В РИТМАХ ЗВЕНЯЩЕГО СЕРДЦА

Дорогие читатели, пока имеется возможность, публикую продолжение здесь... Глава написана до конца, выложу дальше, если увижу отклики.

И повелела Ата-Бей своему сыну Йока Ху: «Я рождаю Священные Ритмы, а ты будешь их сотворцом. Они породят великие чудеса, озаряющие небеса. Они будут давать жизнь».

И с тех пор каждый день Йока Ху воссоединяется с Ата-Бей своей мужской силой, и она зачинает. Затем, по приказу матери, Йока Ху проникает в священное лоно Ата-Бей через пещеру Игуанабойна. Он втаскивает руку – и рождает Гуэй, сияющее Солнце, от которого зависит существование Мира.

Хроники Таино, Стих IV.

***

Когда Каталина пришла в себя, первое, что она увидела – глаза. Огромнейшие, синие, неподвижные, – они смотрели на нее насторожено. – Что? – с трудом пробормотала донья непослушными губами. – Ничего, моя сеньора, – сипловатый голос англичанина звучал подчеркнуто безразлично. – Все отлично! Вы как? – и улыбнулся бодро так, жизнерадостно. Но в глубине участливого взгляда так и клубилось беспокойство. На разговоры не было сил, поэтому Ката лишь бегло глянула на телохранителя. Потом вновь устало прикрыла глаза. Разве не видно, что все прекрасно... Ее тело все еще мягко дрейфовало в теплых отголосках пережитого блаженства, и донье вовсе не хотелось шевелиться, тем более говорить... – Я тут подумал, mi Ama, – не утихал Пасс. – Как вы смотрите на то, чтобы нам с вами… прогуляться на водопад, например. Развеяться… Отдохнуть. Вы ж хотели. Вчера. Или что? Собираетесь сейчас утруждаться? Проверять в поте лица ваши несчастные глаголы? – Мои? – невнятно буркнула она, с трудом приподняв брови. При этом глаз так и не раскрыла. – Ну да, ваши. Испанские, я имею в виду… – Ну, ты же учил, Бестиа. В поте лица, – лениво хмыкнула Ката. – Не хочу тебя разочаровывать, солнце мое. Не зря же ты тут мучился столько времени. – Ничего. Не волнуйтесь, моя сеньора. Успеется. Нам же не срочно. Я ж вижу, что вы сейчас не в настроении. А я… Я как-нибудь переживу! Что вы, право… И благоговейно поцеловал ее в плечико. Теплые прикосновения губ к оголенной коже, как водится, послали по ее телу ласковую волну, еще больше ослабляя плоть. – Понятно, – удовлетворенно пробормотала испанка, ощущая, как нечаянный лучик солнца нежно согревает ее закрытые веки. – Ты так ничего и не выучил, лоботряс…. Чего и следовало ожидать, впрочем. – Нет, почему же, выучил! Честно! Просто… Вы же наверняка утомились за день, моя прекрасная сеньора, – заискивающе проворковал этот шельмец. – Вовсе не хочется вас обременять. – Ну… Ты прав, пожалуй. Еще как утомилась. И, Святая Дева, совершенно не в настроении снова выслушивать ту безбожную галиматью, которую ты несешь всуе своей несчастной maestra. Без зазрения своей вконец наторевшей совести… Каталина чувствовала, что, действительно, не готова сейчас ни на какие подвиги, даже во имя учения. Да еще потом розгами наверняка махать придется. Вот, право, не сейчас! Впрочем, высечь охламона всегда успеется… пусть особо не надеется, чертяка. – Вот сейчас обидно, моя сеньора! Почему сразу наторевшей? Я все выучил, говорю! Можете проверить! – и все это с искренне возмущенным видом. Но Ката решила пропустить сии истовые заверения мимо ушей. Ну-ну… Видела