Сосед-некромант

Чарли — Достопочтенная госпожа Гвендолин, — пробормотал Чарли себе под нос, сосредоточенно переписывая — уже в третий раз — отчет для приходского совета, — насколько мне известно, ваш вид отличается исключительной разумностью и быстро учится. Мы с вами, кажется, уже выяснили сегодня днем, что таким способом вам точно не получится сбежать. И видит Бог, я не прошу у вас христианского смирения, но не будете ли вы так любезны поискать другой, не столь шумный способ побега? Увещевания не возымели на госпожу Гвендолин никакого влияния. Она, цепляясь всеми четырьмя лапками и хвостом за потолок клетки и являя миру полулысый от жизненных тягот живот, сосредоточенно грызла один из прутьев. Тот не поддавался, но издавал малоприятный скрежет. Так продолжалось несколько часов кряду, и если поначалу Чарли мог сбежать в блаженную тишину мортуария, то сейчас, когда с госпожи Гвендолин нельзя было спускать глаз, подумывал о затычках для ушей. Проще было бы обездвижить ее чарами, но ради чистоты эксперимента Чарли не мог этого сделать. — Хорошо. Положим, мы оба терпим во имя науки, — вздохнул он, отложив перо. — Но я уверяю, что вам осталось вытерпеть совсем немного. Скоро придет доктор Уильямс, я отправлюсь домой, а вас верну туда, откуда взял. Словно в подтверждение его слов в дверь кабинета негромко постучали. Госпожа Гвендолин, как будто связав этот стук со словами Чарли, перестала точить зубы о клетку и высунула между прутьев мохнатый, беспрестанно шевелящийся серый нос. — Это не доктор Уильямс, — без особой жалости сообщил Чарли. — Посудите сами, вы ведь умное создание: он здесь служит, зачем ему стучать? Стук повторился, и Чарли, не поднимая головы, махнул рукой. Дверь открылась, и он усмехнулся, услышав шорох юбок и ощутив присутствие уже хорошо знакомой ауры. — Добрый вечер, друг мой, — поприветствовал он. — Рад, что вы зашли так скоро и не дали мне по вам соскучиться. Могу я попросить подождать, пока не явится мой сменщик? После мы сможем отправиться домой... Надеюсь, заготовка для амулета при вас? Равид опустился на стул, сложил руки на коленях и кивнул. Он был все так же собран и тревожен, как в прошлую их встречу, и все так же одет во все темное, не считая бирюзовой броши, украшающей тюрбан. Правда, теперь к его толстому грубому свитеру прибавился еще и шарф — за несколько дней на улице похолодало. — Я тоже рад встрече, — Равид едва заметно улыбнулся, склонив голову набок, — и... я принес вам пирог. Если вы снова не успели пообедать за работой. — Он забавно сморщил нос и покраснел, что в присутствии Чарли начало входить у него в привычку. — Он из булочной за углом. Я обычно не ем человеческой пищи, но их выпечку при мне хвалили. С этими словами он поднялся и положил на стол перед Чарли бумажный сверток, от которого явственно шло тепло. Это было занятно: Чарли знал доподлинно, что в булочной вечером не выпекали свежее, а лишь распродавали остатки. Он вопросительно взглянул на Равида, и тот развел руками; с кончиков его пальцев сорвались едва заметные завитки дыма. Чарли вдруг осознал, что и в самом деле голоден. А еще — что его лицо против воли расплывается в улыбке. Он не смог бы вспомнить, если бы даже и захотел, когда кто-либо, а тем более некто едва знакомый, был так внимателен. Он закрыл чернильницу, отложил недописанный отчет и, придвинув к себе сверток, извлек на свет божий пирог. Тот был увесист, имел плотную коричневую корочку с насечками на запеченной крышке и источал такой умопомрачительный запах, что Чарли едва не забыл о приличиях и не вцепился в него тотчас же. — Вы не возражаете, если я буду есть прямо при вас? — спросил он у Равида. — Я не нарушу этим никаких правил приличия? Не вызову у вас неприязнь? — Что вы, вовсе нет, — покачал головой тот. — Признаться, в нашу прошлую встречу я делал то же самое, и вы не протестовали. — А теперь вы платите мне едой за еду, — рассмеялся Чарли, и Равид отвел глаза. — И вы даже не станете проверять, не отравлен ли пирог? — неожиданно спросил он как нечто само собой разумеющееся. — А должен? Вы не только подогрели его, но и приправили аконитом? — деловито уточнил Чарли, нетерпеливо сглатывая слюну. — Право, это было бы неразумно с вашей стороны, ведь мы с вами еще не завершили назначенного дела. Нет-нет, не отвечайте. Вы, любезный мой, разожгли во мне не только аппетит, но и любопытство. Я проверю, отравили ли вы пирог, прямо сейчас, на себе. Он разломил пирог, стараясь не рассыпать по столу. По его разумению, шутка вышла веселой; однако жизненный опыт подсказывал, что вести себя подобным образом с едва знакомыми не стоило. Чарли прикусил язык и поспешно поправил себя: — Нет, я все же вам не верю. Вы определенно не травили пирог. А вот насчет пекаря я не сомневаюсь, мне никогда не нравилось его лицо. И в особенности бакенбарды. У людей с такими бакенбардами наверняка припрятана в шкафчике солонка с белым мышьяком. Как вы считаете, любезный мой? Ответа не последовало, и Чарли поднял взгляд. Как оказалось, Равид смотрел на него совершенно недоумевающе, даже ошарашенно. Похоже, жизненный опыт все же не пошел Чарли на пользу: ему столько раз напоминали, что он не умеет общаться с людьми, вести светские беседы и тем более шутить, что лучше даже не начинать… А он опять попытался и опять попал впросак. — Ох. Я вас, должно быть, напугал? — спохватившись, спросил он. — Я постоянно это делаю. Но Равид неожиданно взглянул прямо в глаза Чарли и в кои-то веки, пусть и совсем слабо, улыбнулся. — Вы разве пугаете? — переспросил он. — О, вы ведете себя странно и задаете странные вопросы, да, но разве это должно пугать? Все чернокнижники, которых я встречал, вели себя необычно, и вы среди них... — Он вдруг умолк, сжал губы практически в нитку и снова отвел глаза. Чарли мучительно хотелось задать уточняющий вопрос, но он мысленно ущипнул себя и вновь прикусил язык. Равид, очевидно, не пожелал бы говорить о том, отчего его взволновала мысль о других чернокнижниках, а лезть к нему в душу было бы верхом неприличия. — Я рад, что не обеспокоил вас, — вместо этого сказал Чарли. — Обычно люди... и люди, и другие существа сторонятся меня именно поэтому. Я знаю, что веду себя как безумец, но не всегда это замечаю. Хотите, я дам кусок пирога госпоже Гвендолин, и мы вместе узнаем, что он не отравлен? На лицо Равида вернулось недоумение, но зато из его глаз пропало вдруг мелькнувшее затравленное выражение; значит, у Чарли получилось успешно сменить тему, и он внутренне загордился этим. — К слову, я забыл вас представить. — Он отодвинул клетку к краю стола, отчего задние лапки госпожи Гвендолин соскользнули с прутьев, и она возмущенно заверещала. — Уважаемый Равид, прошу любить и жаловать мою вынужденную ассистентку госпожу Гвендолин. Мадам, прекратите так ругаться, вы позорите меня перед гостем. — Это... крыса? — уточнил Равид, вглядываясь в клетку. — Именно так. Ее для меня поймали мальчишки в ближайшем подвале. Говорят, она искусала двоих, пока пыталась вырваться. Очень темпераментный экземпляр! — Чарли отломил кусочек корки, зачерпнул ею немного рубленого мяса и блеклых яблочных ломтиков и просунул между прутьями клетки. Госпожа Гвендолин, однако, даже не дернула усами в его сторону, а вместо этого, вновь забравшись на потолок, продолжила грызть металлический пруток. — М-да, кажется, железо ей сейчас интереснее. — Простите, а зачем вам крыса? — с серьезным видом уточнил Равид. Он еле уловимо поморщился, услышав скрежет крысиных зубов по металлу, но тут же спрятал это выражение за непроницаемой маской. — В основном я наблюдаю, как это талантливое создание пытается выбраться наружу, — пояснил Чарли, откусывая от пирога. По вкусу тот оказался столь же божественным, сколь и по запаху, и пришлось прерваться, чтобы тщательно прожевать его и не захлебнуться собственной слюной. — Вчера она