В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

***

Водопад Слезы Лесной Нимфы встретил их приветливой прохладой и сверкающей радужной взвесью над изящными струями, томно журчащими с высоты скального уступа. Чарующее, волшебное место... Благостное умиротворение картины вмиг оказалось нарушено: Каталина, раззадоренная резвой скачкой, привычным движением скинула немудреную одёжу и с радостным воплем врезалась в студеную гладь озерца. Абсолютно нагая! Обворожительное естество девушки, на самом деле, выглядело вкупе с пасторальным пейзажем настолько гармонично, что не возникало никаких предосудительных вопросов, как это может быть по-другому. Верный пес Мачо, который от ворот усадьбы, как водится, увязался следом, тут же кинулся за хозяйкой, практически обгоняя ее в мощном порыве. И потом, отчаянно задрав темную морду, поплыл... подобострастно пытаясь достать палку, которую донья старательно зашвырнула для него подальше, в глубину. Генри же, словно вьючный мул, нагруженный корзинками и пледами, – лошадей они оставили наверху, – тяжело утопая ногами в песке, проковылял к тенечку и там, весь мокрый от утомления, с облегчением сгрузил свою поклажу. Потом, настойчиво зазываемый Каталиной, не слишком охотно разделся, подошел к самой кромке и осторожно потрогал воду пальцами ноги, от души передернувшись. Какая же холодная! Черт! Стиснув зубы, он медленно забрел по бедра все же, в надежде, что как-то да свыкнется. Вон Ката с Мачо так самозабвенно резвятся, перекидываясь своей палочкой, аж завидно! Нда-а... Вчерашняя опрометчивая невоздержанность в питие давала о себе знать в полной мере. Плюс еще измученная плоть отвечала гадким нытьем при каждом движении, остерегая лейтенанта слишком уж напрягаться. Словно размазня какая, ей Богу. Будь неладен этот Гуано! Генри постоял, зябко обняв себя за плечи, сумрачно наблюдая за сладкой парочкой. Его, и правда, слегка лихорадило, а желудок неприятно бурлил. Хотелось, на самом деле, вытянутся на горячем песочке и не шевелиться часов этак пять. А, может, и шесть... Как пойдет. –Басти! Ну, иди же к нам! Чего ты там застрял? – вновь крикнула Ката, обманным движением выхватывая коряжку из зубов молосса, а после опять кинула ее в воду, побуждая Мачо ринуться вдогон. – Давай, солнце мое, двигайся! Это поначалу кажется холодно. А потом... так славно! Ну же... малыш, хватит топтаться, поиграй с нами! – и она кинула в сторону Тейлора палку, в очередной раз доставленную собакой. Надо же... В кои-то веки «солнце мое»? «Малыш»? Довольно приветливо, однако, будто сеньора и не сердится вовсе на вчерашнюю кошмарную выходку. Хотя... рано еще радоваться. Насколько Тейлор уже успел узнать испанку, напряжение все равно витало в воздухе, создавая предвкушение чего-то опасного, неизбежного. Или это тяжкое ощущение вины так муторно на него давит? Скорей бы хозяйку прорвало, что ли! Расплатиться б уже за содеянное и... забыть. Генри улыбнулся Каталине натужно и, подхватив палку перед носом у раздухарившегося Мачо, мстительно закинул ее на середину озерца, вынуждая псину отправится восвояси. Потом с великим содроганием окунулся все же, и безо всякого на то наслаждения послушно проплыл несколько махов туда-сюда под острым, внимательным взглядом доньи: хотя б чуть взбодриться и смыть это ощущение болезненной липкости и помойной вони, которые преследовали его с самого утра. Ну вот, довольна теперь, повелительница? Но, простите, на большее его, Тейлора, уже точно не хватит. Вопреки ожиданиям, лучше никак не становилось. Кожа посинела и покрылась мурашками, вынуждая лейтенанта побыстрее покончить с омовениями. – Прости, Ката, – пробормотал он, стуча зубами. – Я не готов, пожалуй. Правда... Ты купайся. Я подожду там... – Генри неопределенно махнул рукой в сторону берега, поспешно выбираясь из ледяной воды на жаркий песок. – Ну ладно... Иди, отдыхай, веве, – Ката с некоторым сожалением пожала плечами, потом развернулась и грациозно, на