я, как ты учил, безобразник, разве что во сне приснились те изыски грамматики, под сенью которой ты тут сладостно прохлаждался… – А если, и правда, проверю? Что тогда? – она с насмешливым интересом посмотрела на телохранителя все же. Впрочем, не слишком-то рьяно. Англичанин заметно подобрался, а в глазах трепыхнулась явственная паника, которую он тут же героически подавил. – Так и проверяйте, говорю ж! Но просто… – Пасс, очевидно, сделал последнюю попытку извернуться. – Лучше бы вы отдохнули, mi Ama. Чеснослово! Не столь уж я великая персона, чтобы тут жертвовать из-за меня своими последними драгоценными силами. Донья рассмеялась. Нет, ну вы подумайте, какой поросенок! И ведь не поспоришь. – Ладно, верю. Живи пока, прохиндеище. Твоя взяла. Но завтра уже ни за что не отвертишься, даже не надейся! Впрочем… – Каталина тут вспомнила кое-что, – на водопад мы сегодня не пойдем, Тано. Я тут приглашена совсем в другое место. Плечи Бастиена зримо расслабились, поскольку он облегченно выдохнул. Глазки радужно засияли. Вот дуралей! Даже не стал допытываться, куда она собирается пойти. – А я? – А ты пойдешь со мной. Ты ж мой телохранитель, разве нет? – О! Ну хорошо тогда. Но можно я сейчас к Бучо быстренько сбегаю, мой свет? Узнаю, как там у бедолажки нашего дела? – Не стоит. С Бучо все нормально пока. Забыла тебе сказать, моя плутливая засоня: как раз, пока ты тут учил свои глаголы, нас посетил-таки доктор Бартоломью. – И? – Пасс застыл в явственном беспокойстве. – И, при любезном участии Лавиньи, вестимо, он паренька… это... гхм… в общем, основательно полечил. Изгнал, что называется, хвори. Так что мальчугану гораздо лучше сейчас. Думаю, на данный момент он спит как раз. Не переживай. По крайне мере, спал, когда я уходила. – Да? Вот это спасибище, моя драгоценная сеньора! Прямо камень с души. Пасс тут еще больше повеселел. Даже извечная морщинка меж бровей разгладилась. Надо же, как мало человеку для счастья надо! – Радоваться пока рано, конечно, – чуток охладила его ликование донья. – Но… если что-то серьезное случится, меня найдут. А сейчас, Басти, давай, приводи себя в порядок, коли ты хочешь, конечно, пойти со мной… Надо поторопиться. Пока Пасс оправлялся, натягивал свои штаны и увешивался оружием, Каталина, ловко подколов пеньетой растрепанные волосы, запахнулась кружевной мантильей, скрывающей, она знала, все изъяны одежды. Ежели бы таковые имелись. Потом, придирчиво оглядев телохранителя с головы до ног, покрепче завязала ему шнурок рубахи, застегнула верхнюю пуговицу видавшего виды жаккардового жилета, выправила наружу широкий воротник, раскинув поверх тяжелые светлые пряди. Отошла, полюбовалась… Хорош, бродяга! Что тут поделать. Англичанин, и правда, видимо, относился к тем людям, которые красят собой любую одежду, а не наоборот. Даже в этаком простецком облачении он выглядел чертовски славно. Видимо, сказывалась военная выправка и еле уловимое, природное изящество, превращающее мощные телодвижения воина в повадки грациозного зверя. – Шляпу не забудь, обормот! – чтобы скрыть нахлынувшее вдруг умиление, сухо скомандовала она. И повернулась к выходу. А что? Пусть не расслабляется, каналья. Не дай Господь, сядет еще на шею. Хлопот не оберешься. Ежели не уже.