узнала, что клетка открывается сверху, и в два счета научилась расправляться с задвижкой. Теперь мне приходится приматывать дверцу проволокой. Он снова замолчал, быстро и сосредоточенно уминая пирог — казалось кощунством растягивать такое великолепие. — А еще, — добавил он, неэстетично вытирая рот рукой, — я практиковал на ней чары, которые буду использовать для вашего амулета. Чтобы, так скажем… убедиться, что они не окажут никаких вредных воздействий. Впрочем, как видите, мадам даже не замечает, что на ней что-то испытывают. — А разве вам не жалко крысу? — с обеспокоенным видом уточнил Равид. — О, ее жалеть не стоит. На вашем месте, друг мой, я бы пожалел скорее мальчишек, которых она искусала. Ведь они теперь могут умереть от заражения крови. Или меня, ведь я сначала трогал госпожу Гвендолин, а потом ел пирог, не вымыв рук... Хотя зачаровать вам амулет я точно успею, — с улыбкой закончил он, и Равид посмотрел в ответ так выразительно, что покраснеть захотелось уже Чарли — от стыда за самое себя. Он открыл рот, чтобы попросить извинения за очередную глупость, но не успел. Дверь отворилась еще раз — как ожидалось, без стука, — и в кабинет, глухо постукивая тростью, вошел доктор Уильямс. — Добрый вечер... Молодые люди. — Он коротко кивнул Чарли, затем повернулся к Равиду и недовольно нахмурился. — Прошу прощения, с кем имею честь? И по какому поводу собрание? Какими бы скудными ни были знания Чарли о докторе Джоне Уильямсе, одно было известно наверняка: более всего на свете доктор не терпел, когда прерывался заведенный ход вещей. Он переживал, если Чарли, забывшись, по-новому перекладывал бумаги на столе; начинал нервничать, если в неурочный час привозили покойников; негодовал, застав в мортуарии незнакомцев. Откуда в этом высоком, ссутуленном, рано поседевшем мужчине взялась такая любовь к неукоснительному соблюдению единожды заведенных порядков, Чарли не знал. Наверняка ответ лежал где-то в прошлом, о котором доктор Уильямс предпочитал не распространяться. За все те годы, что они вместе служили здесь, разговорить его удалось от силы десяток раз. Так Чарли узнал, что доктор Уильямс переехал в Бирмингем из Лондона; не владеет магией, но когда-то занимался некромантией; не имеет семьи и не любит об этом говорить; предпочитает брать ночные смены, потому что не желает общаться с людьми сверх необходимого. Как и любому человеку, обладающему естественным любопытством, Чарли хотелось узнать больше, но в силу того, что их отношения с доктором Уильямсом по теплоте не доставали даже до приятельских, утолить оное любопытство было не суждено. Теперь же, резонно подсказал внутренний голос, из-за незваного посетителя доктор Уильямс мог или охладеть еще сильнее, или вовсе разгневаться, а значит, стоило поскорее ретироваться. Посему Чарли выскочил из-за стола, накинул на плечи пальто и подхватил клетку с госпожой Гвендолин. — Собрание исключительно научное, доктор, — бодро отрапортовал он, смахивая крошки от пирога на пол незаметным, как ему казалось, движением. — Позвольте вас представить: доктор Джон Уильямс — Равид Саари. — Я весьма рад знакомству, господин Саари, но я полагаю, вы пришли сюда не за покойным родственником? — прохладным тоном уточнил доктор Уильямс, аккуратно расстегивая пальто. Выглядел он, как отметил Чарли, все так же неважно, как и всегда. Под глазами темнели круги, пепельные волосы были зачесаны набок на редкость неаккуратно, а неровно остриженная бородка по моде десятилетней давности уже несколько дней не знала бритвы. В другой раз Чарли попытался бы поддержать его вежливой шуткой, но сегодня уже исчерпал запасы юмора. Оттого он извиняющимся тоном сообщил: — Мы уже уходим, доктор, — и, подхватив Равида под локоть, легонько подтолкнул к двери. — Это хорошо, — кивнул доктор Уильямс. — Помните, Чарльз, что у нас мортуарий, а не анатомический театр, и посторонние здесь... не приветствуются, скажем так. — Я понял вас, дорогой мой доктор Уильямс! — воскликнул Чарли. — Надеюсь, ваша смена будет спокойной. Доброй ночи! — Ночи, Чарльз, — откликнулся доктор Уильямс и направился к рабочему столу. Заметив оставшиеся мелкие крошки от пирога, он скривился с выражением брезгливости и недоумения; Чарли покраснел и поспешно прикрыл за собой дверь. В коридоре он вновь бесцеремонно подхватил Равида под локоть и повлек на улицу, беспечно помахивая клеткой с отчаянно верещащей госпожой Гвендолин. — Он, кажется, несчастен, — осторожно заметил Равид, когда Чарли вернулся к нему, вручив клетку и пару пенни крутившимся неподалеку мальчишкам. — Док? — уточнил Чарли, выправляя из-под воротника рубашки платок и поднимая воротник пальто: ветер на улице дул пусть и слабый, но пронизывающий. — Да, доктор Уильямс. — Равид, кажется, кивнул, хотя сказать было трудно: он замотался шарфом едва не до глаз. — Он пережил что-то трагическое в прошлом? Оттого так сед, хотя еще довольно молод? — Все мы пережили что-то, — беспечно пожал плечами Чарли, вглядываясь в затянутое тучами небо, кажущееся грязно-бурым из-за света фонарей. — Он никогда не говорит о себе, а я считаю невежливым спрашивать. — Понимаю, — коротко ответил Равид. Его взгляд затуманился, словно и он перебирал события собственного прошлого. Чарли не представлял, насколько давнего; он помнил о двухстах годах аскезы, но о точном возрасте Равида мог только догадываться, и это... немного пугало, но в то же время восхищало. Какое-то время они прошли молча. Редкие прохожие прикипали было взглядами к Равиду, но после, завидев или почуяв Чарли, переходили на другую сторону улицы. Обычно это вызывало в нем глухую тоску, но сегодня — благодарность: лишнее внимание им было точно ни к чему. — Чарли, — неожиданно позвал тот, — я могу задать вам нескромный вопрос? Однокашники Чарли по Медицинской школе в ответ непременно пошутили бы, причем очень нескромно; сам Чарли, впрочем, сегодня уже имел возможность убедиться, что его чувство юмора чуждо другим разумным существам. — Задавайте, — просто ответил он. Равид замялся, бросив на него опасливый взгляд, и выпалил: — Скажите, а как вы решили стать некромантом? «А почему вы нас боитесь?» — хотел ответить вопросом на вопрос Чарли, но опять прикусил язык. Ведь правда, внезапно осознал он. Равид боялся не его самого, а черной магии и тех, кто ею занимается. Быть может, когда-нибудь Равид станет доверять ему больше и расскажет сам, без дополнительных вопросов. Чарли отвел глаза и сунул руки в карманы пальто. Старательно натянул на лицо самое безмятежное из всех своих выражений и сглотнул. — Я не решал, — негромко ответил он. — Это произошло без моей воли. Он украдкой глянул на Равида, ожидая увидеть недоверие, сомнение в своих словах, но тот посмотрел... с сочувствием? — Я думал, — торопливо продолжил Чарли, чуть более уверенно, — что это передалось по наследству. Но среди Галламоров никогда не рождалось некромантов, да и матушка о своей родне... — в горле вдруг пересохло, и пришлось откашляться, чтоб вернулся голос. — Она о своей родне говорила то же самое. Потому я даже не могу сказать, как так вышло. Равид молчал и смотрел все так же сочувственно; в какой-то миг он незаметно приблизился на шаг — теперь они шли бок о бок, чуть сталкиваясь локтями. Чарли старательно улыбнулся. — Это даже забавная история, если посмотреть, — добавил он, стараясь говорить легко. — Хотите послушать? — Конечно, — кивнул Равид. Беспокойство его понемногу уходило из его голоса, из напряженной позы и из взгляда, и Чарли посчитал это хорошим знаком: похоже, ему хорошо удавалось скрывать собственное нежелательное волнение. — Когда мой далекий предок брал в жены дочку Озерного короля, — начал он, старательно подбирая слова, — он, наверное, думал, что все его потомки будут мирными честными водяными. Несколько веков так и было, а потом на свет появился ваш покорный слуга, которого с малых