либо же девица проводила время – Тейлор замечал украдкой – за работой в любимой беседке у пруда. Сосредоточенно что-то писала или плела свои кружева. Но больше всего Генри вздрагивал, когда видел поблизости от Каталины этого белозубого щенка Лало, чтоб паразита черти драли. Причем нещадно! Вот что за дурацкое имя, позвольте?! Будто мерзкий язык усердно балабонит в непотребных местах... Этот бесстыжий пройдоха подле сеньоры явно не скучал: то солнечный зонтик держал над головой, то нежно так обмахивал ее павлиньим веером, а то – каков наглец, а! – увлеченно растирал хозяйкины ступни в белых шелковых чулках, уложив оные себе на коленки. О, Иисус! Дай ему, Тейлору, великого терпения! Так бы и начистил эту смазливую моську, чтобы паскудник больше не выглядел таким довольным. Вот дрянь! Прямо в глазах всё темнеет, и кулаки сами собой сжимаются с досады! При этом Каталина будто бы вовсе не замечала перемещений телохранителя. Но откуда-то Генри ощущал, что это не так. Ну не может же она быть совсем бездушной! Тейлору очень хотелось так думать. Он, Генри, присутствие испанки вон даже спиной чувствовал издалека: аж вся шерсть дыбом вставала. Но лейтенант делал чертов вид, что ему плевать: его ждут самые важные на свете дела! И гордо шествовал мимо. Но сны! Признаться, с некоторых пор чертовски непристойные сны одолевали Тейлора. Поразмыслив на досуге, Генри склонен был видеть причину в том, что у него давно – аж, почитай, целую неделю! – не было женщины. И это после того головокружительного пиршества любви, который он вкушал в Бухте на пару с сеньорой Гальяно. Что ж, теперь его оголодавшему организму было с чем сравнивать! Все равно, что нищего на день поселили в роскошных апартаментах, а потом вновь выкинули на помойку. Эх, все бы ничего, конечно, но содержание этих снов, господа! Нелепое, вопиюще постыдное, оно не давало лейтенантской морали никакого покоя. «Что это, к дьяволу, за ешь твою медь?!» – хотелось на утро с превеликим отчаянием вопросить Тейлору. Дело все в том, что в собственных ночных видениях Тейлор пребывал по большей части полным кретином. Как то: связанным, уязвимым, коленопреклоненным перед лицом некой красотки, которая зачастую проделывала с ним крайне унизительные вещи. И он, Генри, представьте, буквально млел от собственной диспозиции, а, может, и вовсе от этакого расклада. О! И почти всегда, к довершению конфуза, эти срамные сны заканчивались оргазмом! Словно утреннее недержание у прыщавого подростка, ей-богу. Это уже ни в какие ворота не лезет, господа! Ну не может такого быть! Наутро Генри, стараясь не вспоминать про гадкое непотребство ночных видений, спешил вскочить с кровати, чтобы занять себя каким-нибудь неотложным делом, и заодно – вырубить обескураженный мозг. В надежде, что всё как-нибудь само рассосется. Вроде бы даже получалось, но определенный осадочек оставался все же и... исподволь бередúл, смущал, тревожил. Вот, например, последний сон так ошарашил Тейлора, что он, как ни старался, долго не мог выкинуть его из головы. Разве что получалось забыть на время.

