Сосед-некромант

Чарли Биг-Брам гулко пробил три раза, и звук его колокола разнесся по всему городу, проник, казалось, в каждый угол, в каждую щель. Его услышали голуби на чердаках, крысы в подвалах и глухие старухи на окраинах. Будь ее новопреставившееся величество Виктория, да упокоит Господь ее душу, похоронена здесь, в Бирмингеме, и то, наверное, встала бы и последним указом запретила так громко бить в колокола. Звук волной прокатился по просторному, почти квадратному подвальному залу мортуария, уставленному в два ряда прозекторскими столами, и привычно загудел в примыкавшей к нему узкой, вечно холодной комнатке, где на многоярусных нарах ожидали окончательного упокоения уже осмотренные покойники, обмытые и голые, как в первый день творения. Звук несколько раз отразился от низкого потолка и выложенных грязно-белой плиткой стен, всколыхнул опилки, густым слоем устилавшие пол; привычно задребезжало надтреснутое окошко над широкими двустворчатыми воротами, к которым обычно подъезжали, привозя и увозя мертвецов, экипажи городского похоронного бюро. Едва слышно прогудели в ответ перильца расположенной напротив винтовой лестницы, ведущей на крохотный, три на три локтя, балкончик, а оттуда — на первый этаж, в кабинет анатома. Один из огоньков, освещающих дальнюю часть зала, быстро мигнул и угас, и в первое мгновение в наступившей после боя часов тишине Чарли явственно померещились треск и шипение угасающей свечи. Он выпрямился, тряхнул головой и с силой потер глаза тыльной стороной запястья. — И послышится же всякое, — сообщил он лежащей перед ним госпоже Констанс Стюарт. Та, впрочем, осталась к замечанию равнодушна; никакой звук и никакое прикосновение не могли потревожить ее уже более суток. Виною тому послужил, если Чарли определил верно, апоплексический удар. Впрочем, стоило произвести осмотр повторно: всегда оставался шанс, что почтенную престарелую белошвейку удушил кто-либо из учениц, воспользовавшись методом приснопамятного Уильяма Берка, не оставлявшим, как известно, значительных следов. Предположение это Чарли в глубине души считал более чем резонным: госпожу Стюарт, или «старуху Конни с Бромсгроу», не любили многие. Даже в последние годы жизни, подрастеряв в остроте зрения, она с удивительной меткостью приходовала своих учениц поперек спины клюкой, а уж ругалась так, что слышал весь околоток. Чарли имел удовольствие знать ее лично: они с завидной регулярностью пересекались в лавке булочника и у зеленщицы, и каждый раз госпожа Стюарт увещевала, что такого пропащего бесстыдника, как Чарли, вот-вот приберет к своим скверным рукам сам Дьявол. Последний, впрочем, был ужасающе нерасторопен, что приводило старуху во все большее негодование при всякой новой встрече с Чарли; зато теперь, по всей видимости, она могла самолично костерить нечистого за ужасающую безалаберность. Неудивительно, что старуха оказалась в городском хранилище покойников вместе с безвестными бродягами и беднотой: ни один горожанин не достал бы из своего кармана четыре шиллинга, чтобы ее похоронить. Ей светил лишь простой грубо сколоченный ящик в общей яме, один из дюжины, приходящейся на могилу, или же переезд в морг при Медицинской школе. И Чарли, как выпускник оной, не мог бы сказать и сам, какой из этих уделов печальнее. Он почтительно накрыл госпожу Стюарт видавшей виды простыней, пятна с которой не отстирывались, наверное, еще полвека назад, и глянул в угол зала, в котором теперь, в отсутствие светляка под потолком, сгустилась темнота. Оставшиеся огоньки чуть заметно мерцали, бросая тусклые отблески мертвенно-белого света на выложенную плиткой стену и тела на самых дальних столах, отчего казалось, что они чуть ли не шевелятся. Нет, перерыв был решительно необходим, подумал Чарли. Время ланча он беспечно пропустил — отчет для коронера показался ему более важным, — да и завтраком по обыкновению пренебрег, и теперь от голода мерещилось... всякое. Даже вон огоньки, которые Чарли зачаровывал лично, на собственной крови, чутко реагировали на его состояние и не горели ровно, а чуть заметно дрожали. Неудивительно, что один погас. Если так пойдет и дальше, за ним последуют остальные, а у Чарли не найдется сил наделать новых. Он живо вообразил себе, как просторный зал, знакомый до последнего уголка, медленно погружается во тьму и теряет привычный облик, как шуршат по усыпанному опилками полу чьи-то шаги и как мертвецы вдруг шевелятся, встают, сбрасывая простыни, и выстраиваются в широком проходе меж столами. Картинка оказалась чрезвычайно занимательной; сразу подумалось, что Чарли даже мог бы сам устроить подобное представление — у него хватило бы сил поднять разом около десятка покойников, а в темноте этого хватило бы для устрашения даже самых уравновешенных людей. Но увы: некромантам на службе короны, таким, как Чарли, строго воспрещалось поднимать мертвецов, и оттого идею со столь интересным спектаклем пришлось выбросить из головы. Ее место, впрочем, тут же заняли мысли о ждущем наверху ланче, который напоминал скорее ранний пятичасовой чай. Чарли ополоснул руки и неспешным шагом направился к винтовой лесенке, ведущей наверх, в кабинет. У нижней ступеньки он оглянулся, отряхивая опилки с ботинок, и замедлился, неловко замерев на одной ноге. Один из покойников в темном углу действительно шевелился. И довольно резво: Чарли не успел пересечь половины зала, а он уже сидел, пьяно пошатываясь. — Ты только погляди, — восхищенно и в то же время слегка раздосадованно выдохнул Чарли. Он мог поклясться на Библии в том, что не поднимал этого беднягу — равно как и в том, что еще несколько минут назад тот был абсолютно, безошибочно мертв. Чарли подманил пару других огоньков с низкого потолка и послал вперед себя к покойнику — или теперь уже беспокойнику. Тот не обратил на них ровным счетом никакого внимания; узкие щели зрачков в его запавших глазах также не реагировали на свет, как машинально отметил Чарли, подойдя ближе. Это был крепкий мужчина не особенно высокого роста, заводской рабочий, если судить по одежде. Возможно, при жизни его даже считали симпатичным, но смерть не прибавила ему красоты, равно как и время, проведенное в канале у верфи, откуда его и выловили накануне ночью. Его в компании нескольких других трупов привезли поутру; санитаров в мортуарии не хватало, а те, что были, предпочитали приходить на службу ближе к вечеру, и потому несчастного утопленника не успели еще ни раздеть, ни обмыть. Не добрался до него и Чарли: пускай он и не отличался брезгливостью, а убитое за годы учебы и работы обоняние не давало в полной мере прочувствовать витающий вокруг помойный дух, работать с чистым материалом было всяко приятнее. Да и вообще, одно только существование каналов с мутной, сомнительно пахнущей жижей, которую по недоразумению звали водой, до глубины души оскорбляло Чарли, чей клан уже много веков роднился с обитателями самых чистых озер Нагорья. Пусть он и не был чистокровным фоа и не хирел вблизи грязной воды, но все же прикасаться к тому, что некогда лежало в канале, не хотелось. Пошатавшись еще секунд десять, покойник попытался встать. Его закоченелые конечности двигались заторможено и дергано, и управлял он ими с явным трудом, оттого поначалу упал и какое-то время барахтался на полу, взбивая грязные опилки. Чарли наблюдал со стороны, фиксируя в уме детали: этот случай просто необходимо было внести в рабочий журнал, не упустив ни единой подробности. Наконец — каким-то чудом, не иначе — покойник поднялся на ноги. Его все еще шатало, словно деревце в сильный ветер. — Эй, сударь, — окликнул его Чарли. — Слышите меня? Тот не удостоил его ни ответом, ни какой-либо реакцией в принципе: не повернул головы, не моргнул, даже не стал шататься чаще или реже. Тогда Чарли с любопытством приблизился и помахал у него перед носом рукой — но и этот жест остался без внимания. — Неужто вы не хотите со мной общаться, любезный? — вздохнул Чарли, отойдя на шаг. — А я уж решил, что вы восстали, чтоб передать мне весточку от старухи Стюарт. А то кажется мне, что я был не вполне уважителен, вводя термометр... Он не успел договорить. Словно услышав какое-то магическое заклинание, покойник прекратил шататься и шагнул вперед, прямо на Чарли. — Эй, эй! — Чарли поспешно отскочил в сторону, буквально врезавшись в соседний стол — его резидент, к счастью, никак не отреагировал. — Ты куда, голубчик? Покойник все еще не слышал его слов — и, по всей видимости, ни капельки не видел: он сделал два коротких шажка по относительно прямой линии, врезался в тот же стол, что и Чарли, постоял пару мгновений, а затем повернул