манер истинной водной нимфы, занырнула в прозрачную глубину, выплывая уже на самой середине озерца. Почти там, куда Тейлор зашвырнул палку для Мачо. Пока сеньора купалась, Генри с наслаждением погрелся на теплом камешке, потом принялся бесцельно бродить по пляжу и ненароком обнаружил то самое поваленное дерево, на которое он, так бесславно обличенный в попытке побега, вынужденно опирался во время самой первой их встречи на этом острове. Усмехаясь горько, потрогал теплую шершавую кору. Да уж, задница его тогда пострадала, но не так сильно, как могла. Каталина пожалела его, конечно. Теперь Тейлор это понимал. Другой чертов плантатор порезал бы его, пойманного с поличным, на лоскуты. Что, кстати, и собирались сделать надсмотрщики. Лейтенант едва избежал кровавой смерти в тот катастрофический момент, надо признать. А он, болван, еще хорохорился тогда, вовсю испытывая терпение столь милосердной сеньоры. Да за ту беспримерную дерзость ему положено было попросту вырезать язык, как это проделывали сплошь и рядом другие хозяева. Генри с содроганием вспомнил Уолтера и тех несчастных, ужасную смерть которых – в назидание остальным – ему пришлось наблюдать во время своего пребывания на Антигуа... Что заставило донью помиловать такого языкастого поганца, до сих пор непонятно... Вроде тогда еще не было к нему никакого особого отношения. Разве что... Впрочем, если сейчас она решила его, идиота конченного, наказать все-таки, это справедливо. Тут не поспоришь. – Что? Ностальгируешь, малыш? – Ката неслышно подошла сзади и вдруг обвила руками, прижалась к спине холодным мокрым телом, заставив Генри дернуться с возмущенным оханьем. Но тут же, хитрюга, смеясь, нежно поцеловала его между лопаток, вынуждая смириться с таким вопиющим коварством. – А разве не за этим ты меня сюда привезла? – с мрачным вздохом вопросил он. – Святая Дева! С чего ты это взял, дурачок? – Каталина посмеиваясь, мягко наглаживала ладонями его напрягшийся было живот, вызывая во всем теле ярый протест пополам с неумолимо разливающимся наслаждением. Генри вдруг ощутил, как ему хочется простой, немудренной ласки прямо сейчас: например, прижаться лбом к доброму участливому плечу и... не двигаться хотя бы пару чертовых минут. – Ну... Я сплоховал, кажется, – он сделал последнюю попытку скинуть малодушный морок, безрассудно раздувая дремлющий покамест огонь под названием: «горячая испанская кровь». – Это несомненно, – на удивление Ката снова безмятежно припала теплыми губами к чувствительному месту на спине, вызывая по всему телу ласковые мурашки. – Но... что тут поделать, ми дульфе. Каждый может оплошать... Так! Что происходит? Это точно его вреднючая хозяйка сейчас говорит?! Генри с изумлением развернулся в скользких объятиях доньи и, взяв девушку за плечи, отстранил, пытаясь заглянуть в лицо, в котором, надо признать, не наблюдалось ни капли привычного сарказма. – Но ты же сама говорила, будто я тебя скомпрометировал, – он даже чуть тряхнул испанку в досаде. – Опозорил! Что слуги будут судачить... Что ж, ты права, mi Ama, –тут лейтенант удрученно вздохнул, – я – абсолютный болван! Не подумал вчера совсем, – голос его звучал чрезвычайно глухо, все больше затухая от тяжкого сожаления. – Еще какой! – вновь покладисто согласилась Ката, – Впрочем... это твое перманентное состояние, ми дульфе, – она выскользнула из его обмякших ладоней и снова прижалась весьма настойчиво, при этом, задрав голову, чувствительно уткнулась острым подбородком ему в грудь. – Так что ничего удивительного! – Ты издеваешься сейчас, что ли? – с угрюмым укором буркнул Генри. – Ничуть! Я абсолютна серьезна, – веселый блеск в глазах девушки искрился, когда она ласково поцеловала телохранителя прямо в подбородок. – Ката, пожалуйста! – простонал Тейлор, ощущая, как тело предательски растекается у насмешницы в объятьях – как бы потом, опрометчиво расслабившись, не огрести слишком больно. – Мне и так не сладко! Я раскаиваюсь... Мне