***

Вечереет. Генри с трудом идет по влажному песку, увязая по щиколотки. Откуда-то лейтенанту ясно, что он на том самом пляже, в заветной бухте. Вот и скопление камней у дальнего утеса, где обычно Тейлор промышляет стромбусов. Там, как всегда, должна ждать его «подружка» Тереза. Редкая, необычная тварь. Она и ждет. Только вид ее сейчас мало чем напоминает ящерицу. Вернее, совсем не похож... Без особого удивления Генри обнаруживает, что на плоском камне сидит... миниатюрная женщина, выраженными туземными чертами напоминающая другую его Терезу – бывшую полюбовницу. А, впрочем, неудивительно: так уж повелось, что местные островитянки для англичанина приблизительно все на одно лицо. Чýдная девица отрешенно вглядывается в багровеющий горизонт, и темный глянцевый океан, расстилаясь у ее ног, шуршит, накатывает... терзает нагромождение камней свинцовым прибоем. Терпкое закатное светило отражается кровяными бликами от длинного облегающего одеяния туземки, сплошь расшитого дорогими каменьями. В косых ядовитых лучах мерцают, словно чешуйки змеиной кожи, самоцветы всех мастей: от изумрудов и сапфиров до топазов и хризолитов, переливаясь всевозможными оттенками сине-зеленого. Кое-где, кстати, неприметным образом перетекая в гранатово-красный. Разноцветными же огоньками во всю грудь поблескивает окладистое колье, отчего-то заставляя вспомнить о роскошной «бороде» игуаны. Густые иссиня-черные волосы почти скрыты под массивной тиарой, увенчанной яркими перьями в тон платью и густо усыпанной драгоценностями, вплетенными искусно в колоритный туземный орнамент. Ну чем не корона владычицы? Небольшой череп какого-то животного – наверняка той же самой ящерицы – зловеще поблескивает во лбу червонным золотом, придавая таинственному образу девы демонические черты. А когда та медленно поворачивает голову, сквозь мертвые глазницы медальона пронзительно вспыхивают, словно два дьявольских глаза, огромные огненные рубины. Или что еще может так светить кроваво-красным? Но внимание Генри притягивают собственные глаза девицы. Вроде, на первый взгляд, ничего особенного, но что-то не так все же. Потом... лейтенант понимает: янтарная радужка с вертикальным острым зрачком покрывает почти весь белок – совсем как у настоящей рептилии. От этого взор чародейки получается расфокусированным, будто женщина слепа и кажется, что она, как и все незрячие, созерцает нечто внутри себя, доступное лишь истинному видению. Занятно и жутковато, на самом деле. Воистину, надо заметить, Генри совершенно не волнуют ни чудесное преображение игуаны, ни ее мистический облик, ни остальные странности вокруг. Например, то, что знакомая местность внезапно приобрела необычный лиловый оттенок, а каждый предмет окрест будто светится изнутри нежным звездным светом. Лейтенант принимает все как должно, как это бывает только во сне... Единственное, чего Тейлору чрезвычайно хочется сейчас, это выяснить то, что его волнует последнее время больше всего на свете. Он запутался и бесконечно вязнет в собственных мыслях. Отчего-то Генри твердо уверен, что это могущественное существо должно знать... Лейтенанта невольно влечет к пленительной деве, словно летящего на свет мотылька. Генри и не сопротивляется особо, он подходит и молча встает рядом, даже не пытаясь собрать воедино хаотичные мысли – откуда-то понимая, что незачем. Женщина некоторое время смотрит сквозь него, не мигая, своим прозрачным потусторонним взором. Словно хищная рептилия на мышь. – Ты слишком самонадеян, Генри Тейлор, – наконец, слышит он ожидаемое, и муторный холод разливается по жилам, а потом, как водится, захлестывает возмущение. Опять тоже самое! Что? Что он делает не так, скажите? Ведь он же мужчина! Воин! Не должен он быть слизняком! – Это плохо? – упрямо вопрошает лейтенант. – Иногда – плохо, иногда – хорошо. По ситуации, – Генри отчетливо различает мягкий смешок. – Но сейчас, сознайся, гордыня мешает тебе двигаться. – Двигаться? Куда двигаться?! – все существо Тейлора преисполняется искренним недоумением. – К истине. Уясни, наконец: все твои страдания от собственного тщеславия, англичанин. – Тщеславия? Да когда это он, Генри, был тщеславными, я вас умоляю! Ну может, разве что, чуть-чуть... Столько, сколько ему по статусу положено, но не более. – Да, высокомерия, – подтверждает женщина, незримо кивая. Ой, Господь! – Да