налево и продолжил путь. Возможно, он двигался не по случайному маршруту, возможно, у него имелась определенная цель; Чарли не имел представления. По правде сказать, это был первый ходячий мертвец, которого он встретил за свою почти тридцатилетнюю жизнь. Нет, разумеется, он слышал сказки о том, как возвращались домой, к семьям, люди, погибшие на войне или замерзшие в лесу. Любой на Нагорье знал десятки таких баек. Но чаще всего оказывалось, что их герои были не мертвы, а лишь мертвецки пьяны, и домой их влекла не любовь к семье, а припрятанное в темном углу домашнее ячменное пойло. Неужто этот покойник, пусть и мертвый бесповоротно, поднялся за тем же самым? — Вы не успели допить свою последнюю пинту, любезный? — уже не надеясь на ответ, поинтересовался Чарли, следуя за ним по пятам. — Или вас выкинули в канал за карточный долг, а теперь вам приспичило расплатиться? А может, просто ищете свой второй башмак? Левая нога покойника действительно была боса — таким его и привезли в мортуарий и, по всей вероятности, таким же выловили из канала: вряд ли кому-либо пришло бы в голову воровать башмак с трупа, поношенный и вдобавок осклизлый от воды и грязи. Ведь все знали, что удачу приносят только вещи висельников; барахло, снятое с утопленников, могло подарить новому владельцу в лучшем случае дизентерию. Из-за толстой подошвы оставшегося без пары ботинка ноги у покойника выходили разными по длине, и оттого с каждым мелким шагом он едва-едва забирал влево — это было видно тем явственнее, чем дальше он отходил. Чарли следовал за ним с неподдельным восторгом — совсем как в детстве, получив в подарок на Рождество заводного медведя ростом почти с себя, с ключом в спине. Мертвец при росте где-то в пять с половиной футов был ниже Чарли на полголовы, как когда-то медведь; даже передвигался он точно так же, медленно, неповоротливо и неуклюже. Впрочем, ни одна игрушка, даже самодвижущаяся, не вызывала у Чарли такой радости. Однако же с заводными медведями Чарли не везло никогда: того, из детства, с ключом в спине, пришлось отдать младшей сестре, а этого, босого на одну ногу и уже начавшего подгнивать, надлежало возвратить в недвижное, пригодное к захоронению состояние. Каким бы безобидным он ни был и как бы сильно ни хотелось оставить его себе на опыты. В конце концов, в первую очередь именно за этим — упокоением ходячих мертвецов, если таковые возникнут — Чарли и определили на службу в мортуарий. «Таковы законы, Галламор, — сказал ему, тогда еще совсем желторотому выпускнику Медицинской школы, несколько лет назад декан, — вы ведь лучше меня знаете Уложение от тридцать пятого года. Во избежание непредвиденных ситуаций, когда усопшие восстают и тем самым вызывают смуту, при каждом мортуарии надлежит служить штатному некроманту. Будете, так сказать, навечно упокаивать особо ретивых, хе-хе, беспокойников». Городским властям, вероятно, казалось, что подобное дело было для некромантов, даже таких самоучек, как Чарли, естественным, чем-то сродни прямохождению или морганию. Эта же мысль передалась и декану; очевидно, так рассуждал любой человек, который знал о некромантии только то, что она как-то связана с миром мертвых. Нет, в теории Чарли мог бы упокоить чересчур активного мертвеца, но только того, что сам и поднял. Что делать с самоорганизовавшимися беспокойниками, он даже не представлял. От предшественников же ему остались довольно сомнительные советы вроде «Положи ему в рот веточку пустырника и прочти молитву святому Крисантусу»; самой молитвы никто не передал — надо думать, просвещенный некромант обязан был знать ее, а Чарли стоило устыдиться собственной невежественности. Самым, на его взгляд, действенным мог оказаться совет, полученный от одного из бывших сменщиков: тот в ответ на вопрос, что делать с ожившими покойниками, показал, где под шкафом с инструментами запрятан увесистый топорик, и порекомендовал «рубить им бошки к чертям, так оно вернее всего выйдет». Правда, уже тогда Чарли решил для себя, что воспользуется топором только в самом крайнем случае: он с трудом представлял, как оправдываться перед коронером или неожиданно нагрянувшими родственниками за усекновенную голову усопшего. Уточнить у того же сменщика, нет ли менее... разрушительных способов упокоения, Чарли уже не мог: на последнюю их встречу пару лет назад тот прибыл со сломанной шеей, навсегда лишенный возможности о чем-нибудь еще поведать. Впрочем, за все годы службы ни один совет, пустой или полезный, не понадобился, и Чарли, почти полностью перешедший из некромантов в анатомы, успел забыть, что упокоение чересчур бодрых трупов входит в его обязанности. До сегодняшнего дня. Покойник описал уже внушительную дугу, удивительным образом пройдя ровно между двумя близко стоящими столами, и теперь сосредоточенно прокладывал путь вдоль стены к дальнему выходу, предназначенному для въезда телеги с гробами. Его лицо ничего не выражало и совершенно не шевелилось, и он практически не издавал звуков — только шуршал ногами по полу, — но во всей его тронутой тлением фигуре читалась такая явственная целеустремленность, что на секунду Чарли испытал острый укол жалости, что придется умертвить такое примечательное создание. Но, тут же напомнил он себе, в любой ситуации есть свои плюсы. Сейчас, к примеру, открылась замечательная возможность попрактиковаться в упокоении, не прибегая к издевательству над телом уважаемого усопшего. — Ну, любезный, — снова обратился Чарли к все такому же безответному мертвецу, — начнем с простого, пожалуй? Как мне тебя обездвижить? Первой на ум пришла простейшая водяная сеть, коей в семье Галламоров уже много поколений стреноживали лошадей и ловили убежавший скот. Плести ее было до безобразия просто, этому учили всех детей по истечении шестилетнего возраста, и Чарли мог бы это сделать даже простуженным, лежа в постели с жаром. Быть может, именно этими чарами когда-то в незапамятные времена озерная родня и утаскивала под воду скот и невест. Чарли размял замерзшие руки и сложил пальцы так, словно держал в руках большие вязальные спицы. Получалось не слишком аккуратно, у матушки всегда выходило изящнее. Она наверняка сейчас ругалась бы, что у Чарли не руки, а еловые корни, или даже честила подменышем и прочими недобрыми словами. Подменыш или нет, но даже с неповоротливыми пальцами Чарли плел сеть споро и ловко; капельки воды, собираясь из воздуха, вытягивались, свивались в нити и понемногу окружали покойника с головы до ног. Но, к великому сожалению, это не то что не останавливало его — даже не замедляло. Он неутомимо топал вперед и чуть влево, и только его одежда пропитывалась водой и темнела. — Вот ведь ты жижа болотная, а, — беззлобно выругался Чарли, стряхивая с пальцев капельки воды и вытирая ладони о расстегнутую жилетку. О фартук было бы сподручнее, но тот висел на крючке у лестницы — Чарли легкомысленно надевал его только на вскрытия, коих сегодня не предвиделось. Хотя по зрелом размышлении было даже логично, что сеть не сработала: фамильные чары озерного народца не могли взять верх над темнейшей магией. Чарли сделал два шага в сторону, вежливо пропуская неуклонно бредущего мертвеца, и прикусил губу, размышляя. В голове вертелась еще одна идея, очень даже темномагическая: попробовать удержать покойника внутри октаграммы Трисмегистуса. Чарли не был уверен, верно ли это авторство или же ее придумали более поздние мистики; также он не знал доподлинно, сработает ли она. Впрочем, это не мешало ему попробовать. Чертить октаграмму надлежало кровью. Чарли огляделся, как будто рядом был кто-то, готовый ее пожертвовать; посмотрел на ножи для вскрытия, разложенные на одном из столов. Вспомнил, сколько однокашников по медицинской школе отдало Богу душу, порезавшись о подобные ножи и заразившись трупным ядом, и решительно прокусил палец. Пол мортуария совершенно не подходил для рисования — грязь на нем, верно, помнила еще времена, когда только принимали «Анатомическое уложение». Посему Чарли, недолго думая, достал относительно чистую простыню из тех, что утром принесли из прачечной, и, раскинув ее на столе, принялся за рисование. Не успел он вывести более-менее ровный круг, размеченный восемью точками, как позади и чуть сверху, на балкончике, скрипнула дверь, ведущая в кабинет. В первое мгновение Чарли испытал испуг, смешанный с искренним восторгом, заподозрив, что покойник каким-то образом сумел подняться по ступеням. Он обернулся и выдохнул — высокая тонкая фигура, которая появилась в дверях, шурша юбками, точно не принадлежала блуждающему мертвецу. Да и аура, окутывающая ее, ясно говорила, что