В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

***

Недолго думая, Каталина в предвкушении необычной игры вскарабкалась на широкий плоский камень, в достаточной мере возвышающийся над пляжем. Ну чем не балкон для прекрасной дамы в знойную андалусскую ночь? – Ну, мой кабальеро, – она в нетерпении топнула пяткой по шершавой, нагретой солнцем поверхности, – начинайте же свою серенаду! Ваша сеньора вся истомилась тут в ожидании! В ответ на Каталину смотрели огромные глаза, полные смятения и небесной сини. Потом в ошарашенном взгляде заблестели огоньки понимания и… азарта? Англичанин оценил забаву!.. Секунду размыслив, он быстро сломил ветку с ближайшего куста, сплошь усыпанную белыми глянцевыми цветочками, потом, размахивая ей, будто плюмажем шляпы, отвесил витиеватый поклон, что при его почти обнажённом виде выглядело довольно забавно. – Э-э-э... Гхм… Ну значит так… – Пасс с театральным пафосом понюхал цветок, потом легким движением кинул его Каталине в руки и, после, прижав ладонь к сердцу, снова поклонился. – Приветствую вас, о неподражаемая сеньора Гальяно! – высокопарно начал он. – Скромный почитатель ваших неземных достоинств спешит засвидетельствовать свое почтение и просит прекраснейшую снизойти до его ничтожных стремлений. Или… гхм… побуждений? Да… Но, поверьте, безудержный шквал моих чувств не дает мне возможности смолчать. Практически не оставляет ни единого шанса. Уж простите! К сожалению, вам придется вновь претерпеть мои мелодические потуги. Сейчас… – картинно приободрившись, Бастиен, на манер оперного певца, отставил ногу в сторону: – Внемлите же, о бесподобная, пылкости моего сердца! – и после вывел чересчур старательно: – Песнь моя... летит с мольбою... ти-ихо в час ночной... к морю легкою стопою ты приди друг мой... Каталина открыла рот. Вот не ожидала! Это в каких же таких заведениях сын торговца и предполагаемый солдафон подобных витиеватостей понабрался? Вступление звучит не хуже, чем, прям, сама пресловутая серенада. Сдается, этот прохиндей полон сюрпризов! Если честно, она оказалась столь сражена велеречивой тирадой англичанина, что даже не заметила: спел он в этот раз довольно-таки сносно. Только тихо. С перепугу от своей же собственной смелости бедняга, кажется, боялся дышать, что значительно снижало громкость звука. – Магнифико, сеньор! – донья благосклонно помахала ему подаренной веткой. – Давайте же, не стесняйтесь! Добавьте силы в голос! Даже если что выйдет не так, милый мой дон Себастьян, вас все равно здесь никто не услышит. Уж поверьте. –А Мачо ваш, не в счет, что ли, моя принцесса? – недоверчиво буркнул «сеньор». – Опять прибежит ругаться. – Ну пока у вас чудесно получается, ми дульфе! Мачо должен оценить. – Главное, чтобы вы оценили, душа моя! А то вдруг после этакого негодного концерта вы не захотите лицезреть больше своего никчемного слугу. – Ну после вчерашнего же захотела… – ехидно подмигнула донья. – Хотя что ж, вчера, мой милый, вы явно были в ударе. Накануне, после злополучного происшествия, Каталина долго приходила в себя, испытывая немалые душевные терзания, начиная от бесконтрольной ярости и горькой обиды до, представьте себе, смешливого умиления и, даже, в чем-то… подспудного сожаления, что обстоятельства – в лице некоторых бестолковых камеристок – не позволили ей досмотреть сию абсурдную прелесть до конца. Донья то невольно улыбалась, вспоминая неожиданный и, прямо скажем, нелепый пассаж двух обормотов, то вновь принималась метаться по комнате, сжимая кулаки от возмущения. И как тут остаться равнодушной, вы подумайте: этот оболтус кого хочешь с ума сведет! Да как он посмел! Любит он ее, скажите пожалуйста! Ага, ага, сказала лягушка прежде, чем слопать комара! Да пусть катится к дьяволу со своей любовью, нашел дурочку! Вся эта его хваленая любовь наверняка случилась лишь по случаю хмельного дурмана, не иначе! Либо до той поры, пока другая юбка на горизонте не замаячит! Но все же… говорят, что у трезвого на уме… Признаться, эти два подвыпивших мошенника старались так искренне, однако. И серенада… если уж отбросить все условности, получилась просто чудесной. Трогательной! Душевной! Конечно, только, – и исключительно! – благодаря блестящей аккомпанеменции Лавиньи! Этакий маленький праздник наслаждения в ее серых буднях. Да уж, осчастливили ее, нечего сказать, канальи! Когда-то на заре