лет прочили во врачи. Он шумно выдохнул, стараясь унять дрожь под диафрагмой. — В семье даже ходила легенда: все дети летом отрывали бабочкам крылышки, а я... сначала отрывал, а потом просил у нянюшки иголку с ниткой, чтобы пришить обратно. В следующую секунду он не поверил своим ушам: Равид, вечно напряженный, рассмеялся — пускай коротко и едва слышно, но тепло и добродушно. Он коснулся плеча Чарли своим, и это немного успокоило. — Уже позже, когда учился в Медицинской школе Куинз-колледжа, я как-то раз шел по улице поздним вечером, и меня приметили двое грабителей. Как будто у студента есть что брать... знаете, один с гарротой, который подходит сзади и душит, а второй с ножом, он обшаривает карманы. Он не знал, зачем согласился рассказать о том вечере едва знакомому. Эти воспоминания он тщательно подавлял в себе, потому что знал: стоит им дать слабину, и они пролезут в каждый ночной кошмар. Даже сейчас от них сворачивались все внутренности, а сердце колотилось быстрее. Но память оказалась ящиком Пандоры: Чарли ощущал, что не сможет остановиться, не выпустив историю целиком. — Я... испугался, конечно, кто бы не боялся на моем месте, — он старался говорить ровно и спокойно, но оказался не в силах сдержать истерического смешка. — Не знаю, о чем думал. Что меня убьют, наверное, потому что при мне не было ничего ценного, ни денег, ни часов. И... я, кажется, зажмурился и молил о помощи всех, кто меня слышал. — Он сглотнул и добавил: — И меня услышали. Глаза вдруг защипало, и Чарли, сбившись с шага, закрыл их, против собственной воли проваливаясь на десять лет назад, в ту самую ночь, такую же сырую и промозглую. Горло сдавило несуществующей гарротой, и колени вмиг стали ватными. Чарли вслепую взмахнул рукой… …и тут же ощутил, как Равид подхватил его под локоть, не давая сдвинуться с места или, чего доброго, свернуть с тротуара. — Это были мертвецы? — едва слышно шепнул он. — Чт… Что? — Чарли непонимающе тряхнул головой. В ушах шумело. — Вы сказали, что вас услышали, — напомнил Равид его собственные слова, которые Чарли сказал как будто вечность назад. — Ах, верно… Нет, не мертвецы. Не совсем. Это были дохлые крысы, — сдавленным голосом ответил Чарли. Воспоминание, которого он так не хотел, продолжило разворачиваться перед внутренним взором: тротуар, покрытый шевелящимся ковром из тушек, от совсем свежих, у которых не успела даже сваляться шерсть, до скелетиков с почти полностью истлевшей плотью. Собственный сиплый крик — и отчаянные вопли грабителей, по чьим ногам взбирались вверх бессчетные ожившие трупики. — В городе всегда было полно крыс, и... Они ведь постоянно дохнут. Может, их было и немного. Но тогда казалось... — Не помня себя, он вытащил из кармана ладонь и вцепился в руку Равида. — Казалось, я поднял целое полчище. Равид ничего не сказал, только сжал его руку в ответ. Пальцы у него были прохладные, а жесткая шерсть митенки кололась. — Потом я сбежал, — продолжил Чарли. — Не помню, что делал той ночью, где прятался. Утром очнулся в кровати своего приятеля Генри в обнимку с пустой бутылкой. А потом пошел сдаваться констеблю. — Надеюсь, вас не арестовали, — обеспокоенно шепнул Равид. — К счастью, нет, — просто ответил Чарли. Он старался дышать глубоко и ровно, чтобы не подвел голос. — Охрану, правда, приставили. Зарегистрировали как некроманта и определили под надзор… Потом уже рассказали, что я почти сразу потерял контроль над крысами и те два грабителя выжили. Потом умерли от заражения крови, но уже в тюрьме, пока ждали суда. А мне даже разрешили доучиться и после определили работать в мортуарий. Он замолчал. Картинка перед глазами чуть поплыла, и Чарли быстро заморгал, чтобы вернуть ей ясность. Ему вдруг стало тревожно, что Равид заметит его... нервическое состояние. Или не поверит, или снова начнет бояться, или... — Чарли, я... — наконец подал голос Равид. — Я представить себе не мог, что вы водяной. Вы очень похожи на человека. Чарли замер на середине шага, не веря своим ушам, а затем против собственной воли расхохотался, громко, отчаянно, смаргивая слезы. — М-мой... мой д-дорогой Равид, — выдавил он, вытирая глаза рукавом, — это... это... Это самые странные слова, которые я только мог услышать в ответ, хотел сказать он, но слова не шли. — Я... — «впервые рассказываю об этом», хотел добавить он, но снова не вышло. Быть может, именно так он и работал — перевод темы. — Не надо, не говорите, — шепнул Равид у самого уха Чарли, а затем взял его ладонь уже двумя руками и сжал. — Мы уже пришли. Идемте ко мне, я напою вас чаем. Этот простой жест и столь же простые, обыденные слова — не вежливые фразы о сожалении, которых можно было ждать, а бесхитростное предложение чая — как будто вытащили Чарли обратно, на землю, из глубины воспоминаний. Он вдруг ощутил, как замерзли кончики ушей, как колются у Равида перчатки без пальцев... Как близко к дому они стояли. — Спасибо, — только и смог вымолвить он, и Равид потянул его ко входу.

***

В домашней свободной рубахе навыпуск и штанах из небеленого полотна, похожих на еще одну юбку, только с зашитым подолом, Равид еще сильнее напоминал жителя какой-нибудь ближневосточной страны, лишь пару дней как переехавшего в Британию. Он сидел — или, вернее сказать, полулежал — прямо на полу, в окружении горы подушек, из которой поднимался только затем, чтобы долить в чашку Чарли еще чаю. Здесь, дома, он наконец расслабил судорожно сведенные плечи и перестал нервно сжимать в руках край собственного свитера; разгладилась морщинка между его бровей, а взгляд темных, теперь кажущихся совершенно черными глаз стал мягким и несколько томным. Все это делало Равида чрезвычайно привлекательным. Нет, разумеется, он прежде всего был интересен с научной точки зрения, одергивал себя Чарли. Любое существо, борющееся с собственной природой, вызывало интерес. Исключение составлял разве что сам Чарли, чьи сражения с самим собой были исключительно скучны. Принимая ванну, он регулярно испытывал присущее любой водяной твари желание уйти под воду с головой; правда, его, в отличие от многих родственников, природа обделила жабрами, и пускай Чарли и умел надолго задерживать дыхание, но все же резонно боялся забыться и захлебнуться. В общем, да — борьба существ с собственной природой часто была интересна. А Равид, в отличие от многих, еще и не возражал против того, что Чарли, наполовину зарывшись в собственную гору подушек, бесцеремонно его разглядывал. Сидеть на полу оказалось непривычно уютно. Подушки пахли пылью и пряностями, а ковер с накрепко вплетенными чарами источал ровный сильный жар; Чарли уже избавился от жилетки и время от времени испытывал смутное желание пролить на себя чай, чтобы получить повод снять еще и рубашку. Впрочем, после уличного холода было очень приятно погрузиться в это благословенное тепло, и спускаться в собственную выстывшую квартиру совершенно не хотелось. Чарли мысленно наказал себе подсмотреть, что за чары наложены на ковер, и устроить у себя нечто подобное. Впрочем, кроме этого ковра — толстого, шершавого на ощупь, кирпично-красного с хитрым узором, в котором можно было разглядеть то диковинные цветы, то сложные многоугольники — да расшитых подушек ничто не выдавало в облике этой скромной квартирки, что обитатель ее происходил с Ближнего Востока. Весь остальной интерьер ничем не отличался от интерьеров других недорогих апартаментов верхних этажей доходных домов. Простые обои на стенах, когда-то зеленые с тонкими темными полосами, но ныне выцветшие в почти равномерную тусклую желтизну; узкая деревянная кровать, на изголовье и изножье которой резчик не потрудился нанести даже самых простых узоров, и серое шерстяное одеяло на ней; такой же простой, пускай и вместительный на вид, шкаф в углу, в тон ему комод с рассохшимися, плохо подогнанными ящиками, да два кресла с низким столиком у