Чарли посетил пусть и не совсем человек, но определенно живой. — Прошу прощения, сударыня! — крикнул Чарли, изобразив рукой жест, который более-менее мог сойти за приветственный. — Вы не могли бы немного подождать? Я слегка... — Он кивнул сначала на заготовку для октаграммы, затем на бредущего между столов покойника: — Слегка занят. Сударыня склонила голову и отступила обратно в дверной проем, но дверей за собой не закрыла — на границе сознания Чарли все еще ощущал ее присутствие, даже когда повернулся обратно к октаграмме. Он старательно напитал магией каждую черточку и каждую греческую букву внутри октаграммы. Возможно, даже чересчур старательно: под конец в ушах зашумело, а очертания предметов по краям поля зрения стали расплываться. Чарли решительно встряхнулся, сдернул простыню со стола и, шагнув наперерез покойнику, расстелил ее на полу. Покойник ступил на полотно босой ногой, затем башмаком. Сделал пару шагов и оказался внутри октаграммы; Чарли рухнул на колени, замкнул контур и отскочил, посасывая занемевшую фалангу пальца. Мертвец тем временем степенно прошагал по простыне и как ни в чем не бывало переступил край октаграммы и побрел дальше — до ближайшего вставшего на пути стола. Досадливо вздохнув, Чарли мысленно пожелал автору октаграммы жаркого пламени под котлом и чертей с вилами поострее. И махнул рукой: раз задержать мертвеца не удалось даже контуром, напитанным адской прорвой магии, то упокоить его мог разве что проверенный предшественником топор. Он должен был лежать под одним из шкафов, где хранились инструменты, реактивы и лабораторная посуда; чтобы пошарить под ними всеми и добыть искомое, потребовалась пара десятков секунд. Топор оказался неожиданно увесистым, с широким лезвием — как раз для отрубания голов. Возможно, для этого его и создавали. Чарли в последний раз, как он надеялся, подошел к покойнику: — Простите, любезный, но наше знакомство я вынужден прервать, — после чего поставил ему банальную подножку. Мертвец плашмя рухнул на пол и вяло забарахтался. Чарли еще раз взвесил топор в руке и примерился. — Ну, друг мой, представим, что вы Томас Мор и только что сказали мне напутственную речь, — произнес он и, переступив через воображаемую бороду воображаемого Мора, опустился на одно колено. — Прощайте. Я буду скорбеть по вам. Он замахнулся и, вложив в движение все силы, опустил топор. Палачом Чарли мог бы стать недурственным — с первого же удара голова покойника отделилась от тела, которое, в свою очередь, почти мгновенно перестало шевелиться. На всякий случай Чарли отпихнул голову обухом топора подальше от шеи и поднялся на ноги. Незнакомка в двери не шевелилась и не произносила ни слова, и Чарли вспомнил о ее присутствии лишь после того, как положил топор и отряхнул опилки с коленей; ему даже стало совестно — шутка ли, заставил барышню смотреть на ходячего мертвеца, а потом отсек ему голову у нее же на глазах. — Я прошу прощения, любезная сударыня, что вам пришлось лицезреть это безобразие, — откашлявшись, произнес он и направился к лестнице. — Не извиняйтесь, прошу вас, — мягким и глуховатым, но совершенно определенно мужским голосом ответила «сударыня». — Это не самое большое безобразие, что я видел за свою жизнь. Чарли сбился с более-менее ровного шага и замер, подняв глаза к дверям. Теперь, глядя прямо, а не искоса, он сумел заметить и непривычно смуглую, не свойственную уроженцам Британии кожу, и темные глаза, и высокий тюрбан, украшенный простой на вид бирюзовой брошью надо лбом. Ему тотчас пришли на ум древние египтяне в белых платьях до пят, индийские мужчины в длинных расшитых рубашках и задрапированные в многослойные одеяния пустынники-бедуины. Вспомнился и собственный малый килт, бережно хранимый в шкафу. Чарли мысленно отвесил себе затрещину за невнимательность; в этикете чужих стран он был чудовищно несведущ, и обращение в женском роде могло оскорбить незнакомца гораздо сильнее, чем вид ожившего мертвеца. — Я... — Он запнулся у нижней ступеньки лестницы, вдруг осознав, что так и не выпустил топора из рук. Поспешно отложив его на ближайший свободный стол, Чарли взбежал наверх и оказался с незнакомцем лицом к лицу. — Я прошу принять мои извинения за обращение как... Но тот лишь покачал головой, отступая на шаг от дверей. — Не нужно, в самом деле, — сказал он. — Возможно, это мне стоит извиниться. Вас, должно быть, смутила моя одежда? Фута действительно напоминает дамские юбки... — Никоим образом! — Чарли захлопнул за собой дверь в мортуарий, жестом указал на стоящий в углу меж дверьми стул для посетителей и на всякий случай уточнил: — Я шотландец. Он привычно зажмурился на пару секунд: после большого и полутемного, несмотря на зачарованные огоньки, подвального зала кабинет казался крохотным и чересчур светлым. Впрочем, находиться здесь он мог и так, с закрытыми глазами: за пять с лишним лет работы здесь изучил эту комнатушку вдоль и поперек. Хотя и изучать тут было почти нечего: широкий стол напротив входной двери, окно по левую руку от него, книжный шкаф, полный бумаг, за спиной, да два стула наискосок от стола — более никакого убранства в кабинете не было. — Чарльз Галламор, к вашим услугам, — представился Чарли, наконец проморгавшись, и отошел к рабочему столу. — С кем имею честь?.. Руки, простите, не предлагаю, сами понимаете. Незнакомец опустился на стул, ловким движением подобрав полы юбок и продемонстрировав самые что ни на есть мужского фасона крепкие кожаные башмаки, и поднял взгляд на Чарли. — Понимаю, — ответил он. — Мое имя Равид... Равид Саари. И я прошу меня простить, что я вторгся к вам без разрешения. На входе мне сообщили, что вас можно найти в кабинете или дальше. Он говорил с едва заметным занятным акцентом, смягчая согласные буквы. Чарли никогда не слышал подобного выговора, но нашел его приятным. — Помилуйте, — Чарли уселся за стол и сложил перед собой руки, — мне, наоборот, радостно, что вы меня посетили. Люди нечасто приходят сюда по доброй воле. Наверное, боятся моих подопечных. — И мысленно добавил с досадой: «Или меня». — Потому не нужно извиняться, любезный мой господин Саари. Расскажите лучше, какое дело вас привело. — Просто Равид, прошу вас, — поправил тот. — Мне отрекомендовали вас как сильного чернокнижника, сведущего в магии... — Он запнулся. — Разного рода. — Кто бы это ни был, он мне весьма польстил, — покачал головой Чарли. — Я некромант, конечно, но не имею ни должного образования, ни практики. Иными словами, я скромный анатом, который не способен даже умертвить ходячего покойника иначе как топором. Насчет практики он безбожно слукавил, но об опытах, пусть даже мелких и безобидных, что он проводил в свободное время, не полагалось знать кому попало. Власти, как огня боящиеся черной магии, даже прирученной и поставленной на службу, вряд ли одобрили бы подобное. — Признаться, мне нет дела до оживших трупов, — ответил Равид, едва заметно поведя плечом. — Мой интерес в ином. Я наслышан, что вам под силу такие области темных искусств, как… — Он замолчал, закусив нижнюю губу, и секунду спустя резко отвел глаза: — Что вам под силу лишить другого человека магии. Чарли невольно привстал на своем стуле, вглядываясь в Равида. Сейчас, в мягком сером свете из окна, стало ясно видно, что в его лице действительно было что-то девическое: выразительные глаза в обрамлении густых ресниц, прямой нос, четко очерченный кукольный рот. На гладких щеках и маленьком округлом подбородке не было ни намека на щетину, ни даже тени оной. Сходства с барышней добавляли и высокий тюрбан, схваченный брошью и почти полностью закрывающий лоб, и черные перчатки с обрезанными пальцами, как у белошвеек, и, ясное дело, длинные темно-серые юбки с диковинным названием. Разве что грубый черный свитер больше напоминал одежду заводских рабочих. Немудрено было сослепу принять Равида за барышню, пускай в его манере держаться и не имелось ни капли жеманства или кокетства. Он казался довольно молодым, очень уставшим и притом совершенно безобидным — невозможно было вообразить, что он желал лишить другого человека магии. Должно быть, Чарли молчал и рассматривал Равида слишком долго — тот взглянул в ответ, строго и напряженно. Но отчего-то в его глазах в самом деле не было ни капли страха — а ведь обычно все пугались то ли кривой недоброй ухмылки, которую Чарли никак не мог переделать в вежливую улыбку, как ни тренировался, то ли слишком светлых для человека глаз. Чарли смотрел на Равида и не знал, что ему ответить; лишение магии было делом темнейшим, за которое опасались браться и здравомыслящие маги, и... и такие как он. Или