когда это?! – негодующе пыхтит Тейлор. – Например, сейчас... Ты не хочешь меня слушать, человек, хотя сам спросил. Генри чувствует, как тьма вокруг сгущается, тяжелеет, словно раздражение, которое не унять. А кожу начинает жечь, будто лейтенант вновь залез в дебри с крапивой. – Так что же мне делать, мадам? – поспешно идет он на попятную. – Хороший вопрос. Для начала – научись слушать... себя. Беда в том, что гордыня твоя не дает. – Почему не дает? – досадливо перебивает Тейлор, окончательно сбитый с толку. – Уж себя-то я всегда могу услышать! – Бла-бла-бла... Пустая болтовня, англичанин. Болтаешь много, это правда. Врешь себе, чтобы не услышать главного, – губы девицы приоткрыты, но совсем не шевелятся, хотя Тейлор отчетливо слышит каждое слово. В детстве он видел такое: в рыночном балаганчике чудес так веселили публику чревовещатели. – И зачем мне это, интересно? Вот глупая тварь! Что она понимает вообще?! – Ты боишься. – Боюсь? – надменно кривится Тейлор. – Чего же, я боюсь, мадам? – Правды, смертный. Правды, которая все изменит. – Вот уж дудки! Зачем мне боятся правды? Ты лжешь, адская рептилия! Я ничего не боюсь! – Боишься, я знаю... – Генри чувствует, что женщина улыбается, хотя туземный лик ее с резкими скулами так и остается странно неподвижным. – Боишься, что жизнь твоя изменится, англичанин. Навсегда! И ты не сможешь вернуться. Не сможешь жить по-прежнему. – Нет! Я не боюсь! – Генри топает ногой, словно капризный ребенок, и сжимает в ярости кулаки. – Могу это доказать! – Ладно, что ж, – покладисто соглашается женщина. И Генри вдруг видит перед собой Каталину, ее знакомый, желанный образ, по-прежнему затянутый крепко в драгоценную кожу, а янтарные драконьи глаза с вертикальным зрачком выглядят такими же яркими, холодными. – Подойди ближе тогда... – шепчет донья, практически не двигая своими сочными губами. – Давай, смири свою гордыню, смертный! Целуй... целуй мои ноги! – вдруг истово шипит она из глубины своего нутра. Рубины на ее тиаре начинают гореть пронзительным кровавым светом, а... в разрез узкой, подобной русалочьему хвосту, юбки высовывается разлапистая когтистая конечность, больше похожая на корявую ветку. Нога ящерицы! Иисус! Генри переводит ошалелый взгляд на лицо сеньоры и окончательно отшатывается. Дыхание его перехватывает мертвым мороком, потому что вместо милого его сердцу лика он видит сейчас уродливую бородатую морду, всю в складках и змеиной чешуе, увенчанную все той же королевской тиарой. Истинно голова проклятой игуаны, только увеличенная в несколько раз! Да еще с громадными крокодильими зубами. ААА! Матерь Божья! Кто это вообще? Крокодил?? Пытаясь совладать с ситуацией, Генри с силой втянул в легкие воздух, и... проснулся, чувствуя как в сдавленную грудную клетку заполошно долбится сердце, отдаваясь в висках, в голове... в онемелых губах. Он полежал немного, пялясь в сумрачный потолок и потихоньку осознавая действительность. Совсем не опасную. Даже приятную: птичий клекот за окном и благословенная утренняя прохлада проникали в открытое окно, провозглашая новый день. Что ж, хватит с него дурацких кошмаров! Надо поторопиться. Сегодня они с Лавиньи делают, наконец, пробный пуск воды по проложенным к Большому дому керамическим трубам. Интересно, как все пройдет... Генри быстренько оделся, плеснул в лицо воды, и после, как обычно, тщательно вычистил зубы специальным порошком, который сделал ему чистоплотный Шарль. Ну а что? Вдруг он, Тейлор, встретит, наконец, миленькую девицу, а зубы-то уже и выпали. Непорядок, господа-сеньоры! Даже не улыбнешься красотке, завлекаючи. Ну вот, совсем полегчало! Даже тягостный сон отпустил. Предвкушая вкусный завтрак в компании патрона, лейтенант шустро сбежал вниз по лестнице, намереваясь пройти через задний, кухонный двор. Генри уже подбегал к выходу, когда услышал, что из хозяйственной коморки, где хранился разный полезный инвентарь, раздается тихий горестный плач. Вернее, сдавленные всхлипывания и невнятные бормотания. «Так, Тейлор. Стоп. Не лезь. Это не твое дело. Ну мало ли по какой-такой причине кому-то там плакать вздумалось. Чем ты-то можешь помочь? Только опять влезешь в неприятности, болван», – подумал Генри и тут же осторожно заглянул в каморку. ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ СЛЕДУЕТ... Ждете продолжения - сигнальте! ;))