окна. Одно из кресел определенно пустовало уже давным-давно, и его серо-зеленая обивка от пыли стала просто серой. Разве что электрическая лампа под потолком, привешенная, видимо, не так давно, выглядела менее мрачно, чем вся остальная квартирка. Да еще выбивался из общей картины старый, потемневший от времени металлический кувшин, пузатый и с узким высоким горлышком, стоявший в углу у двери. Чарли, стыдясь своих непрошеных россказней о крысах, поначалу отмалчивался и только разглядывал интерьеры, но Равид все же бесцеремонным образом втянул его в разговор. — Так значит, вы королевских кровей? — спросил он практически сразу, как только устроился на подушках с чашкой в руках. Чарли не сразу вспомнил о собственных словах про Озерного короля. — Ну, что вы, — отмахнулся он. — В Нагорье в каждой луже сидит свой король, и наши предки были из таких же. Это, если хотите, наша национальная черта… Он хотел ограничиться этой фразой, но Равид смотрел так внимательно, что Чарли заподозрил в его вопросе искренний интерес. К его стыду, это всегда развязывало ему язык. — Мы ведем род от Гриффита Галламора, и он, по правде сказать, был англичанин, из Озерного края, — помявшись, начал он. — В семье рассказывают, что он был никудышным воякой, да и воевать не хотел, а потому за несколько лет до битвы при Флоддене бежал на север, в Уллапул, и нанялся там пастухом. Там его заприметила дочь Озерного короля из Лох-Ал-а-Халла и возжелала взять в мужья… Женщины нашего клана всегда были своевольны в вопросах брака. — Он прервался, и на ум пришла самая младшая сестра, которой как раз подходил возраст дебюта в свете; при мысли о том, скольким юношам из почтенных семей после знакомства с ней придется лечить расцарапанные лица или хотя бы уязвленное самолюбие, уголок рта сам собой дернулся в улыбке. — От них на Нагорье и пошли Галламоры. Через сто лет у нас появился свой тартан, и сдается мне, мы были первым нечеловеческим семейством, которое удостоили такой чести. Родня из Лох-Ал-а-Халла этим очень гордится. — А почему тогда вы не носите килта?.. — привстав со своего места, неожиданно перебил его Равид. — Я… — Чарли открыл и закрыл рот, отвел глаза и уставился в стену. Пальцы, сжимающие чашку с остывающим чаем, против его желания, дрогнули. Было бы так просто ответить правду, но не давала проклятая — тоже фамильная — гордость. — Мне нет в нем нужды. Люди и так понимают, что я шотландец, когда слышат мой выговор. Он натянуто улыбнулся и скосил глаза на Равида — тот или тактично предпочел оставить его заминку без внимания, или в самом деле не заметил ее. — А вы, Равид? — Чарли поспешил перевести тему, не дожидаясь реакции. — Откуда происходите вы? — Из Галилеи, — просто ответил тот, откинувшись обратно на подушки. — Мы… Я появился на свет в деревушке близ водопада Саар. Ее, должно быть, уже много веков не существует… Равид продолжал рассказывать негромко, напевно; его полуприкрытые ресницы мелко подрагивали, а с губ не сходила тонкая ностальгическая улыбка. Он будто бы грезил наяву; казалось, будто перед его мысленным взором встают все те города и деревни, о которых он рассказывал, ныне стертые с лица Земли. Чарли в жизни не слышал названий, что слетали с языка Равида, и оттого рассказы более напоминали сказки; их хотелось слушать, раскрыв рот, как в детстве. — Мой дедушка... двоюродный дед, он путешественник, — отчего-то осипшим голосом выдавил он, когда Равид замолк, чтобы подлить себе еще чаю, — когда-то он рассказывал мне о Самарканде. Вы были там? Равид взглянул на него как-то странно, словно его губы все еще улыбались, но глаза вмиг погрустнели. — Мне много говорили о его красоте, — ответил он. — Я очень хотел бы, но... Не удалось. — Потому что вас что-то привело сюда, в Англию? — уточнил Чарли. — Неоконченное дело, — просто и кротко сказал Равид, и Чарли тут же пожалел о вопросе: мягкое, расслабленное состояние, в котором пребывал Равид, как будто испарилось, и он ушел в себя. — Дело?.. Дело! — Спохватившись, Чарли потянулся к сброшенной за край ковра жилетке, где в кармане лежали часы. — Боже правый, время к полуночи! А мы ведь не ради чая к вам собирались. — Верно, — словно обращаясь не к нему, глядя затуманенными глазами куда-то вдаль, кивнул Равид и будто бы нехотя приподнялся. Секундой спустя к нему вернулся прежний, серьезный и собранный, вид. Вылезать из подушек не хотелось: Чарли настолько сроднился с ними, что и сам уже, должно быть, пропах незнакомыми пряностями. Ему пришлось со всей строгостью напомнить самому себе, что нужно зачаровывать для Равида амулет, а не валяться на ковре, как падишах, любуясь прекрасным сказителем. — Давайте вашу вещицу, — попросил он, выпрямляясь и усаживаясь по-турецки. — Сперва я наложу чары, а затем закреплю уже на вас, с каплей вашей крови. Вы ведь не возражаете против кровной магии? Равид поднялся — Чарли теперь не видел его лица — и снова, будто неосознанно, потер левое предплечье. — Я вам доверяю, — тихо сказал он и скрылся где-то у Чарли за спиной. У Чарли вдруг похолодело в груди. Только сейчас он осознал то, чего старательно не замечал весь вечер, очарованный лицом и голосом Равида: левое его запястье, не закрытое рукавом, обвивали внахлест кольца старых светлых шрамов. Они уходили и дальше, под рукав; происхождение их оставалось неясным, но наверняка пугающим. Быть может, именно их оставил какой-то другой чернокнижник. «Успокойся, нечисть, — мысленно велел он сам себе. — Он сам тебе расскажет, если захочет. Если заслужишь». Он глубоко вдохнул и закрыл глаза. Под веками разноцветными узорами расцвели пронизывающие комнату чары — ярко-золотистые, вплетенные в ковер, на котором он сидел, и почти незаметные, тусклые на стенах, для удержания тепла. Мягким голубоватым облаком магии был окутан стоящий у дверей кувшин; на границе «поля зрения» свечным огоньком мерцала аура Равида. Потом она приблизилась, почти заслонив собой все прочие магические узоры — и, когда Чарли распахнул глаза, перед ним сидел бесшумно появившийся Равид. В руках он держал тонкое, почти проволочное золотое колечко с хитрым замком, кривую сапожную иглу и глиняную плошку, из которой резко пахло винным спиртом. Колечко — серьгу, очевидно — он протянул Чарли, затем утопил иглу в плошке, а сам устроился напротив, всем видом выражая сосредоточенность. Один из невольных учителей Чарли, эдинбургский колдун Кидуэлл, утверждал, что металлы невосприимчивы к любым заклятиям. Веру его не могли поколебать ни многочисленные исторические свидетельства, ни слова колдунов, что не раз зачаровывали металлические предметы, ни даже проклятое кольцо, которое когда-то оторвало ему два пальца на руке. Тогда Кидуэлл уверял, что кольцо имело в основе своей крохотные неметаллические включения, которые и несли в себе проклятие. Он слушал тогда лекции какого-то естествоиспытателя — то ли Генри, то ли Гатри — и набрался премудростей, очевидно, оттуда. Вопреки верованиям Кидуэлла, на золотую сережку плетение чар ложилось легко, даже как-то охотно. Быть может, оттого, подумалось Чарли, что оно было рассчитано на того же человека… того же инкуба, который сережку и сделал. Он мимолетно взглянул на Равида. Тот сидел напряженно, подобрав колени к груди и сжавшись чуть ли не в клубочек, и не отрывал глаз от пальцев Чарли. Возможно, он тоже был способен видеть незаметные глазу плетения чар; возможно, следил именно за ними, не доверяя Чарли, хоть и сказал обратное парой минут ранее. Впрочем, Чарли бы на его месте тоже не доверял сам себе. Тем более если Равид не любил некромантов и кровную магию. Но какая же магия могла оставить такие яркие шрамы?.. Закончив, Чарли протянул серьгу на раскрытой ладони Равиду. Тот подхватил ее, едва коснувшись пальцами его пальцев, и тоже опустил в плошку со спиртом. — Я когда-то уже носил такую, — сказал он больше самому себе, чем Чарли. — Но