это была проверка от городских властей, не склонен ли Чарли ко злу, благонадежен ли? — Признаться, я впервые слышу о таких своих способностях, — наконец выдавил он. — Позвольте спросить, кто вам о них поведал? Вероятно, сомнения отразились у Чарли на лице, потому как Равид выпрямился, напряг плечи и нахмурился сильнее прежнего. — Мне рассказал о вас господин Йен Рихтер, — сказал он. — Он очень лестно отзывался о вас. А это с его стороны редкость, вам, наверное, это известно. С Йеном Чарли учился на одном курсе Медицинской школы, а после ее окончания водил достаточно теплую дружбу. Добиться от него похвалы действительно было сложно, это Чарли знал; теперь же он добавил к своему знанию еще и то, что иная похвала хуже любой клеветы. Если, конечно, этот странный юноша не пользовался именем Йена как прикрытием. — Ладно, — стараясь сохранять спокойный голос, продолжил Чарли. — И кого же вы хотите лишить магии? Заклятого врага, должно быть? Или несносного родственника? Равид едва заметно вздрогнул, будто от укола, уголки его губ дернулись, и он потер ладонью левое предплечье, собрав складками рукав не по размеру большого свитера. Он помолчал, опустив голову, и наконец ответил, коротко и сухо: — Себя. «Да вы, должно быть, спятили, лишились разума, абсолютно и окончательно!» — хотел в ту же секунду ответить Чарли; ему показалось, что у стула, на котором он сидел, подломились разом четыре ножки, его повело вбок, и он ухватился за край стола. Нет, Чарли и себя порой полагал сумасшедшим, но даже он не доходил до такого безрассудства. Да и к самому себе он за этим не пришел бы. И за чем-то другим тоже. Нет, этот человек, Равид Саари, совершенно точно сбрендил. — Вы... — выдохнул Чарли, изо всех сил стараясь сохранять бесстрастное лицо. — Шутите, должно быть? Вы сами это придумали? Вас шантажируют или принуждают? — Он вскочил из-за стола и, обогнув его, в один широкий шаг подскочил к Равиду. Тот поднялся со своего места и вопросительно поднял взгляд. — Поверить не могу, чтобы кто-нибудь добровольно и в здравом уме принял такое решение, — нехотя пояснил Чарли. Или это все же была какая-то проверка, жестокая и совершенно безумная?.. — Я инкуб, уважаемый Чарльз, — тихо отчеканил Равид, не отводя от него пронзительного взгляда, — и мои чары определенно мешают мне жить. А глаза у него не черные, а просто очень темные, цвета переспелой брусники, отчего-то отметил Чарли. Мгновение спустя Равид упал обратно на стул, ссутулился и опустил голову, будто ответ лишил его сил. Чарли осторожно отступил назад, прислонился задом к столу и вопросительно наклонил голову. — Инкуб? — Вы, вероятно, наслышаны о таких как я, — не поднимая головы, ответил Равид. Он говорил тише, чем раньше, а его акцент стал сильнее, и Чарли испытал прилив стыда за собственную навязчивость. Он знал за собой склонность неосознанно приправлять слова магией, особенно в волнении; оттого его сторонились даже знакомые, а Равид видел его впервые и даже безрассудностью не заслужил такого обращения. Тем временем Равид, не дожидаясь ответа, продолжил: — Последние три столетия я жил уединенно и постоянно путешествовал с места на место. К людям выходил только по необходимости. Но сейчас я вынужденно осел здесь, в Бирмингеме. Приходится много общаться. Понимаете, затруднительно вести дела, когда при взгляде на вас люди испытывают... — он помолчал, сжимая и разжимая кулаки. — Испытывают неподобающие эмоции. — Занятно, — вырвалось у Чарли, и Равид резко поднял голову, уставившись на него нечитаемым взглядом. — Что именно? — То, что я смотрю на вас уже достаточно долго и совершенно ничего такого не испытываю, — объяснил Чарли. Это была чистая правда, но на всякий случай он еще раз проанализировал самое себя на предмет нетипичных ощущений. Действительно ничего — только бурчал от голода желудок и ныл прокушенный палец. Равид невесело улыбнулся самыми кончиками губ и тронул закрепленную у самого ворота свитера брошку из тусклого желтого металла. — Отворотный амулет, — пояснил он. — Простой и совсем слабый. Такие очень быстро теряют силу. Иногда это случается в самый неподходящий момент… становится неловко. Я покупаю их горстями в магических лавках, но это помогает совсем ненадолго. Чарли, сощурив глаза, всмотрелся в замысловатое переплетение металлических нитей амулета. Чары на нем действительно были слабыми, почти истаявшими, хотя работали все еще исправно, скрывая не только чары Равида, но и отчасти его ауру — по ней не удавалось прочесть практически ничего. Если бы Чарли попросили в этот миг описать свои эмоции, у него не вышло бы ничего складного; он разом испытывал сочувствие к бедному обезумевшему инкубу, любопытство — ведь была какая-то соломинка, сломавшая спину верблюду, был случай, после которого Равид совершенно отчаялся, — а также смутный научный интерес и страстное желание уединиться наконец с куском рыбы и жареным картофелем, ожидавшими в одном из ящиков стола в промасленном бумажном пакете. — Поймите, Чарльз, что я не просил бы, будь у меня другие варианты, — продолжил меж тем Равид. — Я готов заплатить вам, сколько пожелаете. Золотом или драгоценными камнями. Исполню, что скажете. Помогите мне, пожалуйста. В его руках будто сам собой появился внушительного размера кожаный кошель; Равид отомкнул замочек, и содержимое золотисто блеснуло. — Уберите, уберите немедленно! — снова вскинулся Чарли. — Вы определенно ополоумели… Ходить с таким грузом по нашему околотку! Хотите расстаться с ним и с жизнью заодно? Нет, так вы, конечно, решите свою проблему... Равид нахмурился, закрывая кошель, и снова опустил голову. — Поймите, отчаянный вы мой, лишиться магии — это страшно, — уже спокойнее сказал Чарли. — Ведь вы, инкубы, с помощью чар, эм-м, добываете себе пропитание, так? — Нет, это суккубы, — на лице Равида вновь появилось странное выражение, которое Чарли был не в силах прочесть, — а я могу находить иные способы. Чарли нахмурился. — Вы лишитесь части себя! — воскликнул он. — Не сможете творить даже простейшие чары, огонек в ладони не затеплите! Равид снял перчатку, вытянул руку ладонью вверх и сосредоточенно наморщил нос. Пару мгновений спустя над ладонью появился полупрозрачный завиток дыма, который вскорости растаял. — Видите, — совершенно печально улыбнулся Равид, — я и сейчас не в силах. Так вы поможете мне? — Вы заставляете меня брать грех на душу, — проворчал Чарли. — И разве вы не боитесь, что у меня не получится? — Вы только что чертили восьмиугольную Соломонову печать, — сказал Равид и поднялся со стула. — По памяти, без подсказки. Мало кто может такое. — Вы сами видели, что она не сработала, — напомнил Чарли. К бурной смеси эмоций в его груди добавилась еще и досада. Он отвернулся к столу и достал из-под стопок бумаг книгу, одолженную у сменщика, доктора Уильямса. Книга была ветхой и потрепанной, кое-где в ней расплылись чернила, а на одной странице отпечатался четкий след башмака, но сведения, изложенные там, для чернокнижника не имели цены. — Я был уверен, что начертил ее как следует, но, видимо, ошибся в себе. Неожиданно Равид шагнул к Чарли и заглянул в книгу через его плечо. — Эта печать и не должна была сработать, — совсем тихо и как-то опасливо шепнул он. — Кто-то изобразил в ней греческие буквы. На их месте должны быть иудейские. Чарли резко развернулся, не выпуская книгу из рук, и Равида буквально отбросило к дверям. — Так что же, Чарльз... господин Галламор? — продолжил он уже оттуда. — Можно ли просить вашей помощи? Чарли положил книгу обратно на стол и потер лоб тыльной стороной кисти. От ладони явственно попахивало мертвечиной — стоило, однако, тщательнее вымыть руки, прежде чем подниматься из мортуария наверх. — Я не могу вам сказать сейчас, — ответил он. — Обещаю подумать, но скажу сразу, что вряд ли мой ответ будет положительным. Но где можно будет вас найти в случае чего? — Я держу ювелирную мастерскую на Бломстранд, — ответил Равид, и в голосе его явственно послышалась почти отчаянная надежда. — Я вас найду, — пообещал Чарли без единой капли уверенности в голосе. — Я буду ждать, — и Равид вылетел за дверь, только мелькнули в воздухе юбки. Едва его шаги стихли, Чарли озадаченно выдохнул и опустился прямо на пол, не жалея брюк. Просьба Равида была очевидно и однозначно безумной. Но, похоже, безумен был и сам Чарли — потому что ему идея показалась еще и интересной. Если, конечно, Равида не подослали, чтобы уличить Чарли в использовании опасной магии. Чарли вздохнул и отправился в уборную отмывать руки. Узнать о Равиде он мог и позже, заглянув в гости к Йену, а вот ланч больше ждать не мог.