спелой юности, начитавшись томных романов, донья втайне мечтала, чтобы какой-нибудь славный кабальеро заинтересовался бы ею до такой степени, что приперся бы под окно услаждать ее слух любовными песнопениями. Ну, на худой конец, стихоплетства какие в ее честь сочинил, что ли. Либо, уж ладно – нашла бы она по утру у себя на подоконнике букетик цветов, оставленный неким стыдливым поклонником. Но таковых, признаться, что-то не находилось. Хотя подружки ее вовсю шептались – по величайшему секрету, разумеется, – о своих сердечных амурах с пылкими ухажерами, чем вызывали у Каталины немалую зависть. Как должны быть волнительны эти подспудные переглядки во время воскресных месс или же секретные знаки на танцевальных вечерах и званых обедах. А может… переданный верной камеристкой листок, уписанный витиеватыми строчками и красноречиво политый мечтательными слезами.    Эх… Ну вот чем она хуже, например, той же курносой глупышки Анабель?! У которой, вы только подумайте, что не неделя, то новый воздыхатель. Исключительно, с ее слов, разумеется… Замучили ее, дескать, эти благородные доны своими серенадами. Ах, ах! Спать, бедняжке, совсем не дают! Прямо беда. А из-за худосочной Кармелиты так, представьте, чуть не случилась дуэль! Очередные кавалеры не поделили ангажемент на сарабанду. О! Скандал, который обсуждал чуть не месяц весь цвет местного общества! Едва вступив в брачный возраст, Каталина с раздражением разглядывала себя в зеркале. Что с ней не так, скажите?! Несомненно, во всем виноваты губы! Ее проклятье. Мясистые, словно колбаски какие! И в придачу гигантский лоснящийся нос в пол лица с жирным прыщем на самом кончике. А еще эти жесткие угловатые плечи! И, конечно, сеньоры, вишенка на кексе – ее тощая цыплячья шея! О, Святая Безгрешная Дева! Это кошмар! Она –уродина! Какой же здравомыслящий кабальеро станет оказывать этакой страхолюдине знаки внимания? «Ничего, ничего, девочка моя… Подожди немного… Ты еще будешь первой красавицей Андалусии. А, может, и всей нашей Благословенной Испании, помяни мое слово! А прыщ… ну что такого? Дело житейское! Сделаем примочку из оливкового сока с лопухом, и все пройдет», – уговаривала ее мамита Селия, когда застала дочь в укромном уголке, истекающую горючими слезами. Ага, легко ей говорить! У нее есть папá! Добрый и сильный. Образец любящего мужчины. Наверняка, он спел мамите не один десяток серенад! «Ничуть не бывало! Нас поженили насильно, чтоб ты знала! – внезапно разоткровенничалась Селия. – Мы с твоим папá, вообще, терпеть не могли друг друга… до определенной поры. Зато теперь, надо признать, лучше твоего отца для меня нет никого в целом свете. Всяко бывает в жизни, девочка моя. Так что наберись терпения. На дне терпения оседает золото». И то верно! Мамита Селия оказалась права, как всегда. К шестнадцати годам Каталина расцвела и стала самой завидной невестой, почитай, на всем южном побережье. И теперь от дурацких поклонников отбою не было вовсе. Каталина удивлялась самой себе, на самом деле, что когда-то она так страстно их желала. Глупышка! Хотя… надо отметить, серенад Каталина так и не дождалась. Наверное, из-за моды на все французское при короле Филиппе. Ну ладно, не очень и хотелось! А вскоре, оглянуться она не успела, как очутилась замужем! И, честно, ничуть не жалела о том, что супруг не баловал ее серенадами. Ну разве что… самую капельку. Диего Фернандо, вообще, в этом плане оказался слишком уж прагматичным сеньором. Никаких тебе воздыхательств, никаких ухаживаний, никаких слезных поэм и пышных букетов. Ну разве что нежно воткнет Каталине в прическу сорванную мимоходом камелию. «Ах, душенька, ну что за дамские глупости? – пожимая плечами, вещал он на редкие упреки молоденькой супруги в недостаточной своей обходительности. – Лучше смотри, какую жирную куропатку я подстрелил тебе к обеду». Или: «В этом году, похоже, будет небывалый урожай табака, душенька. Как думаешь, не прикупить ли нам на вырученные деньги пару лиг земли к северо-востоку? Пока Де Сальтесы их продают…» Тем не менее, против «звездных» посиделок на берегу Диего ничего не имел. Наоборот, всегда проявлял инициативу и сам с упоением предавался этому сентиментальному действу, довольный, когда Каталина практически таяла в его сильных и ласковых руках. А еще Диего Фернандо неодолимо побуждал в ней непонятные, сокровенные влечения. Как по ней, это стоило всех серенад на свете! Наверное… И вот… Как говорится, бойтесь своих желаний, сеньоры. Ее вздорные детские мечты, наконец-то, сбылись. Так неожиданно и так… нелепо! Недаром говорят: «стоит только расхотеть»! Но все равно. Было забавно вчера и в чем-то даже … очаровательно. Эх.    