так давно... Нам все равно нужна кровь, верно? С этими словами он вытащил сапожную иглу и, коротко поморщившись, проткнул левое крыло носа — так резко, что даже Чарли едва не подпрыгнул. — Прошу вас, не повредите сам себе! — запоздало воскликнул он. — Если вы затронете сосуд или... — Не тревожьтесь, это исключено, — сквозь стиснутые зубы процедил Равид, вдевая серьгу и закручивая замочек. — Что мне делать теперь? — Сядьте ровно и постарайтесь не двигаться, — скомандовал Чарли, поднимаясь. — Можете сесть к стене, так будет удобнее. Равид бросил неуверенный взгляд через плечо, но секунду спустя все же послушно устроился в уже обжитом углу, раздвинув в стороны ворох подушек. Чарли опустился рядом с ним на колени — и только тогда понял, чего же опасался Равид. Он оказался зажат у стены и собирался подставиться под чужие чары, под заклинание на незнакомом языке. — Если вам неудобно, боязно, если вы голодны, скажите сразу, мой хороший, — попросил Чарли. — Я не возьмусь сказать, как ваше нервическое состояние повлияет на амулет, эта сфера пока что мне неподвластна. В следующий миг ему отчего-то показалось, что жар, окружающий их, исходит не от зачарованного ковра, а от Равида; в горле мгновенно пересохло, и захотелось ослабить узел давно снятого шейного платка. — Что вы, — слабо усмехнулся Равид. — Я не голоден. Я весь вечер понемногу тяну из вас силы. Разве вы не заметили? Чарли с сомнением покачал головой. Очевидно, Равид переоценивал свои пиявочные способности. — Мне нужно закрыть глаза? — шепнул Равид, глянув на Чарли сверху вниз. Ресницы у него и вправду были девичьи, пушистые, как кисточка, которой Чарли проверял у своих пациентов роговичный рефлекс. — Нет, что вы, — таким же шепотом ответил он и, аккуратно взяв Равида за подбородок, чуть наклонил его голову. — Просто не двигайтесь. Равид послушался беспрекословно. Он не дернулся, когда Чарли коснулся его носа, подцепляя капельку крови. Приоткрыл рот и задышал мельче и реже, когда Чарли склонился ниже, зачерчивая чары «на живую». Все же прикрыл глаза и вздохнул, когда Чарли уже почти закончил напитывать сережку магией и начал негромко зачитывать нараспев заклинание на гэльском. Чарли не был уверен, читают ли другие чернокнижники заклинания вслух. Его самого научила этому одна деревенская ведьма, у которой он останавливался на постой, возвращаясь из дома в Бирмингем. «Чтоб заклятье крепше легло, вызнай, как зовут того, кого ты заклинаешь, — наставляла она, споро бинтуя коленку соседской девице, заглянувшей за помощью. — Или хотя бы как этот человек себя зовет, кто тебе, доходяге, настояшшее имя скажет. И уже на него и чаруй». В какой-то момент, когда Равид совершенно затих, Чарли с опаской подумал, что гэльское заклятье могло не сработать. Возможно, стоило его начитывать на арамейском или иудейском? Впрочем, оставалось надеяться, что важнее не слова, а магия, вложенная в них. — Вот и все, — пробормотал Чарли, замкнув плетение, и успокаивающе, как ему показалось, провел по скуле Равида. — Я закончил, друг мой, можете переставать бояться. Равид не ответил и даже не шевельнулся. Чарли скользнул рукой от его подбородка к яремной ямке, считая пульс, и вслушался в дыхание. Затем закрыл глаза и вгляделся в ауру — она перестала колебаться, как свечной огонек, и сияла совершенно ровно. Равид совершенно определенно заснул, крепко и безмятежно. Заснул рядом с колдующим некромантом — и был первым существом, способным на это. Возможно, у чар открылся побочный эффект. Возможно, Чарли не учел, что носитель амулета тоже вкладывал свои силы в чары, пусть и невольно — Чарли не мог спросить об этом у госпожи Гвендолин, чье бренное тело уже наверняка таскали мальчишки, привязав веревочкой за хвост. А может, Равид просто устал — такой вариант тоже не стоило отбрасывать. Впрочем, спать на ковре, пусть и в ворохе подушек, было идеей не лучшей, подумал Чарли, поднимаясь на ноги. Не хотелось, чтобы поутру Равид расплачивался за успешно наложенные чары ноющей спиной. А в такой позе, как он уснул — полусидя, неловко опершись на стену и поджав ноги по-турецки — ноющая спина была гарантирована, как, впрочем, и затекшие колени. Давать такому чудесному созданию, как Равид, страдать от затекших коленей было просто бесчеловечно. Чарли вздохнул и подхватил Равида на руки. Тот оказался неожиданно тощим на ощупь — под свободными одеждами это было не так заметно. Положение грозило стать неловким, стоило тому лишь открыть глаза, но нет — сон его был все так же крепок. Усталость взяла свое, решил Чарли, бережно перекладывая Равида на кровать. Он не посмел касаться одежды, но в нерешительности замер рукой над тюрбаном, который Равид так и не снял. По привычке, должно быть — Чарли не помнил, чтобы на востоке мужчинам надлежало прятать голову. Но подозревал, что сон с замотанной головой мог грозить Равиду чуть ли не мигренью, а потому, мысленно испросив у него прощения, взялся за край полотна у затылка. «А вдруг он прячет под тюрбаном рога, — пронеслось в голове. — Или что-то другое, секретное или ценное, что нельзя показывать посторонним?» Но тревога за Равида и любопытство слишком быстро взяли верх над стыдом, и Чарли, мимолетно укорив себя и пообещав так больше не делать, потянул полотно на себя. Мягкая ткань локоть за локтем ложилась ему на колени, и ей, казалось, не было конца. Казалось, у Чарли на коленях лежало полотнище длиной в четверть лиги, а темный кокон тюрбана даже почти не уменьшался в размерах. Подозревая, что не обошлось без магии, Чарли осторожно коснулся его. В тот же миг ему в руки обрушился водопад тяжелых, шелковых на ощупь смоляно-черных волос. Они вились крупными кольцами и буквально текли сквозь пальцы; Чарли крупно вздрогнул, когда по его плечам побежали мурашки. Он осознал вдруг, что в жизни своей не видел ничего подобного и не может подобрать сравнения. Наверное, только на картинах османских или персидских мастеров можно было встретить такие черты, как у Равида, и такие кудри. Это и вправду было сокровище; отчего-то Чарли подумалось, что эти волосы нужно украшать золотом, а не прятать под неказистым полотном. Прикасаться к ним, таким густым и гладким, было до дрожи волнительно. Чарли провел пальцами сверху вниз, будто расчесывая, затем осторожно собрал вместе. По-хорошему такие волосы надлежало заплести в косу, чтобы поутру не вычесывать колтуны; при одной мысли о том, что он мог бы заплетать это богатство, у Чарли приятно потеплело в груди. Но Равид не давал ему разрешения — вдруг у инкубов это действие было запретным или несло какой-то сакральный смысл. Чарли понятия не имел и решил не рисковать; он осторожно свернул волосы жгутом и уложил на простыню возле плеча Равида. Тот лишь шевельнулся едва заметно и вздохнул, не просыпаясь. Лицо его сделалось совершенно безмятежным и казалось теперь еще более девическим с этими ресницами, этим маленьким ртом, этим гладким подбородком… Быть может, Йен не так уж и врал, говоря о прекраснейшем существе на свете. Чарли резко одернул себя и решительно поднялся. Оставаться в комнатах Равида теперь было верхом неприличия, и он, подхватив жилетку и перекинув через локоть пальто, направился к дверям. По пути взгляд его упал на ворох бумаг, лежащих на подоконнике. В основном это были рисунки: простые и сложные узоры, диковинные цветы, которые определенно уже стали или только обещали стать украшениями... силуэты людей, изображенные буквально несколькими резкими штрихами. Нет, не людей даже, а одного человека. На разных набросках он то танцевал, вскидывая руки, то с явным кокетством прижимался к краю листа спиной, то спал, обняв себя руками. Человек носил волосы до пояса и летящие юбки до пят, а рисовать черты лица Равид не утруждался, но Чарли отчего-то совершенно ясно понял, что эти силуэты принадлежали какому-то юноше. С этой мыслью стоило переспать.