***

После престранного разговора весь остаток дня и следующее утро Чарли снедали попеременно нездоровое любопытство и здоровая паранойя. Оттого он был менее обычного собран и внимателен; на текущих отчетах прибавилось клякс, а чересчур резвый утопленник так и не воссоединился со своей головой, хотя Чарли и намеревался пришить ее до приезда экипажа из городского погребального бюро. Чарли ясно понимал одно: Равида к нему кто-то прислал. В лучшем случае это действительно был Йен — один из немногих людей, с кем Чарли водил действительно близкую дружбу и кто знал о его занятиях черной магией, о которых не стоило распространяться. В худшем о них все же проведали городские власти, и теперь Чарли самым бесстыдным образом ловили на живца. И делали это очень искусно, поманив исключительно интересной задачей. Прояснить ситуацию мог, пожалуй, лишь сам Йен Рихтер, и потому с утра, перед отбытием на службу, Чарли послал ему записку с просьбой о встрече. И какой-то час спустя получил в ответ приглашение на ужин. В медицинской школе сокурсники Чарли по большей части тяготились общением с ним, и лишь с немногими удалось завести приятельство. Йен относился к этим немногим; более того, Чарли даже с готовностью мог бы назвать его своим другом. Пожалуй, их свели вместе одиночество и обособленность: с упырем-полукровкой водили знакомство столь же неохотно, сколь и с некромантом. Что до медицины, то она привлекала Йена столь же сильно, как может влечь черепаху непостижимое искусство полета. В медицину он пошел исключительно по настоянию маменьки, коей очень хотелось иметь в семье персонального домашнего врача. Однако Йен не проработал по специальности ни дня: едва успев надеть мантию выпускника, он тут же сменил ее на строгий сюртук хозяина похоронного бюро, которое унаследовал от безвременно почившего отца. Чарли по сей день был уверен, что Йен ни разу об этом не пожалел. Бюро с непритязательным названием «Рихтер и Рихтер» уже много лет располагалось на первом этаже внушительного фамильного особняка в старой части города — не то из нежелания владельцев тратить время на поездки к месту службы, не то из обычной прижимистости. Но благодаря этому Йена практически всегда можно было застать дома. Или, если посмотреть с другой стороны, он проводил на работе дни и ночи. Это было приземистое, будто сплюснутое сверху здание, сложенное из кирпича, который со временем почернел от угольной пыли и приобрел сомнительный бурый оттенок. Чарли не был сведущ в архитектуре и не мог бы сказать, к какому стилю оно относилось, но, если бы его спросили, с уверенностью ответил бы «квассицизм», поскольку более всего этот особняк всегда напоминал ему большую массивную жабу, аккуратно втиснутую между другими, не менее уродливыми строениями. Мансардные окошки заменяли «жабе» глаза, а лапами служили обрамлявшие парадный вход колонны. Перед ними ютились узкие клумбы с вечно поникшими и почерневшими сухими цветами; за все те годы, что Чарли прожил в Бирмингеме, эти цветы нисколько не изменились. Вероятно, они служили не столько украшением, сколько напоминанием всякому поднимающемуся на крыльцо, что жизнь преходяща и только похоронные агентства вечны и незыблемы. Дверь перед Чарли открыл Нейт. — Доброго вечера, мистер Чарльз! — он разулыбался, демонстрируя два ряда острых акульих зубов, и приподнял с головы шляпу, с которой не расставался уже, наверное, лет пять — с тех пор, как сносил предыдущую. — И тебе доброго вечера, друг мой, — Чарли невольно улыбнулся в ответ — слишком уж заразительным было выражение неподдельной радости на лице Нейта. Он, как и любое живое существо, наверняка ощущал темномагическую ауру Чарли, но при этом совершенно не испытывал страха. Возможно, оттого, что и сам Нейт пугал многих — но тем не менее, подобное редкое отношение Чарли ценил. Нейт появился в семье Рихтеров полтора десятка лет назад, еще совсем мальчишкой. Прежде он принадлежал к породе бездомных сирот-полукровок, которые в изобилии населяли любой портовый город. В Британию он прибыл, как рассказывали, в трюме одного из торговых кораблей откуда-то издалека; он не помнил ни своего настоящего имени, ни родителей, ни страны, где жил раньше. Английский язык он не понимал, матросу, достававшему его из трюма, едва не откусил полруки, а на любой окрик шипел и щелкал зубами. Чтобы его утихомирить, потребовалось даже платить портовому магу. Обездвиженного и запакованного в мешок мальчишку капитан корабля подарил своему близкому другу, Джозайе Рихтеру, с наказом «Что хочешь с ним делай, можешь даже съесть». Но Рихтер, вопреки расхожему мнению, не ел живых людей, предпочитая им трупы, а умерщвлять разумное существо, даже дикое и брыкающееся, у него не поднялась рука. Вместо этого он отдал «подарочек» супруге, которой понадобилось несколько недель и полторы сотни жареных голубей, чтобы сделать его совершенно ручным и домашним. С тех пор Нейтан, как окрестила его сердобольная миссис Рихтер, вырос в высокого стройного юношу; человеческие и русалочьи черты, унаследованные от неизвестных родителей, сочетались в нем несколько пугающе и в то же время по-своему привлекательно. Характер он имел золотой, старался дружить со всеми, кто не шарахался в испуге от его полностью черных глаз с третьим веком и акульих зубов и кто был хоть немного к нему добр. В похоронном бюро он числился помощником Йена, а в свободное от службы время брал на себя обязанности любимого сына миссис Рихтер, от которых Йен вовсю уклонялся. — Йен у себя, — радостно сообщил он, отходя от двери и пропуская Чарли вперед, в холл. — Идите прямо к нему, он вас ждет сильнее, чем ужина. Чарли прошел по темному, пафосно-мрачному холлу и потянул носом. Запахи он ощущал с трудом, но легко различил тонкий дух мертвечины, какой стоял в этом доме всякий раз после похорон. Йен питал особенно сильную слабость к свежей печени покойников, и не оставалось сомнений, что именно готовили сейчас на кухне. Оставалось надеяться, что для остальных обитателей дома там имелась и более традиционная пища. — И да, — добавил вслед ему Нейт, — на Джонни не смотрите! Он странненький. Такое имя в этих стенах Чарли слышал впервые. Возможно, подумал он, слова Нейта означали скорее «ужас какой странный», или «омерзительный», или «сумасбродный» — другого сложно было бы назвать «странненьким» в компании упыря, некроманта и хищной рыбины. Поименованный Джонни юноша сидел за секретарским столом перед кабинетом Йена и ни на первый взгляд, ни по ощущениям не казался «странненьким». Это был самый обыкновенный человек, довольно молодой, коротко остриженный и круглолицый, с живыми ясными глазами за стеклами маленьких овальных очков. — Добрый вечер, — коротко кивнул ему Чарли, старательно улыбаясь. Джонни вздрогнул, едва не выронив книгу, и распахнул глаза — так, впрочем, реагировали все, кто впервые видел Чарли. Но каких-то пару мгновений спустя к Джонни магическим образом вернулось самообладание, и он, взглянув на Чарли поверх очков, кивнул в ответ. — Мне назначено у господина Рихтера, — на всякий случай уточнил Чарли. Джонни снова кивнул и, все так же не произнося ни звука, с непроницаемым лицом указал на дверь в кабинет. Он живо напомнил Чарли зачарованную статую при входе в чью-нибудь гробницу. — Видите? Так и молчит целыми днями, — послышался откуда-то из глубины дома голос Нейта. Чарли захотелось поинтересоваться, немота ли тому причиной, личный гейс или простое нежелание общаться. Но что-то подсказывало, что не пристало задавать множество вопросов незнакомцам, пускай Чарли и делал так иногда. Так что он просто поблагодарил и, постучав, вошел в кабинет. — Для существа, до костей пропитанного духом смерти, ты выглядишь безобразно живым, — любезно процедил Йен из своего кресла за внушительным полированным столом. Он едва повернул голову в сторону Чарли и шевельнул кистью, отчего газета в его руках приветственно заколыхалась. — Годы идут, а ты как был «унылым Рихтером», так им и остаешься, — усмехнулся Чарли и без приглашения устроился — утонул, вернее сказать — в кресле для посетителей. — Йен, друг мой, сколько лет, сколько зим! — Месяц с небольшим, Чарли. — Йен наконец отложил газету и улыбнулся, искренне, но исключительно кисло. — Почему-то ты очень редко заходишь. Йен унаследовал от родителей исключительно привлекательные и благородные черты: высокий лоб и острые скулы, выразительные темные глаза, прямой нос и тонкий рот. Однако вместе все они образовывали бесконечно печальное, с печатью вечного разочарования жизнью лицо, за которое Йен и получил свое прозвище. Впрочем, его случай был вполне типичным для наследников благородных семей, и если бы принадлежность к аристократии определялась только по выражению лица, Йен давно уже заседал бы в Палате Лордов. — После прошлого ужина, что устроила твоя прекрасная матушка, я боялся, что окончу вечер на собственном прозекторском столе, — признался Чарли. — Она точно хотела нас накормить, а не начинить, как индеек? — Что поделать, если тебя она тоже любит, — пожал плечами Йен. — Ты должен быть благодарен, что она не пытается тебя женить. Но можешь быть спокоен, она сейчас на курорте, берет ванны из минеральных вод и командует медицинскими сестрами. Чарли постарался не подать виду, какое облегчение испытал при этих словах. — А что за новый секретарь? — спросил он вместо этого. — Помнится, мисс Адамс была мила и