Но как же теперь быть со сплетнями? Слуги, как пить дать, пойдут перемывать ей косточки! И что скажут про нее снобы-соседи?! Не ровен час, грянет позор на ее благочестивую репутацию! Скандалов не оберешься! И все благодаря этому беспечному фанфарону! Чтобы заснуть, Каталине пришлось даже принять несколько капель успокоительной настойки от дуэньи Хуаниты. Что ж, как говориться, утро вечера мудренее! Зато сегодня, как нарочно, прямо в подтверждении ее опасений, донье показалось, что Розетта во время утреннего туалета слишком неподобающе на нее поглядывает. Как-то ехидно, что ли. По крайне мере, что-то глумливое, скользкое –снисходительное! – промелькнуло в обычно невозмутимом взгляде камеристки. Да как она смеет, нахалка! Или ей, Кате, все это только почудилось от избытка переживаний? Но, если честно, рассвирепела она не на шутку. Вспыхнула, будто хворост в сухом лесу. Как только сразу не прибила паршивку дерзкую! Хорошо, что дала себе фору поразмыслить до вечера… Да и негодница пусть подумает над своим поведением. Порыдает в предвкушении! Может, наконец, поймет хоть что-нибудь. И вообще, нечего без высочайшего дозволения на хозяйкину собственность посягать! Скандалистка нахальная! Впрочем, как и ожидалось, наутро к Каталине пришло успокоение все же. То, что вечером почиталось за катастрофу, утром уже мнилось пустым, хоть и неприятным, курьезом. Ну мало ли, кто что там горланил спьяну под ее окнами. Какой умник может поручиться, что этот непутевый спектакль именно для нее? Положим, просто служанку какую обхаживали. К примеру, ту же Розетту. Ага, на французском!.. Или вон Лусии решили сделать комплимент за ее божественные плюшки. Да уж… полный вздор, однако! Но, в общем и целом, не стоит это все подобных терзаний. И вообще, надо ей учится плевать на пересуды! Хозяйка она здесь или кто? Окончательно донью отпустило, когда она увидела воочию помятую и удрученную физиономию вселенского негодяя, от которого так и разило густым… отчаянием – хоть прям закусывай! Поминутно вздыхая, Пасс, определенно, боялся поднять глаза, что, по мнению Каталины, указывало на непомерную дозу раскаяния, поскольку таким смиренным она видела этого безграничного наглеца впервые в жизни. Святая Дева! Какой же он… очаровательный, когда не брыкается! Славный! Прямо так и хочется чем-нибудь сердешного растормошить-потешить, чтобы стереть эту убийственную горесть с его лица. И вот сейчас – лицезрейте, сеньоры! – в результате предпринятых Каталиной маневров, горе-певун ожил все же. Землистые щеки сочно зарделись, к тому же ярый блеск в глазах появился, чего уж там. Хотя и старается обормот свой интерес неумело скрывать. Ну-ну. Сейчас, ми дульфе, мы тебе жарку-то добавим! – Можно, я хотя б штаны надену, miAma? – ворчливо буркнул Бастиен. – А то как-то некультурно такому… галантному кабальеро в неглиже. – А вот и нельзя! Что за глупости! И, вообще, мой милый, я всё придумала! Полотенце с бедер долой! Живо! – по-хозяйски распорядилась Ката, потом глаза ее озорно сверкнули. – Впрочем, я тоже сниму свою мантилью. Чтобы вам… не так обидно было, сеньор! И, следуя собственным намерениям, донья фривольно распахнула простынь. Но… в тот же момент – нечего мне тут свой бесстыжий рот раззявить! – она плавно повела рукой и закрылась, словно крылом, одним из длинных концов, далеко отставив в сторону ногу и красиво изогнув при этом сильное тело. Пару резких поворотов головой – вправо-влево, потом слитным движением повторила все это, только в противоположную сторону. Верно, это получилось слишком необычно, она отдавала себе отчет. Но отчего-то Каталина вновь ощутила его сейчас. Тот самый неодолимый трепет! Будто дремлющий божий пыл безудержно разгорается внутри, одолевает ей, захлестывает, зудит в бедрах, кружит голову. Сладко сжимает застучавшее сердце. Duende!.. Она знала, если отдаться этому порыву без оглядки, он понесет в неведомые, но… такие манящие дали, туда, где гуляет беспечный ветер свободы и веет праздной легкостью бытия. Aire… Дыхание жизни! Кровь кипела в венах, отзывалась безудержным