***

Равид Чутье вело Равида на третий этаж дома, вдоль слабо освещенного коридора, что казался еще мрачнее из-за потемневшей от времени деревянной обшивки стен. Здесь незримый след Чарли ощущался совершенно ясно: он выходил с лестницы и пролегал строго на полшага левее центра коридора, делал небольшой крюк к висящей на стене лампе — перед внутренним взором она буквально полыхала горьковатым мертвенным светом — и резко обрывался у следующей же двери. По стене вокруг вились едва заметные чары — Равид не сумел опознать их с первого взгляда, но при взгляде на них во рту поселялся металлический привкус, как это бывало от чужой охранной магии. Сегодня с утра он пребывал в смятении сильнее обычного. Раньше он винил в этом бессонницу, долгие ночные бдения и дурные мысли, которые по несколько часов не удавалось беспокоить. Но этим утром Равид проснулся до безобразия хорошо отдохнувшим — и не сразу осознал, отчего оказался в своей постели одетым и со спутавшимися за ночь волосами. Осознав же, схватился за голову. Эяль бы, наверное, сердился на него. О, нет — Эяль бы бушевал, словно шарав, и ругал Равида на чем свет стоит. За то, что заснул при чернокнижнике — даже таком непривычно юном и дружелюбном. За то, что позволил чужому касаться своих волос. За то, что дал чаровать над собой, как будто мало было прошлого... Чар, к слову сказать, не ощущалось вовсе. Кольцо в носу сидело совершенно привычно, как будто Равид и не снимал его никогда, и ранка перестала болеть еще накануне. Возможно, Чарли Галламор сумел сотворить правильное колдовство. Равид опустил глаза, поправил выбивающуюся из-под тюрбана прядь с затылка и постучал. Несколько долгих мгновений из-за двери не доносилось ни звука. Равид успел испугаться, что Чарли уже ушел в мортуарий; затем резонно подумал, что от звуков, идущих изнутри комнаты, защищают наложенные на стену чары. А затем дверь распахнулась; на пару ударов сердца Равид отчего-то забыл, как дышать в человеческом теле. — Равид! Прекрасный друг мой, доброе утро! — Чарли был лохмат больше обычного и одет в одни только брюки. Он заспанно щурился, но улыбался до неприличия широко и обаятельно и снова — снова! — лучился восторгом при виде Равида. — Что такое, я опять вгоняю вас в ступор? Проходите, не стойте в коридоре! Он отступил, легким движением накидывая на плечи рубашку, которую, как оказалось, держал в руках. Равид последовал за ним, старательно глядя исключительно по сторонам. Если он уже поступился правилами приличия и явился сюда без приглашения, не стоило делать собственное положение еще хуже и бессовестно глазеть. Крохотный закуток коридора, весь интерьер которого составляли две двери и лаконичная вешалка для пальто, был совершенно темен; потому, когда Чарли распахнул одну из дверей, серенький предутренний свет, хлынувший оттуда, на миг показался Равиду ослепительно ярким. Он оказался в комнате, которая по площади превосходила всю его квартирку и служила, по всей видимости, разом гостиной, рабочим кабинетом и кухней. Обстановка была простой и добротной, подходящей скорее для благопристойного целителя, чем для злокозненного чернокнижника. Окна и электрическая люстра на потолке давали достаточно света, древесные тона пола и обоев на стенах придавали уюта, а разномастная мебель на удивление хорошо сочеталась друг с другом. Вдоль ближней к двери стены по правую руку было организовано что-то вроде кабинета: у большого окна стоял стол темного дерева с приставленным к нему стулом, возле него громоздился массивный книжный шкаф, а перед ним — полки с разным колдовским содержимым, от человеческой черепушки до склянок с чем-то малопонятным, плавающим в темной жиже. По левую же руку располагалась крохотная кухонька: ростовой шкаф с множеством отделений, служивший также кухонным столиком, небольшой рукомойник с двумя кранами и маленькая, похожая на игрушечную печь. Вся остальная часть комнаты, начиная от камина у дальней стены и заканчивая стоящим почти по центру столом, когда-то, видимо, обеденным, а теперь просто заваленным всевозможными вещами, была отдана под гостиную. К камину были повернуты два симпатичных, уютных на вид кресел с шартрезовой обивкой, и между ними стоял низкий столик; еще одно кресло, до верха спинки заполненное вперемешку одеждой и книгами, было отодвинуто к окну, а из-под сиденья сиротливо выглядывал полураскрытый старый саквояж. Пройдя чуть глубже, Равид с удивлением увидел, что гора вещей на обеденном столе только с одного бока казалась огромной; с другого края стола, того, что был развернут к окну, в ней обнаружилась внушительного размера лакуна, расчищенная, очевидно, под завтрак. В середине ее стояла тарелка дымящейся каши, рядом, наезжая краем на край, блюдце с тостами; вокруг ютились масленка, вазочка с джемом, нетронутое яйцо на подставке и внушительного вида кружка с чаем — завтрак, который входил в стоимость полупансиона у госпожи Либби. — Я прошу прощения, — начал Равид, выровняв дыхание и уставившись на ближайшую полку, в глаза маленькому черепу — видимо, кошачьему. — Вчера мы так и не успели договорить... Не дав окончить предложение, Чарли за локоть потянул Равида к одному из кресел у камина, усадил и вручил чашку чая. — Каши вам не предлагаю, видимо? — уточнил он и, отвернув стул от обеденного стола, устроился на нем и совершенно некультурно — но мило — устроил тарелку прямо к себе на колени. Равид торопливо покачал головой. — Гостеприимностью я похвастаться не могу, к сожалению, но могу заверить, что я весьма рад вас видеть. Надеюсь, вы не станете извиняться за вторжение? Я расстроюсь, если станете. Он сидел полубоком к окну, и кончики его вьющихся каштановых прядей, мягких даже на вид, светились бледными язычками пламени; Равид не сразу нашелся с ответом. — Вчера мы так и не договорились об оплате, — собравшись с духом, сообщил он самым ровным голосом, какого сумел от себя добиться. — Вчера мы так и не проверили, работает ли амулет, — перебил Чарли, умудряясь говорить торопливо, как обычно, и не давиться кашей. — Вдруг я сделал что-то не так, и он работает как приворотный, а не как отворотный? Может, Чарли был прав? Может, именно потому Равид не мог отвести взгляда от его светлых глаз и бессовестно расстегнутой рубашки? — Я обязательно проверю, — откашлялся Равид. — Не уходите от ответа, Чарли. Вы опять откажетесь от золота? — Откажусь, — резко кивнул тот. — Я живу скромно, у меня нет жены, которой я мог бы дарить украшения, и семьи... — Он на мгновение отвел глаза и торопливо затолкал в рот ложку каши. — И семьи, которую нужно обеспечивать. И даже сокровищницы нет. Что прикажете делать с золотом? Хлама у меня, — он кивнул в сторону окна, — и так полно. — Если не золото, что тогда? — внутренне напрягшись, спросил Равид. Мысленно он уже перебирал ценности, что приносил в сокровищницу бывший хозяин: книги?.. древние свитки с рецептами ядов? Верное начертание восьмиугольного Соломонова ключа?.. Чарли пристроил опустевшую тарелку на столик между креслами и облокотился на собственные колени. — Я хотел узнать, знаете ли вы арамейский? — неожиданно серьезно спросил он. Равид приподнял брови и неверяще наклонил голову. — Знаю, — признался он. — И иудейский, и коптский. Немного читаю на греческом и санскрите. А в чем дело? Все-таки Соломонов ключ?.. — Дело в том, — все тем же серьезным голосом продолжил Чарли, глядя прямо в глаза Равиду, — что ко мне в руки попала книга, кажется, на арамейском. Найти книги по черной магии очень сложно, а эта буквально у меня в руках, но я не понимаю ни слова. Может, вы поможете? — Перевести... книгу по черной магии? — уточнил Равид. Он вдруг снова вспомнил, сколько таких книг лежало в сокровищнице, которую ему приходилось охранять. Тяжелые, рукописные, на плотном пергаменте и даже на коже, они так смердели чернейшей магией, что Равид не смел прикасаться к ним… но теперь остро жалел. Вдруг чутье обманывало его? Вдруг к Чарли его тянуло инкубье чутье не из-за заветного перстня, а из-за случайной книги? У него не было иного способа