жутко... стыдно. – Вот как? – тонкая бровь слегка изогнулась. – Что ж, это похвально!.. Но чего ты тогда молчишь, короед? Даже не пожелал извиниться! – А толку? – снова горестно вздохнул Тейлор. – Даже если ты меня простишь, сам я себя все равно не прощу. Никогда. Разве не ясно? – тут Генри посмотрел на Каталину с тревогой, – Скажи, мне кажется, или я… пытался домогаться тебя вчера? – Пытался, – предосудительно поджала губы донья. – Ой, Господь! Так это правда? Мне не приснилось?! – Правда, правда. Буквально, чуть не снасильничал, лиходей, – непонятно было, смеется Каталина сейчас или говорит серьезно. – Наскакивал, зажимал, тискал. Фу! Насилу отбилась! – Ужас какой! – Генри в отчаянии закрыл лицо руками. – Ну какое тут может быть прощение? – Ух, надо же, какие мы вдруг стали самокритичные! А ты попробуй. – Ладно, – Тейлор упорно избегал смотреть Каталине в глаза. – Я прошу прощения, душа моя. Признаю, я – грязная свинья! Ты вправе на меня сердится… – Что ж, извинения приняты, сеньор. Но вот беда. Сдается, я уже не сержусь… Кажется… – Это потому, что всё? Ты поставила на мне крест? – скептически скривился Генри. Он почувствовал, как, несмотря на жару, изнутри поднимается тягучий холод, безнадежно заполоняет грудь: все же скверно вызывать разочарование у столь дорогого ему человека. – Похоже на то… – тихо хмыкнула Ката. – Соглашусь, свин ты, и вправду, порядочный. Тут не поспоришь. – Ну вот. Я ж говорил… Все извинения бессмысленны. Сколько ж можно глупить! – Глупый свин! – хихикнула донья. – Хотя… мне больше нравится «безмозглый поросенок», если быть совсем точным. – Ката! Ну чего ты, ей Богу! Я серьезно тебе говорю, а ты… – И я серьезно! Знаешь... – тут донья внезапно отпрянула от Тейлора, попутно отжимая намокшие после купания пряди, потом подошла к кучке сгруженных под деревом вещей, вытащила тонкую бумажную простынь, – сначала я и вправду испугалась, балбесина, и чертовски разозлилась на твою безалаберность, а потом поразмыслила... и поняла. Мне плевать! – она обернула полотно вокруг гибкого тела, как следует подтыкая на груди. – На пересуды? – подумав, Генри взял полотенце из корзинки и принялся бережно осушать каталинины волосы, потом осторожно промокнул нежную кожу лица, щедро усыпанную капельками воды. – Или на мои домогательства? – он трепетно провел пальцами по бархатистой щеке. – На то и на другое! – прикрыв глаза, она с удовольствием подставила лицо под ласковые прикосновения. – Что касается слуг, пусть себе судачат, олухи! Что бы я не сделала, эти бестолковые дармоеды все равно будут лясы точить. Что мне теперь, не жить что ли? Тем более при моем богатстве и знатности могу себе позволить!.. – Но я вел себя недопустимо!.. – Генри, спохватившись, целомудренно обмотал полотенцем чресла, которые до этого он так и не удосужился прикрыть. – Ты вел себя отвратительно – это правда! Гадко! Крайне невоспитанно! – Каталина подняла руку и снисходительно чиркнула кончиком пальца по тейлоровскому носу. – Но все же, надеюсь, у твоих домогательств не было никаких далеко идущих намерений... Тебе хватило совести вовремя остановиться. А если бы нет – получил бы канделябром по макушке! И все дела. Так что, тебе повезло, можно сказать, мой распутный безобразник. Или безобразный распутник… Как тебе больше нравится? – Ой, спасибо. Вы, как всегда, весьма добры, моя сеньора, – с облегчением выдохнул лейтенант. – Это да. А что мне еще остается, когда некоторые балбесы совершенно не видят берегов? – Ката прости! Я же говорю, я просто болван! – Да ладно, забыли! – беспечно отмахнулась донья, потом, помолчав, вдруг добавила: – Зато вчера… – задумчивый взгляд ее зажегся неподдельной теплотой, – вчера ты мне спел такую расчудесную серенаду, Тано! Я до сих пор под впечатлением. – Расчудесную?! – слегка заплывшие глаза Генри широко открылись. – Ты опять смеешься сейчас? На мой взгляд, это и был самый-самый ужас! – Вовсе нет! Наоборот, – Ката мечтательно