исполнительна. — А потом сбежала, когда матушка решила выдать ее замуж за Нейта, — сочувственно скривился Йен. — Пришлось искать нового по объявлению. Не могу сказать, что я недоволен Джонатаном, он молчалив, послушен... — И наверняка докладывает городским властям о каждом твоем шаге, — закончил за него Чарли. — Ну разумеется, — фыркнул Йен. — Иначе бы он сюда и не нанялся. — И тебя это не беспокоит? Ты не обижаешься на него? Не затаиваешь злобы? — Что ты, ничуть. Я плачу ему больше, чем эти чертовы бюрократы, и он докладывает только о том, о чем велю я. И еще, — Йен поджал губы, — если он напишет в отчете что-то нежелательное, его потроха окажутся на моем столе раньше, чем его писанина — на столе у начальника. И Джонатан прекрасно об этом знает. — Я всегда знал, что ты очень добр и внимателен, — рассмеялся Чарли. — И это говорит тот, кто подбросил мне в карман кисть мертвеца, — театрально поднявшись из-за стола, напомнил Йен. — Как будто она тебе не понравилась. Ты, помнится, обглодал ее до костей и только потом отдал обратно. Было очень неудобно ее возвращать. — Я был голоден, — невозмутимо пояснил Йен. — Но довольно воспоминаний. Полагаю, ты все еще не пьешь, а я по-прежнему не предлагаю. Что за беда тебя привела? Чарли поерзал, пытаясь удобнее устроиться в кресле, глубоком, продавленном задами десятков безутешных горожан. Погладил тяжелый полированный подлокотник — как и вся мебель в кабинете, кресло было старым, сработанным на века и исполненным мрачной помпезности. — Загадка, — начал он. — Вчера ко мне в мортуарий заглянул некто. Сказал, что узнал обо мне от тебя. Высок, худощав, выглядит так, будто прибыл с Востока. Носит юбки и тюрбан и отзывается на имя... — Равид, — закончил за него Йен, задергивая тяжелые портьеры. Мгновением спустя на кабинет опустился невидимый магический полог, от которого по коже побежали мурашки. — Извини. Сам я разберусь с лишними ушами, но рисковать твоими тайнами не собираюсь. Да, это я послал Равида к тебе. Какое счастье, что он наконец решился. Чарли заинтересованно приподнялся, невзирая на попытки кресла затянуть его обратно. На язык, как всегда, просилось множество вопросов, каждый из которых казался самым важным. Не подкупили ли власти еще и Йена? Правда ли Йен считает Чарли настолько беспринципным человеком, способным на темнейшую магию? Как Йен вообще отыскал на островах настоящего инкуба с Востока? — А твой ручной шпион ничего не заподозрит? — вырвалось у него. — Ему же кажется, что мы разом замолчали. Йен вальяжно опустился обратно в кресло и беспардонно закинул ноги в костюмных брюках из тонкой шерсти на стол. — Не переживай. Снаружи кажется, будто мы пьем и говорим о женщинах, — объяснил он. По мнению Чарли, это было даже подозрительнее молчания: заподозрить «унылого Рихтера» в любви к женщинам мог только человек, который знал о нем только по объявлению в утренней газете. Если Йен и котировался на брачном рынке, то только в глазах миссис Рихтер, безуспешно пытающейся сосватать сыну благородную… приличную… уже хоть какую-нибудь девицу. То, что ни одна девица, даже самая холодная и равнодушная, не потерпит любви супруга к потрохам мертвецов, ее не останавливало. Йену же прекрасно жилось и без супруги, в компании Нейта и родительницы; одно время он и Чарли предлагал переехать к нему в особняк, но тот, подумав, решил, что предпочитает быть другом, а не приживалкой. Но, так или иначе, Чарли был человеком ближнего круга и знал Йена лучше, чем недавно заведшийся секретарь — тому, возможно, обманка с разговором про женщин показалась бы убедительной. — Итак. Инкуб. Настоящий, — уточнил он. — Самый настоящий, — покивал Йен. — Хотя в остальном — вполне сносная личность. Талантливый, скромный. Матушка души в нем не чает, хотя и злится, что он почти не ест. — И откуда же он такой взялся? — спросил Чарли, старательно пряча удивление. На его памяти столько комплиментов – четыре подряд – одной персоне от Йена не доставалось никогда. — Презабавная история, — Йен снова улыбнулся так отчаянно, словно перед его носом пронесли плошку уксусной эссенции. — Пару месяцев назад ко мне в бюро пришел некий безымянный, но хорошо известный в определенных кругах господин. Он сообщил, что неизлечимо болен и скоро отправится на встречу с Всевышним, и заказал баснословно пышные похороны. Мол, его родня настолько прижимиста, что не станет тратить деньги, а он хочет отойти в мир иной с почестями. Оплатил «безопасный» гроб, попросил пригласить епископа на отпевание... Вот только пожадничал заплатить лишний шиллинг могильщику, чтобы зарыл на двенадцать футов, а не на шесть. Чарли сжал губы, старательно сдерживая рвущийся наружу неприлично громкий смешок. Не нужно было дослушивать историю до конца, чтобы понять: уже следующей ночью «покойный», выбравшись из безопасного гроба с шестифутовой глубины, отбыл куда-нибудь в Ливерпуль, где, должно быть, уже ждало место на пассажирском корабле. — Кроме того, — невозмутимо продолжил Йен, покачивая носком туфли, — господин пожелал, чтобы его по старой традиции его предков — а он сказался египтянином — похоронили в золоте. Но украшения из магазинов или из Ювелирного квартала его не удовлетворяли, и потому он попросил найти мелкого лавочника, который бы согласился быстро и анонимно выполнить заказ. Я послал Нейта разыскать все мелкие ювелирные лавки, и, знаешь, только наш общий знакомый согласился изготовить украшения и не ставить на них своего клейма. — Ему так нужны были деньги? — уточнил Чарли. — О, я пребываю во мнении, что деньги его не особенно интересуют, — отмахнулся Йен. — Он питается добрым отношением и положительными эмоциями. А Нейта ты знаешь — он добр ко всем, кто его не бьет и не костерит. Так что Нейт, можно сказать, заплатил ему авансом, еще не дав задания. Вот и... — не договорив, он развел руками. — Вот и — что? — с подозрением уточнил Чарли. — Вот и познакомились, — меланхолично закончил Йен. — Позже я купил у него вечерний гарнитур для матушки, а затем она стала заказывать у него украшения сама. Ты ведь знаешь, она не любит носить то, что и все. Так что время от времени Равид гостит у нас. Он помолчал, пожевывая нижнюю губу, словно хотел сказать что-то еще, но сомневался. — И вы так близки, что ты наслышан о его проблеме с чарами? — спросил Чарли, чтоб поддержать разговор. — О, нет, что ты, — вновь отмахнулся Йен. — Когда там уже будет готова печень, я умираю от голода... Нет, Равид не рассказывал мне. Я, что называется, стал свидетелем. — Вот как? — Чарли опешил. — Однажды я позвал Равида к себе, чтобы заказать запонки в подарок одному графу, с которым водит приятельство матушка. И, знаешь, в тот день я подумал, что схожу с ума или сплю наяву: Равид всегда был тощим застенчивым юношей в тюрбане, а стал вдруг самым прекрасным существом, что когда-либо ступало по Островам. Помнишь мисс Грин, небесного ангела, портниху с Мотт-стрит? Забудь. Окажись она в той же комнате, что и Равид, я бы счел ее последней замарашкой. Как ты понимаешь, в голове моей помутилось, и я ополоумел от обожания. Правда, Равид тогда ушел раньше обычного, и я словно бы очнулся от наваждения. А в следующую встречу, он вновь не представлял собой ничего исключительно манящего. Он замолк, подошел к дверям и, сняв на мгновение чары, крикнул: — Нейт, живо на кухню! Узнай, когда подадут ужин, у меня гость, в конце концов! Когда кабинет вновь окутал магический полог, Йен продолжил: — Какое-то время спустя история повторилась: я снова исполнился обожания неслыханной силы. В тот раз я был настойчивее и даже уговорил Равида остаться на ужин. Ох, друг мой, какое счастье, что ты этого не видел. Я вел себя как голубь, которому весна отшибла остатки умишка. Полвечера нес полную чушь, какие-то бессвязные комплименты… Равид, разумеется, быстро отговорился и хотел уйти, я стал догонять, в общем… — Он вздохнул и потер лоб ладонью. — В общем, я повел себя как последняя свинья. Уже потом узнал, что это все чары, но от этого не менее стыдно. — А на Нейта они, значит, не влияли? — с сомнением переспросил Чарли. — Нейт более всего на свете боится, что его снова зачаруют, как в детстве, и оттого обвешивается амулетами от сглаза, приворота, отравления и прочих напастей. Ты разве не слышал, как он гремит этим добром при ходьбе? — фыркнул Йен. — Да даже Купидон самолично не сможет пробить его оборону. Чарли помолчал, укладывая в голове услышанное. Теперь слова Равида обретали смысл, хотя все же меры, которые тот хотел предпринять, казались чудовищными и чрезмерными. Все равно что отпилить себе ногу, которую вечно натираешь обувью. — Спасибо, что балуешь байками, мой любезный друг, — сказал наконец Чарли. — Я не пойму одного. Положим, Равид от твоих ухаживаний так ополоумел, что решил добровольно оторвать и выбросить кусок самого себя. Но разве ты думаешь, что я на это способен? Да, даже семья считает меня сатанинским порождением, но почему и ты отказываешь мне в моральных принципах? В дверь громко забарабанили. — Прошу к ужину! — крикнул Нейт, и Йен в очередной раз поднялся на ноги. — Вот потому я и послал его к тебе, — сказал он, пристально глядя прямо в глаза Чарли, — что знаю об этих твоих принципах. И знаю, что ты ни за что не допустишь этого чудовищного шага, а придумаешь, как помочь бедняге. А теперь идем уже ужинать. И не смотри на меня такими глазами, специально для тебя запекли утку.