выяснить. — Хорошо, — кивнул он. — Я попробую вам помочь. — Друг мой! — Чарли вскочил на ноги и в следующую секунду, к бесконечному удивлению Равида, упал перед ним на колени и накрыл ладони своими. — Не могу выразить, как я вам благодарен. Хотите, я зачарую для вас еще что-нибудь? Магические светильники для мрачной пещеры, которую вы называете своей мастерской? Скажите, что вам нужно? «Перстень, — уже чуть не воскликнул Равид. — Очень старый золотой перстень, на мужскую руку, с овальным кабошоном рубина, один из крапанов стесан. Больше мне не нужно ничего, поверьте!» — Чарли, Чарли, — сказал он вместо этого, отчаянно вспыхнув. — Не нужно пока, сначала покажите мне книгу. Вдруг на самом деле я не смогу помочь? — Сможете, — уверенно кивнул Чарли и поднялся. — Я приду к вам вечером, позволите? — Конечно, — кивнул Равид, глядя на него снизу вверх. — Я заварю чай и... — Он замялся. — И постараюсь не заснуть. Это была случайность. Чарли усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Равид не успел разобрать — в следующее мгновение Чарли развернулся, чтобы подхватить тарелку. Свет упал на его шею, и Равид похолодел: между воротником рубашки и тонкими завитками волос на затылке мелькнуло синее пятно. — Чарли! — воскликнул он и подскочил, подхватывая юбки. — У вас... К несчастью своему, Равид знал слишком много проклятий, который проявлялись на человеческом теле недобрыми цветными пятнами; излечивать же умел едва ли треть. — У меня — что? — развернулся к нему Чарли. — На шее! — выпалил Равид, делая шаг к нему. — Это... — Ах, это, — рассмеялся Чарли и, к вящему ужасу Равида, вдруг скинул рубашку и повернулся к нему спиной. — Мой беспокойный друг, я ведь в самом деле не совсем... Равид не дослушивал. Он снова едва дышал, но уже не от ужаса — от восхищения. Бледная спина Чарли была испещрена мелкой, гладкой, чуть поблескивающей чешуей чистого бирюзового цвета. Чешуйки начинались у затылка и стекали до самого пояса полосой шириной около ладони; у позвоночника они были ярче всего, а к краям становились бледнее и мельче, практически сливаясь по тону с кожей. Чешуя закрывала лопатки Чарли и усыпала плечи отдельными светлыми брызгами. Не каждый богач и военачальник на памяти Равида носил на себе столько чистейшей бирюзы. Не помня себя, он шагнул ближе и коснулся чешуи самыми кончиками пальцев. Чарли стоял неподвижно и только, кажется, сжимал пальцами рубашку, но ничего не говорил; на лице его тоже не отражалось ни недовольства, ни неприязни. Осмелев, Равид провел по чешуйкам от шеи до лопаток. Они лежали здесь гладко, плотно, и были прохладными, как у только что пойманной рыбы. — Так вот почему... — начал он и осекся: голос отчего-то совершенно осип. — Почему что? — Чарли едва заметно повел плечами и переступил левее — будто подставляясь, отчаянно хотелось думать Равиду. — Почему вы отказываетесь от золота, — выдавил Равид, бездумно водя пальцами вверх-вниз. — Никакие драгоценности не сравнятся с украшением, что вы носите на себе... Он завороженно гладил узорчатые края на границе чешуи и кожи, обводил отдельные бирюзовые крапинки. До смерти хотелось обрамить это сокровище в золото, но... ни одна оправа не сделала бы ему такой чести, как бледная, слоновой кости кожа. — Какие прекрасные глупости вы говорите, друг мой, — глухо пробормотал Чарли. Глаза его были крепко зажмурены, и дышал он мельче, чаще, теперь уже беспрерывно комкая в руках полы скинутой с плеч рубашки. — Нет ничего уникального в этой дряни, любой Галламор имеет что-то подобное. — Молчите, Чарли, молчите! — Равид развернул его к себе за плечо. — О драгоценнейший, как можно хулить такую красоту? Чарли смотрел ему в глаза, часто моргая, и глаза его блестели как-то подозрительно. Совесть кольнула Равида: неужто он сказал нечто оскорбительное? Он убрал ладонь, торопливо спрятал руки за спину. Чарли криво улыбнулся, дернув одним уголком губ, и отвел глаза. — Вам, должно быть, виднее, — шепнул он и вновь накинул на плечи рубашку. — Вы подождете меня? Кажется, я знаю, на ком проверить действие вашего амулета. Равид не раздумывая кивнул и, вновь опустившись в кресло, закрыл глаза. Кончики пальцев все еще покалывало.

***

На улице практически полностью рассвело, и серая утренняя зыбь тумана почти истаяла, обещая вот-вот уступить место колкому морозцу. Но пока очертания домов еще казались нечеткими и черно-белыми, как на выцветшем карандашном рисунке. Только огоньки уличных газовых фонарей, до которых еще не добрался фонарщик, покачивались желтыми светляками в своих стеклянных коробах. — Вы уверены, что это подходящее время и место? — Равид неуверенно огляделся по сторонам, а затем посмотрел на Чарли. Тот стоял, прислонившись к кованому столбу на самом углу Стюарт и Уолфрей, засунув руки в карманы и сдвинув на затылок серую кепку. Если бы не добротное шерстяное пальто, никоим образом не гармонирующее с этим простым головным убором, его можно было бы даже принять за того самого запропастившегося фонарщика, невольно подумалось Равиду. Более того: он, может, знал этого человека не так долго, но уже мог с уверенностью сказать, что, если бы ему вздумалось, он прямо в пальто забрался бы на фонарь и собственноручно прикрутил газ. — Не переживайте, друг мой, — уверил Чарли и улыбнулся — по обыкновению одним уголком рта. — Мадам Беатриче в это время обычно еще у себя в салоне, так что мы ее точно застанем. Все лучше, чем тревожить нашу уважаемую квартирную хозяйку или скрестись по соседям. Равид, все еще сомневаясь, повел плечами и уставился на ближнюю к нему витрину «Гадательного салона госпожи Беатриче», что занимал без малого половину первого этажа доходного дома. Он знал, что подобные заведения имелись в городе в великом множестве — как и двести, и шестьсот, и полторы тысячи лет назад, люди питали особую слабость к предсказаниям будущего, гороскопам и беседам с духами покойных родственников, и им за умеренную плату готовы были услужить как настоящие колдуны, так и обычные трюкачи и обманщики. Сложно было сказать, к кому относилась госпожа Беатриче. Равид, к его стыду, вдруг осознал, что за все время, проведенное в доходном доме, он никогда не встречал ее лично. Была она молодой или старой? Бледной, с напудренными щеками, томными улыбками и пышными шиньонами надо лбом, как те женщины, что приходили к нему в лавку и заказывали украшения на персидский манер? Или остролицей, хищной, закутанной в темные шелка, как злокозненная колдунья, погубившая когда-то бывшего хозяина... и самого Равида тоже? Он решительно тряхнул головой, сбрасывая непрошеные дурные мысли. Мысли о прошлом могли затянуть его в глубокую, опасную топь, выбраться из которой было очень сложно, и потому сейчас не стоило размышлять об ушедшем. — Я даже не уверен, горит ли внутри свет, — пробормотал он, чтобы нарушить молчание, вот-вот грозящее стать неловким. Действительно: крупные, в человеческий рост витрины изнутри были завешены плотными шторами сине-фиолетового цвета, и за ними не удавалось разглядеть, зажжены ли еще лампы. Да и почти черный тканый навес, начинающийся от двери и уходящий за угол, бросал дополнительную тень. — Если хотите... — Чарли отошел от приглянувшегося ему чем-то фонарного столба и как-то внезапно очутился непозволительно близко к Равиду — так, что кончиком носа Равид ощущал чужое теплое дыхание. — Если хотите, мы зайдем к ней. Правда, боюсь, в таком случае с нас возьмут плату за сеанс... Кто их знает, этих гадалок. Идти внутрь не хотелось и Равиду — не по денежным причинам, впрочем. Внутри салона наверняка было так же мрачно, как в пещере или в покоях какого-нибудь чернокнижника — почему-то людей это не столько пугало, сколько ввергало в восторженный трепет. Равид поморщился в ответ на собственные мысли: его, прожившего в каменном мешке без малого полсотни лет, темные таинственные обстановки погружали в тоску. Даже в мортуарий к Чарли он бы больше никогда не совался, благо для встреч можно было найти более освещенные места. — Нет, я согласен подождать, — слабо улыбнулся