***

Пока они шли по лесной тропе к заповедному пляжу у Разбитого камня, с каждым шагом отчетливее становились звуки, доносившиеся с близкого теперь берега. В гулкий перезвон пустых деревяшек, служивших местному люду своеобразными барабанами, бодро вплетались ритмичный шорох индейских погремушек – марȧков и нежные трели глиняных флейт, внезапно прерываемые душераздирающими трубными завываниями. Каталина знала: такие звуки издают гигантские раковины, которые сами туземцы называют «гуамо». Слышно было, как сей незатейливый аккомпанемент поддерживает раскатистые песнопения нескольких десятков людей. Скорее, женщин, чем мужчин. Одни голоса зычно выкрикивали немудреную фразу, а другие дружно разносили ее мелодичным эхом по всему побережью. Снова и снова. Получалось возвышенно и первозданно – что-то наподобие распевания христианских псалмов, если тут позволено будет такое сравнение. Хотя… несомненно, певцы восхваляли собственных, языческих богов. Можно было даже различить слово «Атабеу» в незнакомом наборе туземных слов. Но донья решила не замечать сейчас этакого святотатства. Ладно, пусть себе… Ничего ведь страшного нет, если люди чтят Небесные Силы. Пусть даже совсем чуждые ее христианской вере. Ката полагала: довольные, Божества могут становиться щедрыми до различных благостей. А умиротворенные в своих лучших чувствах люди скорее будут верными и покладистыми. Вестимо, всем от этого только лучше. В том числе и ей, хозяйке поместья. К тому же, она надеялась, милости местных богов непременно снизойдут на всех присутствующих. Почему бы и нет? И в этот момент она ощутила, как, в унисон размеренным звукам, дремлющее дуэнде вдруг встрепенулось и, отринув прочь всё респектабельное, чинное, вырвалось наружу. Мятежные фибры души с готовностью отозвались на заданный ритм, сливаясь с ним подспудно, будоража испанскую кровь и невольно побуждая тело встроиться. Самочувствие тут же заметно улучшилось, заиграло радужными красками, заранее впитывая буйную атмосферу туземного празднества. Такие гуляния ощущались до боли знакомыми!.. Близкими. Вдоволь услаждали пылкое сердце. Вдруг вспомнились детское очарование от искрометных хуэрга, и то щемящее ощущение восторга, которым она всегда проникалась на разудалых вечеринках gitanos. Истинно! «Один раз почувствуешь duende, девочка, и он тебя никогда не отпустит». Каталина в нетерпении прибавила шаг и вскоре вышла на широкую полосу пляжа, не заботясь даже, следует ли за ней англичанин. Хотя… Куда ж паренек денется, скажите. Идет на пару шагов позади, весь из себя такой грозный, облечённый телохранительским долгом – ни на шаг не отстанет. Молодечик какой! Впрочем, на туземном празднике вряд ли ей будет угрожать серьезная опасность. Пригласивший ее дон Гуано тоже здесь, если что. Индеец восседает на почетном месте, под сенью пальмовых деревьев, окруженный шикарно разодетыми в праздничные туники матронами с цветными тиарами из перьев на седых головах. Так что всякие опасения беспочвенны. Ведь славному Гуанориконексу все местные индейцы подчиняются беспрекословно, будто истинному вождю. Хотя… наверняка так и есть. Ибо – Ката откуда-то знала, – в жилах ее скромного грума течет древняя кровь касиков. Однако… чем черт не шутит! У бестолкового англичанина не задержится с кем-нибудь сцепиться из-за всяческой ерунды. Плавали – знаем! Донья с обстоятельным любопытством окинула взглядом песчаный берег. Обычно пустынный, заповедный пляж сегодня оказался как никогда заполнен людьми, что самозабвенно распевали в общем порыве, подтанцовывая, вдохновенно потрясая своими мараками. Слажено, четко – словно единый организм. Здесь же усердствовали музыканты, задавая действу монотонный, размеренный темп, который исподволь умиротворял рассудок, погружая участников в безмятежную мистическую отрешенность. Да и сам пляж удивительно преобразился для туземного празднества. Песок разровняли, утрамбовали, насколько это возможно. Место сбора выложили по контуру большими камнями и гигантскими раковинами, украсив образовавшееся ограждение пальмовыми ветвями и россыпями белоснежных цветов. Деревья вокруг, вкопанные резные столбы, увенчанные пучеглазыми идолами, циновки чуть в стороне с немудреным угощением, также были увешены, устелены благоухающей кружевной бахромой. Как и окутанные цветочными гроздьями обнаженные тела индейцев… Так! Что? Как она сразу не обратила внимания? Танцоры же все практически голые! Отклячив крепкие зады, во всю потрясают своими телесами. Вот это конфуз!