***

Равид По комнате ощутимо тянуло холодком. Он струился из-под неплотно закрытой двери в лавку, сочился с черной лестницы и расползался по полу, незримо, но неуклонно. А может, Равиду только чудилось — в последнее время он не всегда мог доверять собственным чувствам. Он сидел в дальнем углу задней комнаты, в темноте, прямо на полу, подобрав под себя ноги и закрыв глаза. За прошедшие несколько дней — пять? Шесть? Десять? — это стало входить в привычку. Он и сам не замечал, как часто запирал лавку в середине дня, гасил свет и уходил сюда, где сидел, пока от тишины в ушах не начинало звенеть, пока не немели пальцы и пока темнота не начинала давить сильнее, чем ожидание грядущего. Равид все больше опасался выходить к покупателям; вздрагивал, как от удара плетью, когда звенел колокольчик на входной двери. В почти смертельном ужасе ожидал, что в любую секунду его собственные слова, беспечные, безрассудные, бесконечно глупые, исполнятся — и он лишится магии. И отворотные амулеты к тому же все меньше помогали скрывать чары, Равид, сам того не ощущая, выжигал их один за другим, превращая в бесполезные грошовые брошки. За прошлую неделю он истратил уже четыре; целых четыре раза покупатели внезапно теряли рассудок и волю в его присутствии, преисполнялись безумными, неконтролируемыми стремлениями, которые Равид никак не мог остановить — только сбежать, скрыться с глаз невольной жертвы. Этих проклятых чар он боялся даже сильнее, чем возможности потерять магию. Да хотя и где она была, эта магия? Равид уже и не помнил настоящих своих сил. На что они были похожи? На огонь, должно быть? А сейчас от них остались лишь угли, едва тлеющие, припорошенные пеплом. Люди, приходящие в лавку, подпитывали его своими добрыми эмоциями; скромное кокетство юных барышень, сдержанный интерес взрослых дам и чопорная благожелательность мужчин поддерживали в Равиде жизнь, но и только. И только. Теперь же, когда Равид все чаще прятался ото всех, чужого тепла едва хватало. Должно быть, у людей это называлось голодом. Скорее бы пришел Чарльз Галламор, думал он, накручивая на палец выбившуюся из-под тюрбана прядь волос. Чем скорее закончится это все, тем лучше. Равид уже привык жить без магии — человеком ему будет лучше, верно думать. Если, конечно, он не развоплотится тут же и не развеется по ветру пылью… Странный, странный некромант. Таких просто не должно быть на свете. Равид жил не первое столетие и знал наверняка, что темным магам полагалось быть старыми, иссохшими от черных чар и злобы, сгорбленными и бородатыми, со змеиным взглядом и шипящим голосом. Такими, как бывший хозяин. Но не могло, просто не могло быть таких чернокнижников, как Чарльз Галламор. Возмутительно юных и белокожих, высоких и стройных, с взлохмаченными вьющимися волосами. Ни один темный маг на памяти Равида не имел почти мальчишеского лица с редкими бледными веснушками и светлых, как молочные опалы, ясных глаз. Ни один не улыбался так светло, пусть и кривовато, на одну сторону, и не хмурил так искренне каштановых бровей. Поскорее бы он пришел и избавил Равида от мучительного ожидания. А может, Чарльз и не придет вовсе. Позабудет. Чернокнижники ведь все одинаковы — им нет дела ни до кого, кроме себя. И тогда Равид просидит в своей каморке, пока не лишится сил. А потом... Тяжелые, гнетущие мысли кружили в голове. Должно быть, Равид сходил с ума. Что бы на это сказал Эяль?.. Ругался бы очень громко, должно быть. Кричал, что его Рави совсем рехнулся у себя взаперти. А потом сам же и успокаивал бы. Перебирал волосы, заплетал и расплетал косы... Горло сдавило, и к глазам подкатили непрошеные слезы. Теперь Равид ни одной живой душе не показывал своих волос. «Эяли, мой Эяли, — мысленно позвал он, откинув голову к стене, — что мне делать? Отчего так страшно?» Ведь прав, естественно, прав был Галламор, когда его отговаривал: Равид хотел отречься от части себя. Пускай и остались от той части всего лишь полуостывшие угли внутри пустого глиняного горшка, что он по привычке считал собственным телом, но она все же осталась, она согревала своим присутствием, и убить ее было страшно. До безумия страшно. Хотя что было терять тому, кто когда-то самолично вырвал собственное сердце из груди и запер в старом перстне? «Вытри слезы и вставай, нечестивое создание, — приказал Равид сам себе. — Ты уже вдосталь наделал ошибок, так иди теперь и принимай последствия». Он поднялся с пола, пошатываясь на занемевших ногах, поправил тюрбан и вышел из своего закутка. На верстаке, устроенном позади прилавка, его ждала работа. В одном из ящичков с заготовками, пристроенных под столешницей, лежала горсть мелких бриллиантов, которыми надлежало инкрустировать перстень; в другом — цепочка с порванными звеньями, простая и очень скромная, как и барышня, что ее принесла. Она рассказала, смущенно краснея, что цепочку подарил ей кавалер, а потом грабитель сорвал ее с шеи. Равид не был уверен, что девушка рассказала события в правильном порядке, но, покуда она щедро делилась улыбками, он готов был закрыть глаза на остальное. Пока не истаял дневной свет, он принялся за перстень. Камни для него, числом семьдесят два, ждали своего часа в бархатном синем мешочке, что заказчик прислал утром. Равид не глядя взял пинцет, лежащий посреди других инструментов по правую руку, размял занемевшие, неверные пальцы, раскрыл мешочек... Неловко задел локтем угол верстака. Руку от кончиков пальцев прошило словно молнией. Равид вздрогнул, дернул неловко кистью, и бриллианты мелким бесценным градом посыпались на пол, тут же теряясь в щелях меж досками. Равид осторожно опустил почти опустевший мешочек на верстак и рухнул на колени. Невыплаканные слезы вновь подкатили к глазам: за цену этих бриллиантов можно было выкупить и лавку, и, возможно, даже его собственную никчемную жизнь. Он не видел, куда падали камни, и теперь достать их можно было, лишь вскрыв весь пол. Колокольчик на двери вскричал особенно отчаянно; зашелестели, словно от дуновения ветра, золотые цепочки, развешанные в витрине, жалобно забрякали друг о друга браслеты, закачались пояса. Равид, попросив прощения у Всевышнего, обреченно поднялся. В первое мгновение ему отчаянно захотелось сбежать обратно в чулан, будто снова умер скрывающий чары амулет, и трусливо прятаться там до окончания дня или года. Но два отчаянных удара сердца спустя он услышал веселое, даже восторженное: — Здравствуйте, мой любезный Равид! — а после его захлестнуло волной жаркой, душной магии, окатило с головы до ног, и он застыл, как под чарами. Кажется, на секунду он даже ослеп и оглох; чужая сила была темной и определенно опасной, и ее стоило бояться, от нее следовало бежать без оглядки; но отчаянный голод удерживал на месте, и несколько упоительно долгих секунд Равид жадно, отчаянно, едва не сходя с ума от стыда, пил ее, впитывал всем своим существом... Кажется, он пришел в себя, когда Чарльз Галламор, вдруг оказавшийся совсем рядом, потряс его за плечи, с обеспокоенным видом заглядывая в лицо. — ...вид? С вами все в порядке? — расслышал Равид. Волна чужих чар схлынула так же внезапно, как и появилась, и тут же Равида целиком захлестнула вина. Какое же он чудовище! Жалкое, жадное, которое так легко поддалось презренному порыву и едва не иссушило того, кто пришел помочь! Он поспешно отступил на два шага, боязливо вглядываясь в лицо Чарльза. Но тот как будто не заметил, что у него бесстыже украли часть магии, часть жизненной силы. Он лишь хмурился, а нечеловеческие, опаловые глаза его будто бы светились. — Равид, что с вами? — Чарльз склонил голову набок в явном непонимании. — Я... — Равид мотнул головой, отступая еще на шаг и пытаясь связать хоть два слова. — Прошу прощения, я... Это было... Я искренне не хотел! — Он ощутил, как кровь приливает к щекам, и позорно зажмурился. И вдруг волна темной магической силы появилась вновь — но на этот раз осторожная, бережная. Она едва ощутимо коснулась его ауры, а в следующую секунду прикосновение обрело плоть: Чарльз опустил руку Равиду на плечо. — Вы меня беспокоите, друг мой, — полушепотом промолвил Чарльз, и Равид, отчаянно краснея, приоткрыл глаза. — Может, вам нужна помощь? — Что? — глупо переспросил он и тут же отчаянно замотал головой. — Нет, нет, умоляю, я так виноват перед вами, я не... — Да в чем же? — Другой человек на месте Чарли уже взъярился бы, а он лишь едва повысил голос. — Прошу вас, не терзайте