азартом. Ката это чувствовала. Самое время для пикантной игры! Открывшись вновь с дерзкой беспечностью, она ловко перемахнула несколько раз широким полотном через голову, тем самым опять скрывая свою блистательную наготу за стремительной волной ткани, не позволяя вконец ошарашенным «зрителям» до конца рассмотреть все свои девичьи прелести. Насладившись произведенным впечатлением, донья сделала несколько изящных vuelta вокруг себя и, широко разведя в стороны руки, повернулась спиной, снова спрятав свое естество за плотной завесой материи. И тут же целомудренно закуталась в ткань, закинув на плечи свободные края: получилось нечто на манер облегающего платья. Замерев на несколько секунд, она постояла, привычно проникаясь пульсирующим в теле ритмом, потом встрепенулась, словно бы оживая. Вскинула одну руку, другой уперлась вбок и, забористо покачивая бедрами, прошлась горделивой походкой по обширной поверхности камня – туда, сюда, мягко, наподобие распускающегося вслед за солнцем цветка, вращая кистью над головой. И тут же резко развернулась к англичанину, задорно тряхнув при этом каскадом распущенных волос. А следом – оп! – распахнулась и решительно пошла вперед, бурно размахивая краями покрывала перед собой и отстукивая босыми пятками taconeo – пылкий, напористый ритм. В довершении у самого края площадки донья остановилась, словно вкопанная и, раскрывшись окончательно, мощно затрепетала всем телом, будто от нарастающего возбуждения, периодически совершая выразительные и, прямо скажем, совершенно непристойные движения бедрами. Ага! Окончательно проснулся, поросенок! Что ж, пусть порадуется, бестолочь! У Бастиена, и вправду, на ее выходку челюсть отвисла, да фигуральная слюна закапала. Он заметно сглотнул. Ухватившиеся было за набедренную повязку руки так и замерли в следствии потрясения хозяина, не иначе. А еще глаза… Они тут же зажглись алчным, тягучим светом. Ну чисто – кобелина озабоченный! Сеньора хохотнула довольная. Ну, раз так нравится, ладно. Попробуем тряхнуть стариной… В этот момент она пожалела, что на ее запястьях и щиколотках нет тех прелестных золотых монист с бубенцами, которыми, искрометно выстукивая, аккомпанировали себе бродячие байлаоры-gitanos, вплетая этот лихой ритмичный звон в надрывные переборы андалузских гитар. Мысленно воскрешая затейливый мотив булериас, Каталина задвигалась в этом ярком, чувственном танце. Упругий стан ее при этом гнулся, полный изящества, вертелся из стороны в сторону, звенел от накала, вибрировал, как та самая струна, временами вспыхивая неистовой бурей, или же внезапно замирал в невольном экстазе – она сама ощущала, как волоски ее в этот момент дыбились на предплечьях вследствие необъяснимого волнения. Ступни тем временем искусно отбивали замысловатый рисунок, а руки непрерывно перетекали из одного положения в другое: то плавно закручивались вокруг талии, то лихо дергались туда-сюда вместе с телом, то вдруг резко вздымались к небесам, подобно крыльям мятущейся птицы. В придачу, густые пряди черными всполохами бесновались вокруг. Временами танцовщица полностью укутывала себя тканью с головы до ног, и тут же вновь обнажала плоть, все более раззадориваясь, на манер дикого пламени, раздуваемого сумасбродным ветром. Вот нога пошла вперед грациозными подскоками, а затем – поворот и… тугие ягодицы заплясали перед благодарной публикой во всей своей роскошной красе. Несколько отточенных пируэтов, мощных взмахов руками, и проказница, окончательно уронив к ногам покров, мелко завибрировала бедрами, зазмеилась всем телом, звучно перещелкивая пальцами, замысловато притопывая и сухо хлопая в ладоши, создавая тем самым изысканный многосложный ритм. При этом Ката умело трусила плечами так, чтобы полные груди ее соблазнительно ходили ходуном, словно крепкий ядреный пудинг. Чистая страсть! Что ж, Каталина знала: ей нечего стыдиться. Теперь-то она чертовски хороша! Пышная там, где положено и стройная в тех местах, где подобает. Не женщина, а фарфоровая статуэтка, с которой когда-то сравнивал ее незабвенный супруг. И, надо отметить, не такая уж и хрупкая, к тому же! Ага! Судя по тому, с каким бесконечным вожделением вперился в нее англичанин, бедолага казался с ней в этом абсолютно согласен. Может, не нужно было так паразита огорошивать сейчас, в его-то немочном состоянии. Так, глядишь, и до обморока не далеко!