Лишь расшитые ракушками да каменьями фартуки-нагуа спереди, да что-то вроде веселенького птичьего хвоста сзади прикрывали у многих их срамоту. Но некоторые, что помоложе, обходились даже без фартуков, гордо украсив свои немалые достоинства богатыми «висюльками», в откровенном желании привлечь всеобщее внимание к этакой красоте. Впрочем, – Каталина прислушалась к собственным ощущениям, – первородные, исполненные девственного естества туземцы вместе источали сакральную, исконную силу, на удивление, отнюдь не возбуждая своим «неприличным» видом обычного в таких случаях лицемерного пуританского неприятия. Кажется, благопристойность Каты такие фривольности совершенно не смутили. Тем более, нагую кожу индейцев покрывали, словно яркие одежды, геометрические орнаменты, нанесенные по такому случаю разноцветной краской. Поэтому, секунду размыслив, донья решила не присматриваться особо. Нет, правда, что ли? Точно, точно! Посреди поляны, возле центрального столба, полыхал, как водится, большой костер, ободряя собственным трепетным духом празднующую компанию, отплясывая вместе с людьми свой жаркий самобытный танец. Что ж, среди этого бесхитростного сборища Ката, признаться, почувствовала себя своей. Истинно, она вышла на пляж, готовая к веселью: искренне улыбаясь, сухо перещелкивая пальцами в манере фламенко, и тут же дробно отхлопывая темп ладонями, при этом выразительно двигаясь в руладах звуков, очевидно, древних, как сам Божий Мир. «Анакаона здесь… Анакаона…» – тут же зашелестело по пляжу. Тотчас, не прерывая церемонии, почти все присутствующие развернулись в ее сторону, а несколько дев, чей наряд также состоял лишь из искусно украшенных нагуа, да обернутых вокруг бедер венков, приветственно окутали цветочными гирляндами шею хозяйки. Да и ее сопровождающего заодно. Потом поднесли обоим большую чашу с хмелящим напитком, пузырьки которого сразу щекотно ударили в нос. Заметив, как глаза англичанина засияли подозрительным оживлением при виде аппетитных женских торсов, Каталина тут же рыкнула сквозь зубы по-английски, все еще тщательно улыбаясь на публику: – А ну, глаза в землю, бестолочь! Только попробуй мне пялиться! – Тогда вы тоже не смотрите, mi Ama! – донеслось возмущенное, тоже сквозь зубы. – Чего они тут своими колбасками потрясают, безбожники! – А чего тебе не нравится? – фыркнула Ката, чисто из вредности. – По мне, миленько так! Бастиен аж позеленел. – Ай, только не начинай, Бестиа! Чего я там, по-твоему, не видела! – Ката! – кажется, англичанин буквально воздухом захлебнулся. – Ты сейчас издеваешься что ли? Несомненно!.. – Ничуть! Просто мы ведь это уже обсуждали! Вечно ты меня подозреваешь в каких-то низостях, поросенок. А я здесь причем? Дикари, они и есть дикари. Ровно, как дети малые. У них так принято, что теперь. И вообще, это их праздник, а мы – гости здесь. Пусть все будет, как им хочется. – Ну... Ну... Это… нечестно! – Бастиен недовольно набычился, потом, кажется, ценой невероятных усилий взял себя в руки. – А почему Анакаона вдруг? Что это еще значит? – Анакаона – их знаменитая правительница, Тано. Жила давно… Очень почитаемая местным народом. Вроде наших святых. Так что мне лестно. – А, ну хорошо тогда, – потом, окончательно успокоившись, заозирался с любопытством. – Интересно, в честь чего весь этот сыр-бор… Хотя теперь – Ката с удовлетворением отметила, – стал усиленно отводить глаза, бедняга, от соблазнительных бюстов, которые, что там говорить, у некоторых девиц были чудо как хороши: гладкие, упругие, налитые, со специально возбужденными сосками, напомаженными темно-карминовой пастой с толикой жгучего перца.