улыбнулась. – Я тронута, веве!.. Никто никогда в моей жизни не пел мне серенад. Никто и никогда! – ее глаза приблизились, и в них зияла непостижимая, манящая глубина. – Ну... – от такого неожиданного признания его недостойных стараний, Генри откровенно смутился, хотя виду постарался не подать. – Ну, прямо скажем, то, что было вчера сложно назвать этаким громким словом. Скорее, это было... блеяние осла, – он скромно потупился. – Осла? Уже не свиньи? И на том спасибо! Ты, Бестиа, прям зверинец какой-то ходячий получаешься! Что ж, мой милый ослик. Главное, ты ведь «блеял» от души? Правда? Или... что? – в глазах испанки внезапно промелькнуло сомнение, а проникновенный голос ощутимо заледенел. – Поди-ка просто так, короед, горланил спьяну – чисто подурачиться? А я тут, глупышка, растаяла прямо… Бог ты мой! Как же Ката проницательно попала в самую точку! Зачем он, идиотина, затеял этот кошачий концерт, один долбаный дьявол теперь разберет. Тайна, покрытая пьяным мраком. Но черт, какой же нежностью зажегся ее взгляд, когда Каталина заговорила про серенаду, с какой восхищенной благодарностью она на него посмотрела. Видать, и впрямь, понравилось. И что теперь? Не может же он в который раз разочаровать девушку. – Н-нет... Нет! Истинная правда в том, что я хотел тебя порадовать, девочка моя, – он отвел влажную прядку волос от каталининой щеки, осторожно заправил за изящное ушко. – Просто не знал, чем. Но петь, конечно, на трезвую голову ни за что бы не решился. Сама видишь, певец из меня никакой. Так что, полагаю, вряд ли ты порадовалась тому, что тебе пришлось терпеть весь этот ужас. За это тоже прошу прощения. Больше такого не повторится! – Нет, почему же! Я порадовалась! – Генри с облегчением заметил, что Ката снова разулыбалась. – Мне понравилось, Тано! Честно! Особенно, под аккомпанемент Лавиньи. Вы с ним знатно спелись, злодеи. – Ах, ну разве что под аккомпанемент... – поджал губы лейтенант, который уже и сам поверил, что пел вчера не хуже самого Орфея. – Так... нечего мне тут модничать! Сказала, мне понравилось, и не смей подвергать мои слова сомнению! – шутя топнула ногой Ката, потом прищурилась, видимо, что-то задумав. – Слова-то ты еще помнишь, прохиндей? – Песни? Это вряд ли, – Тейлор пожал плечами. – Что-то там про соловья, кажется... Лавиньи мне вчера листок давал. Сказал, что это какое-то чертовски новомодное сочинение. Насилу разучил, если честно. Только ради тебя и старался, душенька моя! И сие была чистая правда, насколько он все это мог помнить. – Хм-м-м... Даже так? Что ж, – Ката отошла в сторону, потом распрямилась и, будто королевна, сложила руки перед собой, напуская на редкость повелительный вид. – Давай, вспоминай теперь! Я хочу еще раз это услышать! Генри, захлопав глазами, испуганно уставился на владычицу. – Что? Прямо сейчас?!! Петь?! Но.... нет. Прости, милая. Сегодня я что-то не в голосе. – То есть вчера ты был в нем? – Каталина упрямо раздула ноздри. – Вчера мне было все равно... – повесил голову Тейлор, – по известным причинам. – Э, погоди! Что там дон Гуано говорил?.. Если хочешь петь – пой. Остальное не важно! Так, кажется, кто-то меня вчера уверял? – Гуано сказал: «Песнопения – это... выражение души в слышимой форме». Если я ничего не путаю. Просто сегодня душа моя что-то молчит, зараза, видимо вчера все уже достаточно выразила, – сокрушенно развел руками лейтенант. – А сегодня… ей бы сдохнуть! – Ага! То есть сегодня, – донья прищурилась, – ты не хочешь меня порадовать, значит? – Ну почему не хочу? Хочу. Но... Ката! Пощади! Я ведь совсем не умею петь! Давай как-нибудь по-другому тебя порадую. М? – он заискивающе улыбнулся. – Хочешь звезду с неба, моя прелесть? Но настырная красотка не обратила внимания на его жалкие потуги отшутится. – В смысле, не умеешь?! Вчера тебя это не остановило, обормот! Или что? Твои излияния, получается, не по правде все же? Это был всего лишь дурацкий пьяный флер?! Очередное вранье! Так? – взгляд