меня любопытством, ответьте! — Я... — безголосо просипел Равид, опуская голову. — Я... украл часть вашей силы. Клянусь, это вышло случайно! Я был... — Вы были голодны? — неожиданно мягким тоном закончил Чарльз, и от его тона стыд нахлынул еще сильнее — так, что запылали и уши под тюрбаном. — Прошу, ответьте только: да или нет? Это просто. Не бойтесь меня, я же доктор, в конце концов. Какой есть, но доктор. Не смея поднять глаза, Равид кивнул. — О, друг мой, разве вы в этом виноваты? — Чарли поднял его голову за подбородок таким бережным жестом, что Равид невольно ахнул. — Прошу меня простить, что я узнал о вашем способе пропитания от другого человека. Но я нисколько не возражаю, если вы нечаянно избрали своей пищей меня. — Я отнял слишком много, — просипел Равид. Чарли непонимающе покачал головой, и Равид повторил уже громче: — Я отнял слишком много, и вы могли пострадать! Лишиться чувств или даже состариться! Вместо ответа Чарльз поднял руку к груди и закрыл глаза; через мгновение в его ладони плясал мертвенно-белый огонек. — Не очень похоже на упадок сил, — протянул он. — Мне кажется, вы преувеличили, Равид. Скажите, быть может, вам стоит взять еще немного? — Н-нет, что вы, нет! — вновь воскликнул Равид, уже практически сгорая от стыда. — Вы не понимаете... Чарли усмехнулся одним уголком губ, как-то исключительно печально. — Как давно вы голодны, Равид? Когда в прошлый раз питались досыта? Равид открыл рот для ответа, но захлопнул его почти сразу же. — Хотя бы в этом столетии? — Полуулыбка Чарльза тихо гасла. Равид опустил голову и покачал головой. — Я так и знал, что вы совсем ополоумели, мой милый. В его голосе было столько тепла и участия — совершенно нельзя было сказать, что это слова сильного чернокнижника. Равид забылся на один вдох... И в ту же секунду этот ужасный человек потянул его за плечо, прижал к себе и обнял, не слишком крепко, но так... бережно? — что отстраниться не получилось бы при всем желании. — Берите, — шепнул Чарльз ему на ухо, и Равида снова окутало чужой силой, как коконом, как меховым одеялом. — Берите сколько нужно, Равид. Иначе мне придется подпитывать вас насильно. Равид застыл. Дармовая сила будто бы сама просачивалась под кожу, наполняла легкие, сворачивалась теплом в животе. Ему вдруг стало жарко, словно он шагнул из Британии прямо в родные земли; даже вечно замерзшие кончики пальцев закололо от тепла. Осторожно, будто чтобы не спугнуть, Равид ответил на объятие. Вжался носом в жестковатый хлопковый воротник рубашки, слабо пахнущий мылом, сцепил пальцы на шерсти пальто, чуть влажного с улицы. Он ощущал себя пьяным или даже одурманенным, он едва ли видел или слышал что-либо — только ровный, мерный стук чужого сердца напротив груди и мягкое дыхание у уха. Казалось, они простояли так полжизни. В какой-то момент Равид ощутил, что не может разлепить повлажневшие ресницы; он охнул и попытался отстраниться, но Чарльз лишь крепче прижал его к себе и погладил по спине. — Все хорошо, мой дорогой, все хорошо, — шепнул он, — если нужно, плачьте. Слезы, впрочем, уже отступили, и Равид лишь покачал головой и в порыве бесконечного смущения и благодарности крепче сжал руки у Чарльза на спине. — Спасибо вам, о драгоценнейший из магов и докторов, — выдохнул он, и Чарльз наконец отпустил его и отступил на шаг. — Вы... тоже сумасшедший, ведь так? Никто не делится с другим такой огромной силой. — Мне говорили, что я безумец, — усмехнулся Чарли. — Но я посчитаю это за комплимент. Скажите, друг мой, вам лучше? — Безмерно, — ответил Равид и ощутил, что вновь краснеет. Сила, едва тлевшая внутри, теперь пылала ровно и мощно, словно очажный огонь. Одному Всевышнему было известно, сколько силы на это истратил Чарльз. Тот, впрочем, как ни в чем не бывало хлопнул себя по бедрам и поднял с верстака тетрадь, которой Равид прежде не видел. — Подойдите сюда, друг мой, я хочу вам кое-что показать, — сообщил он, раскрывая тетрадь. В тот же миг Равид сник, а внутри что-то нехорошо дрогнуло. Неужто Чарльз отдавал ему силу лишь для того, чтоб сразу забрать? Он с опаской приблизился и глянул в тетрадь через плечо Чарльза. Тот увлеченно водил пальцем по замысловатому рисунку, снабженному неразборчивыми пометками. — …видите? Это, в общем и целом, плетение, какое привязано к вашему амулету. Оно слабое и довольно универсальное. Я попробовал усилить его вот здесь и придать вектор... в общем, если я верно рассчитал, а я не сомневаюсь, то для вас можно зачаровать личный скрывающий амулет, который работает по тому же принципу, но не ломается от каждого всплеска. Что скажете? Равид не мог сказать ровным счетом ничего. — А... отнять магию? — выдавил он. — Нет никакой необходимости! — чуть повысил голос Чарли. — Вы как будто совсем меня не слушали. Равид охнул, колени вдруг задрожали, и он схватился за первое, что смог найти — за локоть Чарльза. — Вы в самом деле?.. Чарльз, вы... Я... — Умоляю, зовите меня просто Чарли, — улыбнулся тот, повернувшись. — И вы же ювелир, верно? Мне понадобится от вас маленькое украшение, которое вы сможете носить не снимая. Еще капля крови и уединенное место, где мы сможем наложить чары. — Я живу в доходном доме госпожи Либби на углу Стюарт и Уолфрей, подойдет? — выпалил Равид и, устыдившись, отступил на шаг. — В самом деле? — Чарльз... Чарли вскинул бровь. — Удивительное дело, живем в одном доме и ни разу не встречались. Иными словами, подойдет. Найдите меня в мортуарии, когда придумаете амулет. А сейчас прошу извинить, время ланча истекает, я должен вернуться. Всего вам хорошего! Не дав вставить ни слова, он дружески похлопал Равида по плечу и стремительно направился к выходу. У самых дверей он, впрочем, обернулся и поднял руку: — Ах да. Могу ли я попросить еще кое о чем? Равид не раздумывая закивал. Он, кажется, был еще не в себе, ведь сейчас мог исполнить какую угодно просьбу. — Можно ли взять ваш амулет? — попросил Чарли. — Я рисовал плетение по памяти и не хочу ошибиться. Равид потянулся рукой к вороту свитера, чтобы снять нацепленный амулет, и тут же с шипением отдернул пальцы. — Что-то не так? — мгновенно обеспокоившийся Чарли подошел и, даже не спрашивая разрешения — Равид лишь поднял подбородок и подставил шею — потянулся к амулету. — Осторожно, он горячий, — пробормотал Равид. — Даже для меня. Чарли же как ни в чем не бывало взвесил амулет в ладони. — На его долю выпало ужасное испытание вашей новой силой, Равид, — усмехнулся он. — Полагаю, вам стоит надеть другой. И не тянуть с моей просьбой, потому что эти безделушки теперь вам почти не помогут. Равид кивнул и потянулся было под верстак, где хранил другие амулеты, но замер, едва занеся руку, и похолодел. Он только что снял — позволил снять — единственную свою защиту. И теперь его чары, усиленные во сто крат, лишат Чарли рассудка... Он в отчаянии поднял взгляд. Чарли смотрел все так же спокойно, чуть улыбаясь и поблескивая глазами, и крутил в руках бесполезный амулет. — Чарли, вы... — Равид замолк, не в силах подобрать слова, и махнул рукой. — Не возжелал вас? — с безжалостной искренностью уточнил Чарли. — Признаться, я сам удивлен, потому что вы мне исключительно симпатичны. Хотя я готов был бежать, чтоб не попасть под ваши чары. Вероятно, это все оттого, что я некромант. Ну, знаете, либидо, мортидо, противоположности... и все же мне пора. До встречи! И он наконец покинул лавку, оставив Равида в одиночестве и растерянности. Равид слабо махнул рукой ему вслед и опустился на стул за верстаком. Голова его все еще кружилась, а пальцы кололо от излишков силы; Равид шевельнул ими, уставившись в пол, и из ближайшей щели к нему в ладонь выскочил крохотный бриллиант. «Сокровища, — пронеслось в голове, и в ладони тут же оказалось еще пять камешков. — Ну конечно!» Пусть сокровищница, к которой он привязался теперь, была не так велика, как прошлая, но драгоценности все еще слушались его беспрекословно. Равид уже и забыл об этом... Как и о тоненьком, неотступном зове, звучащем где-то в затылке. То самое чутье, что вело инкуба за людьми, что завладели чем-то из его сокровищницы, или за их кровными потомками. Чутье, которое привело его в этот город, которое ныне чутко реагировало лишь на один-единственный старый перстень с рубином. И теперь чутье даже не шептало — нет, кричало! — что Равид был прав, совершенно прав, и к заветному кольцу может привести только один человек в этом городе. Чарльз Галламор.