Полезная штучка, что там говорить! И, в целом, приятная к тому же. Случалось, Каталина и сама пользовалась такой по научению местных завлекательниц. Давно… еще в бытность своего замужества. Супруг ее пребывал от затеи в полном восторге, особенно, когда вкушал в порыве страсти сей забористый плод. Ну, впрочем, так он сам искренне уверял благоверную. У многих девиц, – надо же как занятно! – соски к тому же оказались проколоты, а блескучие украшения дополнительно притягивали бесстыжий взгляд некоторых сластолюбцев. Бедный Бастиен! В результате глаза англичанина замерли поверх голов с подчеркнутым безразличием. Научен горьким опытом, видать? Чувствует котяра: эту сметану всуе лучше не вкушать. Попа-то чай не лишняя, м? Чуток захмелевшая от туземного напитка, Ката подмигнула телохранителю, слегка шлепнув по ягодице. Тот ответил возмущенным взглядом, аж ноздри раздул, бедолага. – Только посмей у меня! Жениться заставлю! – веселясь, прошептала одними губами, не взирая на хмурые взгляды парня. – Да не смотрю я, очень надо! – в тон ей ответил Пасс. – А можно мне еще выпивки, милая… сеньора? – Откуда я знаю? Сам и спроси! – Ну вы ж здесь Анакаона. Вам точно дадут. – Ничего не знаю. И вообще. Мы на свадьбе, Тано. Пошли танцевать! – На свадьбе?! Вы серьезно сейчас? А где ж тогда жених с невестой? – Так вон же сидят! Действительно, под разукрашенным цветочными гирляндами навесом, слева от вождей, сидела парочка умученных в конец молодоженов, совсем юных на вид. В свою очередь закутанная в цветы и белую хламиду невеста, опустив заплаканные глаза, так и замерла в ступоре, слегка покачиваясь, а худысенький паренек нервозно озирался по сторонам, точно недоумевая, туда ли он попал: не пора ли уже, пока не поздно, делать ноги. На смуглой физиономии новоиспеченного жениха застыла натянутая улыбка, не хуже, чем у некоторых ихних зубастых божков. – Что-то не слишком бедолаги довольны, кажись. Не вижу особой радости на лицах! – хмыкнул Пасс. – А чего им радоваться, Бестиа? Семейная жизнь – она, поди-ка, не сахар! Сплошные заботы... – доверительно поведала очевидную истину Ката. – А чего ж они тогда женятся, дуралеи? – англичанин, казалось, был по-настоящему удивлен. – Потому что так принято, веве, зачем же еще?! Дети там и все такое… Хозяйство, например, – донья насмешливо сморщила носик. – А, впрочем, в местных кланах вовсе не молодые решают такие важные вопросы. – А кто? – Родня, кто же еще! Да как, впрочем, и везде... Но у таинов, в основном, матери сговариваются. Здесь в роду женщины главнее, я тебе уже говорила. Индейские матроны, – Ката кивнула на торжественно разодетых старух, сидящих на циновках у ног Гуано, – из покон веков наследуют все имущество семьи и власть в племени. Вернее, наследовали… пока мы, испанцы, сюда не пришли. Но и сейчас, как видишь, их слово не на последнем месте в общине. Ката, в свое время, с пытливым любопытством изучила труды многих испанских хронистов-историков и географов-миссионеров, в том числе Педро Сьеса де Леона с его «Перуанскими хрониками» и метра Рамона Пане, описавшего со скрупулёзным усердием обычаи и верования индейцев по просьбе самого Колумба; вместе с первым историком Америки Пьетро Мартире д’Ангьера и Бартоломе де Лас Касасом, что прослыли ярыми защитниками туземного народа, досадовала тому урону, что нанесла «добрым дикарям» кровавая конкиста, невольно соглашаясь с философом-гуманистом Франсиско де Витория и мысленно полемизируя с ярым конкистадором и этнографом по совместительству Гонсало де Овьедо. Сеньора Гальяно не без оснований полагала, что такие знания могут весьма пригодиться для безопасного управления в колониях. Расположить к себе аборигенов казалось ей разумной идеей. Истинная любовь и почитание несомненно лучше страха и ненависти, которые могут полыхнуть в любой момент. Что ж, судя по тому, с каким искренним пиететом