сеньоры опасно потемнел, клубясь штормовым предвестием. – Ты что? Не понимаешь, как для меня это оскорбительно, бестолочь! Черт! А еще это бесконечное разочарование в любимых глазах... – Нет! Нет. Клянусь своим… добрым именем, все это чистая правда! Я могу это доказать! Спою, раз тебе хочется. Просто… Смилуйтесь, моя сеньора, как же мне петь без маэстро Лавиньи? – Тейлор сделал еще одну попытку отвертеться. – Вам... тебе совсем не понравится. – Понравится, не волнуйся! И вообще, Гуано тебе разве не говорил, мой дорогой серенадер, – остро прищурилась донья, – что душа, когда поет, должна быть трезвая. Чтобы ей по-настоящему поверили. Вот сейчас, на совершенно трезвую голову, ты мне должен доказать, Тано, что вчерашний твой порыв был искренний. И Лавиньи тут тебе никакой не поможет. Не находишь? Господи, Ката, ну почему ты такая жестокая? Если это и есть его наказание, то лучше бы уж отчихвостила, право слово, чем это вот все! – Э-э-э... Гм-м-м... Ладно… Как же там... первая строчка, – Тейлор постоял, закрыв глаза. – Черт! Кажется... что-то где-то летит?.. – Наверняка песня! – Ката каверзно улыбнулась: возмущение ее как рукой сняло. И на том спасибо! – Ах да, песня летит. Взывает... Нет, не так. Умоляет? Ой, ну как же... – Генри буквально заскрипел зубами, честно пытаясь уловить обрывки хмельных воспоминаний в мутной жиже спутанного сознания. – С мольбой?.. – подозрительно быстро подсказала донья. – Песня летит с мольбой... Ооо!... – виски безбожно заломило. – Песнь моя, быть может? – жемчужные зубки девицы приоткрылись в ехидном оскале. Вот нравится же ей смотреть на его мучения, негоднице! – Да, точно! Благодарю вас, добрая сеньора! –Тейлор чрезвычайно галантно поклонился. – Итак… Песнь моя летит с мольбою. Вот! – он гордо приосанился. – Это начало! – Прекрасно! – насмешливо похлопала в ладоши Ката. – А дальше? – Послушай, – Генри умоляюще посмотрел в сторону злорадствующей владычицы, – учить стихи – это не самое мое любимое занятие. – Ну, а как ты хотел, мой милый ослик? Последствия дебоширства и не должны быть любимым занятием. Не находишь? – Так это наказание все же? – досадливо сквасился Тейлор. – Мгм. Считай, это оно. Ты против? – Да нет, особо. Но, может, лучше как обычно, а? – он просительно сложил брови домиком. – «Обычно», это как, сеньор Пасс? Уточните, – фыркнула на это донья. – Ну… по заднице там. И все такое, – лейтенант покаянно развел руками. – Ой, нет! – от души покривилась Ката: похоже, ее, воодушевленную новой потрясающей идеей, трудно было сбить с толку. – Хочешь легко отделаться, в итоге? И потом, однообразие скучнó, мой милый ослик. Давай внесем нотку оригинальности в наш увлекательный сюжет! Если ты не против. – НАШ? – Генри нарочито задрал свои брови как можно выше, изображая крайнюю степень сарказма. – Ой, ну ладно! Хватит тебе ворчать, короед! Чего ты умираешь заранее? Давай вместе. Я тебе помогу… Такого вероломного поворота Тейлор не ожидал. – Так ты что?! Знаешь все это? – Немного. – Откуда? – Ну… сегодня утром попросила слова у Лавиньи. Маэстро был столь любезен, что прислал мне этот обворожительный пассаж. Очень милый стих, могу признать! С удовольствием прочитала. – Так чего ж ты жилы тянешь, коварная женщина!.. Подскажи тогда! Зачем меня изводить? – Потому что! – Каталина совершенно по-ребячески показала вдруг язык. – Ты всегда хочешь как проще, ленивая задница. А я хочу, чтобы ты сам вспомнил! Потрудился. Ты же вчера пел почти без запинок. Значит, и ты знаешь! – Так то – вчера!.. Сегодня я, как проснулся, представь, все напрочь из головы вылетело, – болезненно морщась, признался Тейлор, потирая разбухшие виски. – Ну вот и поупражняй свою память, Тано. Давай! Все равно ведь не отстану! Ты меня знаешь, злодеище! Это да… Буквально выпьет весь мозг через соломинку, доставала!.. Но как же солнце-то палит! Черт! И с голодухи буквально колени подгибаются. Впрочем, несмотря на святые запахи съестного из