Равид, мучительно решая, остаться так близко к Чарли или соблюсти нормы вежливости и отступить на шаг. — Просто... Почему именно эта женщина? Почему не подойти к случайному прохожему или не дождаться покупателей в лавке? — Мы ведь с вами хотим чистоты эксперимента? — уточнил Чарли и, не спрашивая разрешения, поправил на Равиде шарф. — По моему опыту, мадам Беатриче подойдет для проверки лучше всего. Она питает слабость к юношам, таким как вы или я... Поверьте, — он вдруг фыркнул, — никто и никогда не посягал на мою честь так часто, как она. Равид недоуменно открыл рот, не зная, что сказать, но секунду спустя заметил краем глаза движение — дверь наконец отворилась. — Ну, как я и думал, — шепнул Чарли, поворачивая голову. — Нам на руку играют чудеса архитектуры: у салона, насколько я знаю, нет прямого выхода в апартаменты, и мадам приходится по-простецки уходить через парадную дверь и подниматься по лестнице. Равид ничего не ответил, а только тоже повернулся ко входу в салон. В первое мгновение он увидел юбки — длинные, темно-синие и богато украшенные бахромой, каковая лучше смотрелась бы на занавесях. Бахрома мерно колыхалась, словно колеблемая ветерком. Следом за юбками в дверях появилась сама мадам Беатриче. Отчего-то она двигалась спиной вперед, довольно сильно согнувшись, и пошатывалась — именно от этого дрожала бахрома. Мадам была высока ростом и худа, пускай по-модному пышные рукава и придавали ее плечам гренадерской ширины. Ее лицо, сухое, рябое и морщинистое, говорило, что возрастом мадам превосходит всех прочих виденных Равидом бирмингемских гадалок. Седые волосы ее были уложены в пышный, но несколько неопрятный узел, дополненный растрепанными локонами с висков. Только спустя долгих пару дюжин секунд Равид, наблюдая за тем, как сосредоточенно мадам цепляется руками в кружевных перчатках за дверь и дверной косяк, осознал: она попросту пьяна. — Мадам Беатриче? — крикнул Чарли, уже будучи на полпути к двери. Подойдя, он коротко поклонился и подставил локоть, за который мадам тут же ухватилась как за дополнительную опору. — Доброго вам утра. Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо. Его голос был столь громким, а тон — вежливым и искренним, что сложно было сказать, издевается он или в самом деле проявляет участие. — Ча-а... — сиплым тоном начала мадам, но конец имени потонул в долгом и совершенно неизящном зевке. — О, можете не отвечать, — снова склонил голову Чарли. — Я вижу, что вы в добром здравии. Вас проводить до входа? Вместо ответа мадам Беатриче вдруг цапнула Чарли за подбородок, дернула на себя и запечатлела на его губах долгий бесстыдный поцелуй. Равид дернулся, не зная, стоит ли уже бежать на выручку или лучше не вмешиваться. Чарли отскочил спустя пару показавшихся Равиду бесконечными секунд; свой локоть из хватки мадам он вырывал с явным трудом. — Вы... ну вот опять, — проскрипел он, безо всякого стеснения вытирая рот рукавом. — Молю вас, дорогая моя, не делайте так больше! Этак я свалюсь мертвецки пьяным прямо к вам под ноги. Кому от этого будет приятно? — Ба-а-алвник, — томным прокуренным басом протянула мадам Беатриче, цепляясь за дверь и кокетливо поглядывая на Чарли. — Пд ноги он... падть вздумл. Карау-у-улит мадм у дверей. Соблзняешь, прлестник? Чарли осторожно отошел от мадам и подхватил Равида под локоть. — Я всего лишь хотел напомнить, что в вашем возрасте пить всю ночь небезопасно. Если будете так продолжать, мне придется заготовить для вас отдельный стол у себя в заведении. — Гто-о-овь, — милостиво согласилась мадам, махнув трясущейся рукой. — Н-нт, не гтовь. Мадм умеет пить. Мадм пила с м-матросами, кгда ты ещ-щ... — Она задумалась, качая головой. — Ещ-щ не рдился. — Может быть, вас все-таки сопроводить до апартаментов? — обеспокоенно вклинился Равид. — Ах да, я вас не представил, — ненатурально спохватился Чарли и потянул Равида вперед. — Мадам Беатриче, разрешите отрекомендовать вам моего друга, господина Саари. Мадам Беатриче вперила в Равида взгляд мутных серых глаз, немного помолчала и изрекла: — Др-ру-уга, знчит, завел. Пр-редал чувства мадм... — Она еще раз зевнула, а затем добавила: — Прекрщай носить дамское плтье, мальчк. А то втяншься и потом будшь жалеть. В этот момент следом из дверей появился невысокий щуплый подросток с лохматыми рыжими волосами и конопатым, как яйцо дикой птицы, лицом. Он торопливо поднырнул под руку мадам и, ногой захлопнув за собой дверь, попытался развернуться, чтобы закрыть ее на замок. — Фрэнсис, ты как раз вовремя, — обрадовался Чарли, и в его голосе Равиду послышалось облегчение. — Поможешь мадам добраться до постели? — Да-а, я же плчу за это жа-а-алвнье, — заносчиво пояснила мадам, пытаясь потрепать Чарли по щеке. — Зах-ходи кмне, прлестник. — А вы ко мне лучше не торопитесь, — поспешно отшагнул Чарли. — Хорошего вам дня, мадам! Равиду, наверное, полагалось также вежливо попрощаться с мадам Беатриче, но он не мог вымолвить ни слова, слишком ошарашенный знакомством; он даже не догадался отойти с дороги, и Чарли пришлось его оттаскивать. Мадам Беатриче и Фрэнсис величаво прошествовали к парадной двери дома, пошатываясь теперь уже вдвоем. — Ну, собственно... вот, — выпалил Чарли, растирая ладони о пальто и глядя на Равида. — Когда мадам выпьет, начинает делать грязные намеки всему живому. Кроме, как видите, вас, Равид. Только в этот момент Равид в полной мере осознал, что все притязания развеселой мадам были направлены только и единственно на Чарли, а ему самому достались лишь полный пьяной укоризны взгляд и странный совет. — То есть... амулет сработал? — все еще недоверчиво шепнул он, глядя то на Чарли, то на дверь. — Конечно, есть вероятность, что мадам тоже не восприимчива к вашим чарам, — приподнял брови Чарли. — Тогда вам остается дополнительно попытать счастья с покупателями в вашей лавке. Если что-то пойдет не так, бегите прямиком ко мне, я вас спрячу. И подумаю, что можно сделать. Равид открыл рот для ответа и тут же захлопнул. В груди его росла непрошибаемая уверенность, что — нет, не нужно проверок, Чарли зачаровал амулет верно, и теперь... И теперь Равид наконец свободен от пугающих его самого чар. Это было странное ощущение. Не казалось, будто сняли с плеч тяжелую ношу, не рождались внутри эфемерные бабочки, не кружилась голова — но в то же время что-то изменилось. Нечто неуловимое. — Я... — Равид посмотрел по сторонам и, страшась самого себя, шагнул к Чарли и обнял его, что было сил сжав руки на его спине. — Я так благодарен вам, о Чарли! Вы... — Всего лишь сделал, что вы просили, — глухим голосом перебил его Чарли. Он стоял неподвижно, плечи его закаменели, будто он... стеснялся объятий? Словно это не он несколько дней назад так невыносимо прекрасно обнимал Равида в мастерской. Возможно, порыв был просто неуместен. Равид отступил, чувствуя, как кровь приливает к щекам уже не от холода, а от стыда. — Простите, — шепнул он. И, чтобы перевести тему, спросил, сам того от себя не ожидая: — Скажите, Чарли, вы не чувствуете, что с мадам Беатриче что-то... не так? Судя по ауре, она не... — Не та, за кого себя выдает, — закончил за него Чарли. Он тут же расслабился, явно обрадованный сменой темы. — О, друг мой, об этом знает всякий, кто умеет вглядываться. Но люди обычно слепы, и это ей на руку. Только не говорите мадам, что догадались о ее секрете. Он покачался с пятки на носок, снова улыбнулся и кивнул головой в сторону Уолфрей-стрит. — Мой милый Равид, как бы ни было приятно с вами беседовать, я вынужден бежать. Вы позволите навестить вас вечером? Я принесу с собой книгу. Ах да. Книга на арамейском, напомнил себе Равид. — Да, конечно, — торопливо кивнул он, прикрывая лицо сползшим шарфом. — Приятного вам дня. — И вам, мой дорогой, и вам! — уже на ходу прокричал Чарли, махнув рукой. Он успел уже скрыться из виду, а Равид все еще стоял на углу, смакуя странное ощущение, зарождающееся в груди. Быть может, это осознание собственной свободы наконец настигло его, а может, причиной послужило нечто иное. Или некто.