относились к испанской правительнице ее подданые, в этом вопросе донья явно не прогадала. После того, как с превеликим удовольствием Каталина потанцевала вместе со своими людьми, азартно потрясая тут же выданными ей мараками, Гуано важным кивком головы указал ей на почетное место рядом. – Садись тут, mi Ama. Сейчас начнется представление. В центре мускулистой груди Гуанориконекса, невольно привлекая взор, ярко вспыхивала – когда лучи солнца отражались в ней – зеркальная пластина из гуанина. Медальон касика – так, кажется... А на голове, также сверкая золотыми глазами-плошками щерился острыми акульими зубами страшненький «демон», выполненный искусно, в виде расшитой драгоценным орнаментом налобной повязки, к тому же украшенной орлиными перьями. Каталина отметила: сам вождь восседал верхом, словно на троне, на низком массивном табурете, наверняка изображавшем очередного божка: голова идола грозно скалилась меж ног «всадника», а кряжистые резные ножки напоминали мощные лапы льва. Надо же! Сидит при полном параде, подавшись вперед, напряженный, словно готовый пуститься вскачь на своем приземистом «скакуне» – не шелохнется. Будто кол проглотил! Интересно, удобно ли ему так? Но зато весьма внушительно. Настоящий правитель! Хоть варварского и, что там говорить… почти сгинувшего народа. Но на глазах Каты вдруг возродившегося вновь, хотя бы здесь, на этом потаенном пляже, во время своего языческого «шабаша». С одной стороны Каталине, воспитанной в строгой вере в Единого Господа, с трудом давалось такое греховное попустительство, на самом деле, но она сделала над собой усилие все же. Ведь худой мир лучше доброй ссоры, не так ли? Ладно, что ж, пусть ее подданные поиграются в свои дикарские порядки. И она тоже позабавится. Потом уж как-нибудь отмолит прегрешения, исповедуется, попросит падре об епитимье. А сейчас… время искушений и первородных страстей, сеньоры. Так что смилуйся Святая Дева! – Представление? – вовсю стараясь отдышаться после плясок, Каталина изобразила хозяину празднества легкий реверанс и, соблюдая торжественность момента, церемонно присела на высокий стул с подлокотниками, видимо, доставленный из поместья специально для нее. Она почувствовала, как Бастиен тут же встал за ее спиной – по правую руку. Потому что слева восседал сам Гуано. – Это весьма любопытно, Мессир. О чем же ваше представление? – Наша древняя легенда, достопочтимая. История о первой паре. Во время праздничных арейто мы показываем ее ради почитания Прародителей и для напоминания молодым, как начинался этот мир, – вождь указал на горестно оцепеневших молодоженов рядом. – В свою очередь они должны передать это своим детям. Тогда народ таино будет жить дальше, чтобы не случилось… – Что ж, резонно, Мессир. Сам адмирал Колумб, вице-король и первый губернатор Индий, повелел отцу Фраю Рамону Пане собирать сведения о языке и верованиях здешних племен. Значит у Командора были на то причины. По крайне мере, записанные на бумаге, они не будут забыты потомками, дон Гуано, – участливо обернулась к хозяину донья. – Хотелось бы надеяться… – холодно буркнул индеец, не отрывая от горизонта отрешенного взгляда. Тем временем, танцоры, продолжая под аккомпанемент мараков протяжно скандировать свои напевы, разошлись в стороны, а в центр площадки вышла женщина, разодетая очень колоритно. Голову ее украшал гребень из острых зеленоватых перьев, красиво отливающих перламутром. А само одеяние, плотно расшитое зелеными и бурыми каменьями, напоминало кожу змеи. Или же ящерицы. Атабейра? Оставалось только догадываться. Женщина начала двигаться под звуки песнопений, явно изображая какие-то события, при этом вовлекая все новых и новых участников из внешнего круга, которые тут же охотно включались в действие. Будто исполняли уже известные им роли. ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ СЛЕДУЕТ...