корзинки и голодные трели в желудке на это безобразие, у лейтенанта возникали некоторые сомнения, сможет ли он проглотить сейчас хотя бы кусок. Его знатно подташнивало. Эх, сейчас бы холодного элю!.. Все бы его проблемы оказались решены. – Можно мне попить чего-нибудь хотя бы, miAma, – взмолился Тейлор. – Весь язык пересох, правда! Не шевелится. Да и поесть уже не мешало. Кажется… – Ой, это ты, как раз, отлично придумал, поросенок! Точно! Давай покушаем, – донья глянула на солнце, настырно пронизывающее своими лучами пышную листву. – Полагаю, вполне себе время обеда, а после купания, кстати, всегда просыпается зверский аппетит. Что там наша добрая Лусия положила в корзинку? Доставай! – расстелив пледы на песке, Ката уселась прямо на них по-турецки и похлопала ладонью по этой импровизированной скатерти. В корзине оказался свежий пирог с дичью, который буквально рассыпáлся в руках от своей пышности, ломтики сочащейся, душистой ветчины, фрукты, сыр и еще какие-то засахаренные сладости. От всего этого великолепия в животе у лейтенанта началась дьявольская свистопляска, природу которой он совершенно не мог определить. То ли он так безбожно хотел есть, то ли, наоборот, его внутренности напрочь отвергали угощение. Поди разберись! Но, на счастье, в двух объемистых флягах оказался ОН! О, Господь Милосердный! Это был эль! Да будь же благословенна ты, святая женщина Лусия, что позаботилась о страждущих столь дальновидно! Зажмурив от наслаждения глаза, Генри присосался к одной из фляг. Он чувствовал, как прохладный эль стекает по его подбородку, капает на грудь, но не смог остановиться, пока не опустошил все до самого донышка. Потом лейтенант посидел немного, ощущая, как по жилам растекается умиротворение, а желудок благодарно стихает. Ну вот, давно бы! А то! Каталина меж тем с улыбкой наблюдала за блаженствующим телохранителем, жадно поедая пирог. – Не забудь закусить, бестолочь, а то опять назюзюкаешься мне тут, и все наши грандиозные планы насмарку. Она подползла к Тейлору поближе и настойчиво принялась запихивать внушительный кусок пирога ему в рот. – Пуаны? – лейтенант не стал отнекиваться и, на манер изголодавшегося волка, впился зубами в душистую выпечку, ощущая, что мир, несомненно, расцветает новыми красками. Да и пение ему показалось на этот момент не такой уж скверной затеей. Ведь смог же он вчера! – Ну да, будем учится! Петь, я имею в виду!.. – Чего?! Разве этому можно научится, душенька моя? – буркнул Тейлор безо всякого на то энтузиазма. – Тут либо есть, либо… нет, – жадно отправив в рот ломтик благоухающей ветчины, он со смаком облизал жирные пальцы. – Кто это тебе такое сказал?! – Ну… были люди. В свое время… – Плюнь им в глаз! Они ни в чем таком не разбираются! – безапелляционно заявила Ката. – Ты лучше меня послушай. Без сомнения, твой голос хорош, ми дульфе, но ты… неправильно им управляешь, – Каталина сделала аккуратный глоток из другой фляги и соблазнительно слизнула с губ капельки эля. – Во-первых, ты почему-то поешь гортанью, веве, а это не слишком правильно – так ты можешь все там надорвать. Да и красивого звука не получится. – А чем еще надо петь? – Генри недоуменно нахмурился, тщательно обгладывая нежнейшую косточку куропатки из пирога. – Животом! Вот отсюда! – Каталина плотно приложила ладонь к его довольному теперь жизнью желудку и немного подержала, давая почувствовать. – Недаром таино говорят, что петь надо душой. А душа человека как раз здесь и находится, полагаю. Ну-ка, давай! Набери немного воздуха, спусти его вниз. Пой прямо отсюда! – А что петь-то? – Генри с сожалением отложил недоеденный пирог, вытирая ладони о свою набедренную повязку. – Ну, для начала попробуй «А»! – ААА… – просипел Генри, открывая рот, будто на осмотре у лекаря, и тут же закашлялся, едва не подавившись крошкой. – Да не так же, балбесина! – Каталина с чувством долбанула его по спине, потом дала еще эля запить мучительный спазм. – Вот видишь! Так и голос потерять недолго! Меня за такое учительница музыки знаешь как лупила… линейкой по рукам, а то и по заднице. Вот смотри, как надо! Каталина сама хлебнула из фляжки – прочистить горло, – потом поднялась на колени и продемонстрировала, в чем разница между пением «гортанью» и «животом». Получилось очень наглядно. Голос из глубин девичей груди полился чистый, тягучий, трепетный – мощный, буквально вызывающий мурашки по всему телу. – А-а-а-а-а… – переливисто завибрировала она, распеваясь на всю округу. – Вот так вот, Тано. Давай. Пробуй. Набери сейчас воздуха, только не слишком много: будто ты собираешься нырнуть. А потом мысленно опусти его вниз, – как бы обопри на живот. Почувствуй силу всей своей грудью! Словно ты взялся командовать… полком, скажем. Ты ж вроде знаешь как? Это да, более-менее. Стало гораздо понятней – командовать-то ему не раз доводилось! Правда, всего лишь взводом. Но командирский голос он тренировал в свое время, это точно. – ААААА… – в результате зычно заголосил Генри, быстро уяснив себе все то, что хотела от него неумолимая наставница. Впрочем, его так называемое пение получилось практически воплем человека, взывающего о помощи. Отчего на пляж, раздирая широченной грудью кусты, вломился встревоженный Мачо, который до этого шастал где-то в окрестностях по своим собачьим делам. Он ринулся к стоящему на коленях Тейлору и зарычал в сердцах, видимо, недовольный тем, что его оторвали от весьма важных занятий. – Ой, ну ты чего, ми магнúфико? – тут же с умилением запричитала Ката. – Тихо, тихо…. Ты голодный, что ли? Хочешь колбаски, ми дульфе? Лейтенант мрачно смотрел, как донья скармливает псине одну за другой смачные кусочки ихней законной ветчины, любовно тормоша при этом мясистую шею молосса, потрепывая за короткими ушами. «Ми дульфе»? С какой стати?! Сгинь, собачка! Это он, Генри, тут «ми дульфе»! Меж тем покончив с копченостями, рыжий паразит по-хозяйски обнюхал подстилку и – не успел Генри ничего предпринять – в единый миг слизнул в Лету остатки тейлоровского пирога. Э!! Что?! Вот же зараза! – Ладно, ладно, покушал, ми дульфе? – Ката поцеловала разбойника прямо в слюнявую морду. – Иди, давай, гуляй! Не мешай нам тут заниматься, красавчик, – и отправила его восвояси. Не долго раздумывая, удовлетворенный Мачо резво побежал вдоль пляжа, что-то сосредоточенно вынюхивая. Потом снова скрылся в густых прибрежных зарослях. – Ну что? Продолжим, веве? Ты понял, как надо? Давай же, теперь пропой первую строчку: «Песнь моя летит с мольбою…» – и Ката продемонстрировала как: получилось чрезвычайно красиво. – Повтори, Тано! Только не надо сильно орать. Слушай себя. Нужно управлять голосом. Вверх, вниз – громче, тише… А-а-а-а-а… – тут же исполнила она сложную руладу в подтверждение. – Так? – Генри старательно вывел мотив серенады, стараясь во всем подражать певице. – Ого! – приятно поразилась Каталина. – А говоришь, не умеешь петь! Да ты, верно, даже нормально не пробовал, Тано. – Да пробовал я. Просто… – Что? – Ну… было дело, – вздохнул Генри, потом неохотно продолжил. – Как-то раз, на рождество, – мне исполнилось тогда лет семь, не больше – к нам съехались абсолютно все кузены, да еще множество каких-то родственников… Короче, почему-то в доме собралось тогда куча детей. И старшие девицы решили устроить для взрослых сюрприз: спеть псалом на рождественском концерте. Хором! Всех мелких собрали, стали разучивать, репетировать. Я, помню, ужасно старался. Мне хотелось блеснуть! Я был уверен, что пою очень красиво – громко! Но Хлоя, что дирижировала нашим хором, вдруг сказала: «Кто это все время так безбожно гундит? Это ты, бездарь? Ну-ка, прекрати все портить! Давай ты просто будешь рот открывать, недотепа, чтобы мы не слышали твое нытье…» И все дружно заржали. А я убежал, спрятался. И даже на долгожданный праздник, помню, вообще не пошел. Ну вот. С тех пор я стараюсь не коробить людям их тонкий слух. А если вдруг и пою что-либо, то только в компании… по великой пьяни, либо где-нибудь подальше, например, в лесу, – признался он в самом страшном своем секрете. – Потому что выходит, прямо скажем, не очень, ты же сама слышала. Каталина за время всего рассказа как-то странно хмурилась, будто на самом деле переживала близко к сердцу злоключение маленького Генри. Потом вдруг отмерла: – Ой, Святая Дева! Ну и что с того! Это вообще ничего не значит, веве! Тебя просто никто не научил. Так что ты не обязан был сразу с пеленок запеть. Да и вообще, кроме умения тут нужна уверенность. А у тебя ее отняли так… по-свински. Сдается, дурында она, эта твоя Хлоя, вот и все! – Да уж… – Ну ничего, доверься мне, я тебя научу. Если ты будешь меня во всем слушать! – Думаешь, получится? – Генри недоверчиво приподнял брови. – Еще как! Можешь не сомневаться, веве, ты прекрасно справляешься. А если постараешься, так быстро научишься. Мы еще споем с тобой дуэтом на приеме по случаю моих именин! Давай, ми дульфе, вспоминай дальше… – и Каталина с хитрой ухмылкой ему подмигнула. – Чего вспоминать? – не понял лейтенант, все еще пребывающий во власти неприятных переживаний, а также легкого всплеска паники по случаю обещанного дуэта. – Как что? Вторую строчку, Тано, – упрямица, оказывается, и не думала отступать. – Итак! Песнь моя летит с мольбою… А дальше? – Эх. Да, точно. Э-э-э…. как же там… – для вида нахмурил лоб Тейлор, понимая, что сейчас ни в жизнь не вспомнит. – Тихо! – Что «тихо»? – Генри в недоумении оглянулся на кусты. – Ну как что? Летит тихо... Это начало второй строчки, балбесина! – А… ну, конечно... Песнь моя… летит с мольбою… тихо ночью. Так? Ой! Всю голову уже сломал. Ну что за вздор получается! Может: в час ночной? Чтобы в рифму. – Ну вот, можешь же, когда захочешь, Тано! – донья одобрительно чмокнула его в уголок губ, заставляя лейтенанта, в целом, тут же смириться с трудностями рифмоплетства. – Так, глядишь, и заново сам все стихи придумаешь! О! Ну, раз в награду ему, Генри, светит получить поцелуи, тогда можно, действительно, постараться, пожалуй. – Ты приди... приди... ко мне друг мой? – и он, закрыв глаза, красноречиво выпятил губы для нового поощрения. Но вместо поцелуя получил легкий шлепок пальчиком по выставленному месту. – К морю! – строго погрозила тем же пальцем Ката. – К морю... – послушно повторил Генри, и, воодушевленный перспективой потребовать с учительницы приз, принялся вспоминать более настойчиво, – …приди друг мой. – А стопа? – Что стопа? – Которой нужно прийти, бестолочь. Легкая стопа! Вспоминай! – О, ну да. Точно. Легкою стопою ты... приди мой друг... К морю? – Прекрасно! А теперь все вместе. Давай... Песнь моя... – принялась дирижировать Ката. – Песнь моя летит... гхм... с мольбой тихо... в час ночной... – лейтенант весьма постарался, чтобы на лице его на всякий случай не имелось в наличии никакого восторга. Ну а что? Пусть видит владычица, как он старается, хотя и не горит особым желанием. Сдается, тем дороже бонус для будущей награды! – Ой! Здорово! – Ката же, наоборот, радостно захлопала в ладоши. – Эй, эй! Погоди минутку, мой прекрасный ослик! Давай, разыграем… небольшую диспозицию! Будто бы я… твоя сеньора, вышла на балкон. А ты, мой истинно влюбленный кабальеро, станешь петь мне снизу. Ага? И не успел Генри безразлично пожать плечами, как донья ловко взлетела на довольно большой – почти в рост человека – валун, к которому удобно примыкали ступенями пару камней поменьше. И остановилась там: сияющая, величавая, словно древняя богиня, облаченная в хитон из простыни до самых стоп, – подсохшие пряди пышным каскадом рассыпались по плечам, – заставляющая Тейлора невольно смотреть снизу вверх восторженно. Ух, ну что за бесовка! ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ СЛЕДУЕТ... __________________________________________ От всей души поздравляю вас с Новым Годом и Рождеством, дорогие читатели! Всяческих благ вашему дому! Надеюсь на обратную связь. <3<3<3